Часть 4. Тишина говорит громче
4 июня 2025 г., 17:34
Love is...
молчать на одной кухне так, как не молчишь ни с кем другим.
Съёмки документального фильма “Нежить в истории России: от родовых общин до постиндустриального общества” шли в четвёртый день. Гоша мечтал только о том, чтобы они никогда не начинались. Формально, он был режиссёром проекта — гордым, креативным, “с тонким авторским взглядом на взаимодействие живого и мёртвого в историческом процессе”. По факту — он был вампиром, которого медленно, но стабильно убивал человек по имени Данила Юрьевич. — …и если мы посмотрим на феномен нежити сквозь призму правовой эволюции, — говорил он, глядя в камеру с видом человека, который готов читать лекции даже во сне, — становится очевидным, что… э… нормативное закрепление страха… эм… происходило задолго до… появления формализованных… г-г-государственных структур. Каждое его «г-г-государство» било по нервной системе точечно, как игла вуду. Данила Юрьевич выглядел как бессмертный и страстный поклонник Конституции, а одет был строго, как будто его родила кафедра истории и тут же отправила в пешее эротиское. Худой, всегда с прямой спиной и квадратными очками, увеличивающими его глаза до уровня совы с аспирантской стипендией. Волосы, зачесанные назад, держались как-то неестественно — возможно, на воске, возможно, на уставе университета. Всегда в костюме. Даже сегодня, в двадцать семь градусов жары, он был в тёмно-синем пиджаке, от которого пахло библиотечным клеем и победой на олимпиаде. Идеален. В своей беспощадной скуке. — Ты ведь понимаешь, что он говорит не по-русски? — прошептала Марлена, нависая над плечом Гоши. Марлена Мориэль — актриса, привидение, сестра и по совместительству моральный якорь Гоши. Виноват был он: хотел обратить её в вампира, но слегла перестарался и убил слишком сильно. Но девушка не обижалась. На этот раз зелье сработало отлично, поэтому она была в идеальной физической форме и даже вполне материальна, хотя слегка поблёскивала в особенно тёмных местах павильона. Она выглядела, как кукла эпохи модерна, и двигалась с той грацией, с какой движется только привидение, научившееся снова быть живым: идеальная укладка, фарфоровая кожа, тёмные губы, и уставший, всё понимающий взгляд. Ироничная, быстрая, вечно флиртующая — с камерами, операторами и даже с зеркалом Мирьям. — Он сейчас сказал «стратифицированная модель мифологического страха»… Это вообще что? — продолжила она. — Он откуда? Из ада? Или у него просто аспирантская бессонница навсегда? Гоша не ответил. Он нервно гладил сидящего на плече ворона и смотрел на Данилу Юрьевича, мечтая попасть в альтернативную реальность, где у него глухота, слепота и хронический дефицит терпения. — …следует отметить, — продолжал историк, — что в рамках духовных практик конца XVI века нежить перестаёт быть исключительно объектом запугивания и становится полноценным субъектом культурной коммуникации… — Он только что назвал упыря субъектом, — прошептала Марлена. — Мне страшно. Я больше не уверена, что я — человек. Хотя бы отчасти. — Он называет «субъектом» вообще всё, — мрачно ответил Гоша. — Я уверен, он утром смотрит в чай и говорит: “данная жидкость — субъект моего потребительского выбора”. Паша Третьяков, второй режиссёр, пытался не умереть прямо на площадке. Он сидел у монитора с выражением человека, пережившего три провала подряд и четвёртую попытку слушать про нормативно-ритуальные практики. — Он третий раз пересказал статью, которую сам написал в 2011 году, — прошептал он. — Я проверил. В ней 46 сносок. Я чувствую, как мои собственные мысли заменяются библиографией. — Хочешь, я укушу тебя? — предложила Марлена. — Не поможет, но это будет милосерднее. — Я уже думаю притвориться мёртвым. С такой тематикой никто не увидит подвоха. На экране Данила Юрьевич продолжал свою бесконечную мысль: — …впрочем, в рамках коллективной травмы постинквизиционного сознания, можно выделить три типа обращения к нежити: экзистенциальное, юридико-обрядовое и, эм, фольклорно-профилактическое… Гоша в этот момент начал писать в своём блокноте предсмертное письмо. Содержательно оно было коротким: «Я пытался. Простите. Я не выдержал. Конституция победила». Марлена тем временем сняла с микрофона передающую петлю, подошла к нему и прошептала: — Он правда верит, что юридическая система России обязана упырям периода домостроя? — Он один из них. Я в этом уверен. Если мы доживём до финального титра, я уйду в духовную комну. В дом, где никто не говорит. Данила Юрьевич между тем поправил очки, выпрямился и закончил мысль фразой: — …таким образом, нежить — важная часть… э-э… нормативной… истории… власти. Гоша поднял голову, посмотрел в камеру. — Снято, — сказал он и добавил, — И больше мы никогда это не повторим. Он выключил оборудование, посмотрел на сестру, на Пашу и произнёс, с интонацией исповедующегося: — Если я когда-нибудь скажу, что мне нравится историческая достоверность — напомните мне, что я пережил ЭТО. Паша молча передал ему термос с кровью. Марлена чокнулась с ним пустой чашкой. — За то, что мы всё ещё находимся в реальности, где можно материться, — сказала она. — И за то, что мы не дали ему съесть наши души.***
После съёмок Гоша чувствовал себя как мертвец, над которым провели три парламентских слушания и ни разу не дали проголосовать. Его мозг гудел от фраз типа «институциональный обряд страха». В глазах плыл текст монографии. В компании Фёдора он бродил по району в поисках еды. Вернее — чего-то, что могло бы хотя бы притвориться едой. И наткнулся на кофейню с заманчивой надписью на доске у входа: «Кофе. Кровь. Свежие круассаны» — Моё место, — подумал Гоша. — Место, где никто не цитирует Конституцию. Он заказал кровь с мятой и солью (новинка, но звучала прилично), латте «Венозный рассвет» и плюхнулся на диван у окна, закутавшись в шарф, который пах театром и трижды пролитым глинтвейном. Он успел сделать один глоток. И тут это существо вошло. Стук ботинок. Звякнули цепи. Дверь даже не звякнула — она протестующе стонала, будто знала, кто вошёл. Высокий. Светлые дреды, выкрашенные в такой белый, что, казалось, им можно осветлить карму. Куртка с гигантской нашивкой "Grigrr" — через два “р”, потому что, как он позже объяснил, «одно – не вайб , брат». — Это МОЙ стол, — заявил он, не дойдя даже до стойки. Гоша медленно поднял взгляд. — Прости, но, кажется, ты забыл оставить тут табличку. Или душу. — Я всегда тут сижу. Это моя точка. Здесь вдохновение. Здесь я написал “Брат за брата — волк до гроба”. — Великолепно. Я как раз мечтал услышать классику. — А ты чё такой белый? — Вампир. У нас с пигментом тяжёлые отношения. А ты кто? — Рэпер. Полуоборотень. Полугений. Год назад получил премию «Хрустальный Клык» вообще-то. — Ах да, я слышал. Это когда голосуют только родственники и один заблудившийся ёж? Grigrr подался вперёд. Слишком театрально, будто собирался читать рэп в лицо. — Слышь, а ты дерзкий. Надо тебя в фит. На бэк-вокал. Хочешь, будем вдвоём? “Ночь. Кровь. Я и ты. Паутина любви.” — Это было... угрожающе. И очень сомнительно с музыкальной точки зрения. Ворон Фёдор, до этого сидевший молча на подоконнике, сердито шевельнулся. Его чёрные глаза впились в рэпера, как лазер сканера: “Уровень кринжа зашкаливает.” Grigrr пригляделся: — Крутая птица. У него вайб. — У него опыт. Он видел, как я убирал гроб с балкона. Его не впечатлить. — Слышь, ты мне нравишься. У тебя стиль. Стрёмный, но стиль. Слушай, давай снимем клип. В готике. Ты в чёрном, на фоне замка. Я читаю куплет, ты держишь воронёнка. — Звучит как мой личный ад. Только хуже. Бариста — девушка в свитере с котами — вздохнула: — Только без драк, пожалуйста. У нас последний случай был с сатиром, потом два дня счищали копыта с потолка. — Я не угрожаю, — сказал Гоша. — Я просто покидаю это помещение с остатками здравого смысла. Он встал, забрал поднос и подошёл к двери. Остановился. Посмотрел на Grigrr. — Кстати. У тебя из уха выпал AirPod. Или самооценка. Трудно сказать. Фёдор каркнул в лицо сопернику, как проклятие без перевода, и гордо взлетел на плечо Гоши. Оборотень хмуро пробормотал: — Ещё встретимся, Белоснежка…***
— Я не пойду, — сказал Паша, зарывшись лицом в подушку. — Ты пойдёшь и перестанешь наконец страдать, — ответила Валирика, стоя над ним с видом главной жрицы боевого культа «Подруга, вставай, ты должна снова мучится». — Я вампир. Я страдаю по умолчанию. Это часть функционала. — Ты обещал. Ты сказал: «Если до следующего понедельника никто не появится, я иду на свидание». Я — хранительница договоров. И расписаний. Я уже договорилась. — С кем? — С Максом. Он байкер. Он идеален. Молчит, как твоя совесть, и пахнет, как мечта любого фетишиста на кожаные куртки. У него есть байк и трек «Nothing Else Matters» в душе. — Это звучит как персонаж из снов моего отца. Я не хочу флиртовать с транспортом. — Всё будет хорошо! Максим умеет слушать. — Прекрасно. Я всегда мечтал поговорить с мебелью. Тем не менее, через полчаса Паша стоял у подъезда, переодетый, надушенный, с лёгкой дрожью в душе и мысленным завещанием. Рядом подъехал Макс. На чёрном, блестящем, как демон в полировке, байке. — Привет, — сказал Паша. Макс кивнул. Снял шлем. Пожал руку. Молчал. Диалог пошёл потрясающе. Кафе было милым. Мягкий свет, фоновые песни 2000-х, официантка с глазами человека, который всё видел. Они сели за стол. Макс отодвинул Паше стул. Галантно. Молча. — Эм… классная погода, да? — Угу. — Ты давно водишь? — Да. Пауза. — И… ты всегда такой немногословный? — Иногда — меньше. — Ха… Слушай, я вот недавно пытался пройти кастинг на стендап для нежити. Меня не взяли. Сказали, что я “слишком милый для живых”. Представляешь? — Ага. Паша потянулся к бокалу с водой, пролил. Макс безэмоционально протянул салфетку, как будто он ожидал этого с утра. Его лицо не выражало ничего — ни жалости, ни раздражения, ни намёка на жизнь. Оно было как закрытая дверь. — А ты… ну, кем работаешь? — Сейчас нигде. — А до этого? — Курьер. Потом строил бункеры. — Есть какое-нибудь хобби? — Сон. И замена масла в двигателе. Пауза. Официантка подошла и Макс заказал борщ и говядину. Паша взял кофе и салат. Звук поедания был самым активным в их разговоре. Но Паша честно пытался: — У тебя классная куртка. Это натуральная кожа? — Угу. — Тебе нравится театр? — Немое кино. — А, логично… Наступила тупая тишина, в которой Паша услышал, как тикают часы, моргает неоновая вывеска и официант в углу закатывает глаза. — Знаешь, — неловко выдал он, — если бы это была квест-комната «Свидание с отрешённостью», мы бы уже победили. — Норм, — сказал Макс. — Спасибо. Я пытаюсь. Пауза. Очень долгая. Достаточная, чтобы подумать о бессмертии, мире, вине и куриных крылышках. В конце свидания Макс сам встал, махнул официантке и молча оплатил счёт. — Не надо было, — сказал Паша. — Всё нормально, – это была самая длинная фраза за вечер. — Спасибо. Это было… интересное свидание. — Угу. — Мы… как два облака. Тихие, плотные и вообще-то мимо. Макс кивнул. Предложил руку, вывел из кафе. — Подвезу? — Конечно. Они снова сели на байк. По дороге Паша подумал, что в прошлой жизни он, возможно, оскорбил богов романтики. Шлем давил. Ветер бил по глазам. Волосы залетали в рот. У подъезда Макс поставил байк на подножку, посмотрел в лицо Паше. Молча. Очень серьёзно. — Спасибо, — сказал он. — Ты интересный. — Ага. Ну… удачи тебе. Макс пожал руку — сильно. По-мужски. И уехал в ночь, оставив Пашу в воздухе, полном выхлопа и разочарования.***
Паша пришёл домой в том состоянии, когда хочется залезть в гроб — исключительно ради тишины. Он стянул куртку, скинул ботинки, даже не заметил, как Фёдор на мгновение прыгнул ему на плечо, проверяя на наличие человеческого достоинства. Убедился, что его нет, и улетел обратно на люстру. Паша устало плюхнулся на диван. Гоша сидел на кухне, в свете настольной лампы, с чашкой чая и блокнотом, в котором всё было исписано то сценарием, то проклятьями Данилы Юрьевича. Услышав шаги, сразу поднял голову: — Вернулся. Не под утро и даже целый. — Снаружи — да. А внутри я пустой, горький. И обманутый. Гоша нахмурился: — Я боюсь даже спрашивать. Этот твой красивый хотя бы был? — Внушительно. Всё как надо: рост, ширина, байк, кожанка. Даже ужин оплатил. Пауза. Гоша сделал вид, что просто проверяет воду в чайнике: — Ммм. То есть впечатлил? — Слушай, внешне он, конечно, как из рекламы шампуня для мужчин, но всё остальное — глухое радио. Свидание ужасное. Полное тишины и страха. — Он тебя испугал? — Нет. Просто молчал, как будто ему платят за каждое невысказанное слово. Как будто его наняла сама Пустота, чтобы он её представлял на свиданиях. Гоша фыркнул, потягивая чай: — Кто страшнее: Макс или ворон? — Фёдор хотя бы иногда хмыкает. А этот молчал. Всё свидание. Даже не моргал, по-моему. Сидел и ел борщ так, как будто в нём был весь смысл его жизни. — О-о. Настоящий мачо. — Да! Паша махнул рукой, уставившись в потолок. — Он меня ещё и довёз до дома. Байк, шум, ветер — всё романтично. Гоша отвёл взгляд. — То есть, подвёз. — Ага. Прямо к подъезду. Снял шлем. Пожал руку. И все. — И ты что? — Сказал спасибо и мысленно заказал себе новый мозг. Пауза. Гоша делал вид, что просто размешивает сахар, хотя он его давно не добавляет. — Ну… хорошо, что он тебя довёз. Мог бы и я… если бы ты захотел. Последнюю часть он проглотил, вместе с чайной ложкой горечи. Паша этого не заметил. Он продолжал вещать, лёжа, раскинувшись, как раненая мелодрама: — И как финальный удар… Я сейчас зашёл в кофейню напротив. Решил, ладно, свидание — хлам, но хоть кофе нормальный выпью. — Надежда умирает последней, да? — Ага. Только у бариста она умерла раньше. ОН НАЛИЛ МНЕ ЛАТТЕ. БЕЗ. ПЕНКИ. Гоша улыбнулся. — Без пенки? — БЕЗ! Я смотрю — а там просто… молочная трагедия. Голая, жидкая обида. Я даже не выпил. Просто ушёл. Молча. Как Макс. Фёдор что-то каркнул с люстры, похожее «горе тебе, смертный». Гоша отставил кружку, встал, подошёл, сел рядом. Молчал с минуту. — И ты вернулся, — сказал он. — Конечно. Где же ещё пить безвкусный латте и обсуждать бессмертие? — У нас. Только у нас. Они молчали. Паша покосился на него. Гоша сидел близко, но всё ещё с безопасной дистанцией. Их локти почти касались. — А как у тебя прошёл день? — наконец спросил он в ответ. — Без свиданий? Без байков? — Данила Юрьевич. — Уже все понятно. — Он сказал “юридическая эмансипация нежити в условиях раннекапиталистической модели”. Очень много раз. — Он разговаривает через древнее проклятие? — Думаю, он и есть древнее проклятие. Они засмеялись. Не громко, но искренне. — Знаешь, — вдруг сказал Гоша, — я рад, что ты дома. Их глаза встретились. Не на долго. Не слишком близко. Но они были рядом. И, может, этого было достаточно. Фёдор на люстре вздохнул. Зеркало в прихожей издало мелодичный звук — как будто одобрило. А в остальном всё было как всегда: немного странно, немного бессмысленно — и чертовски по-домашнему.
