Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

запомнить то, что другой забудет.

— Если бы у идиотизма был запах, их квартира благоухала бы чувствами, — заявила Персефона, откидываясь в кресле и поднимая бокал красного. — Они просто два уставших существа, — парировала Валирика, наливая себе. — Один скрывает любовь за драмой, второй — за пенкой. — Один? — приподняла бровь Персефона. — Ты уверена, что только один? — О, не начинай. Я не подписывалась на анализ френдзоны. Просто хочу, чтобы на моём дне рождения был поцелуй и ни одного «мы просто друзья». Они сидели у Валирики дома — на полу, посреди свечей, бокалов, конфет и плейлиста из французского электро-попа и славянской этники. Персефона была, как всегда, идеальна: волосы собраны, глаза подведены, настроение — холодный анализ. Валирика — в спортивных шортах с надписью «Witch, please», босиком, в лёгком угаре от вина и гордости за себя. — Смотри, — сказала Персефона, доставая блокнот. — Я набросала три варианта. Первый — мы подсыпаем Паше вино с отваром откровенности. — Это из твоих готических запасов? — Из Парижа. Стоит, как крыло пегаса, но зато работает. — И что, он сразу такой: «Гоша, я люблю тебя с тех пор, как ты случайно назвал меня “милый” в 1982-м»? — Примерно. Либо блюёт, либо признаётся. В любом случае, динамика. — Так. А если он испугается? Или убежит? — Тогда план “Б”: напоить обоих. Сыграть грустный трек. Создать момент. Уронить свечу — создать мистическую опасность, сближающую сердца. — Как в сериале. Мне нравится. — Или план “В” — мы просто зажимаем их в кладовке. На пару часов. Без телефонов. С вином. И подкастом про романтические ошибки. — Это уже похоже на преступление. — Только если не сработает. Они переглянулись. Обе знали: пора действовать. Пока кто-нибудь из них не решил завести кота вместо отношений. — У меня день рождения через три дня, — тихо сказала Валирика. — И я хочу, чтобы хотя бы один вампир поцеловал не бутылку, а Гошу. Или Пашу. Чтобы произошло хоть что-то, чёрт побери. — Мы всё сделаем, — пообещала Персефона. — Потому что если эта комедия без поцелуев продлится ещё год, я реально уеду в Ватикан отмаливать грехи. — Я дам Паше первый бокал лично. И включу романтический плейлист. Сразу после «Кровь с мятой». Они чокнулись. И за окном повеяло магией, интригой и грядущей романтической катастрофой.

***

— Я выгляжу как персонаж телешоу «Жив ли он — решайте сами». Паша уже третий раз переодевался. Он стоял перед шкафом, на нём были тёмные брюки и футболка с оборванным подолом, а в руках — сиреневая рубашка, на которой блёстки отчаянно цеплялись за остатки достоинства. — Тебе идёт, — сказал Гоша, проходя мимо с уже расстёгнутым жилетом, — если бы ты был героем трагикомедии о неудавшемся свидании. Сам же он выглядел удивительно собранно: тёмный пиджак, чёрная водолазка, строгий, как предчувствие. Чем-то был похож на человека, который всегда знает, где находится ближайшая драма — и умеет её вовремя покинуть. Шкаф в комнате был буквально забит: пиджаки, рубашки, балахоны, плащи, пара мантии, вещмешок с символикой театрального фестиваля 1998 года и один подозрительно пушистый свитер с вышивкой «Ночь — это характер». — Ну почему всё, что я ношу, выглядит так, будто я умер на балу? — простонал Паша, вытягивая один наряд за другим. — Посмотри! Это — слишком длинное. Это — слишком чёрное. Это — слишком траурное, даже для вампира. А вот это... что это вообще? — Это твоё «пальто для драматических входов в книжные магазины». Ты сам его так назвал, — напомнил Гоша, заходя в комнату и поправляя рукав своего пиджака. — И кстати, оно тебе шло. — Я не пойду. Мне нечего надеть. У меня энергетика выброшенного пледа. Мирьям! Я нормально выгляжу? Зеркало молчало и пульсировало багровым светом. Потом появилась надпись: «Ты — эстетическая катастрофа. Но как минимум честная.» — Она сегодня добрее, — хмыкнул Гоша. — Вчера она меня назвала «живым мемом в костюме из чужих ожиданий». Подключение к интернету идёт на пользу. Паша надел рубашку. Снял. Надел снова. — Слушай. Ты выглядишь... ну, как будто знаешь, что делаешь. А я — как будто сбежал с фотосессии для журнала «Гот и Голоден». Может, мне правда не идти? — Может, тебе просто надеть штаны, которые не выглядят как пыль прошлого века? — Это винтаж. Я в них обрёл себя. — А потом потерял. Пока Паша перебирал аксессуары («Этот кулон — слишком кричащий, этот — слишком немой»), Гоша спокойно надевал кольцо на мизинец и поправлял волосы. — У тебя всё выходит, потому что ты драматично красивый, — ворчал Паша. — А у меня всё время вид, как будто я только что проснулся в склепе и не нашёл зубной щётки. Они замолчали. В комнате повисла тишина, которую прервала Мирьям, громко сообщив: «Ты красив. Но только если ты трагедия. В этом случае — шедевр» — Это комплимент? — Это приговор, — сказал Гоша. — Но ты всё равно идёшь. Потому что Валирика нас убьёт. И потом воскресит. И снова убьёт. Паша надел серо-голубой пиджак, посмотрел в зеркало, вздохнул: — Ладно. Пусть я выгляжу как «до» в рекламе перемен, зато хоть с тобой. Ты всё равно отвлечёшь внимание. Все будут смотреть на тебя и думать: “Он точно поёт грустные песни на балконе”. — Так и есть. — Ну, тогда я просто стану твоим фоном. Как несмешной стендап. — Ты будешь идеальным. И, если что, я отвлеку на себя всех, включая лешего, домового и ту ведьму, которая каждый раз мне подмигивает. — Это взаимно, кстати. Я же видел, как ты ей подмигнул в ответ. — Я моргнул. — Так всё и начинается! Паша поправил волосы. Гоша — кольцо. — Мы готовы? — Нет. Но пойдём. И они вышли. Один — как элегантная тень театра. Второй — как уютный хаос под названием «пожалуйста, не спрашивайте, что на мне». Но вместе — они всё равно были идеальны. По-своему.

***

Дом Валирики к полуночи превратился в центр магического хаоса. Паша пил. Сначала аккуратно. Один бокал за другим. Каждое «просто по чуть-чуть» превращалось в философский монолог и новые движения на танцполе, которые можно было бы охарактеризовать как «гибрид вампира в агонии и феи на батуте». На нём был уже третий венок из сушёных трав, подаренный ведьмами. Один упал, второй сгорел, третий держался, как последние остатки здравого смысла. — Это вино пахнет тайной, — говорил Паша кому-то, кто давно ушёл. Он поймал себя в зеркале (не Мирьям, а обычном, но явно не серебряном), посмотрел и сказал: — Ты хорош. Чуть помятый, но честный. Все произходило как в замедленной съемке. Сначала закуски. Потом странный разговор с оборотнем о выборе мяся. Потом помог домовику найти потерянную расческу. И только ближе к часу ночи он снова встретил Валирику. — Вааал! Ты лучшая! У тебя праздник как у богини! Она сияла. Уже сбросила туфли и танцевала босиком. В руках — бокал с чем-то, что слабо светилось. Рядом стоял её новый парень — высокий, в спортивной майке с эмблемой какой-то академии. Кажется, его звали Артариус. Он был оборотень, спортсмен и блогер. Сейчас он вёл прямую трансляцию с подписью: «Witch vibes only». — Пашенька, — сказала Валирика с загадочной улыбкой. — Там Гоша скучает. Он один. Играет в шахматы, бедняга. И знаешь, что он тебе скажет, если ты подойдёшь? — Что? — «Ты опять пьян». — О, это классика! — засмеялся Паша. — Так вот. Иди, поговори с ним. И будь сам собой. Ну, максимально собой. Как можешь. Только не упади. — Обещаю… ничего не обещаю! — он подмигнул и поплыл сквозь толпу.

***

Гоша сидел на широком подоконнике. За ним — свечи, гирлянды, застывшие в воздухе хлопья снега (кто-то, похоже, развлекался заклинанием «Зима в июне»), а под ним — пустая шахматная доска, недопитый бокал и ощущение, что он снова оказался не на той вечеринке, не в том времени и снова — слишком рядом с чем-то, чего не хочет признавать. Он пытался выглядеть спокойно. Получалось. Почти. До тех пор, пока в помещении не появился Паша. Он шёл сквозь толпу медленно, слегка покачиваясь, как лебедь на шампанском. Щёки румяные, глаза блестят, рубашка наполовину расстёгнута. Волосы растрепаны, в руке — бокал, в котором давно уже не вино, а магия в чистом виде. Или что-то хуже. — Гоша-а-а... — пропел он, подходя. Голос растянутый, обволакивающий, почти музыкальный. — Ты тут... прячешься от веселья? — Я тут... прячусь от тебя, — честно ответил тот, не поворачиваясь. Паша сел рядом. Слишком близко. — Валирика сказала, ты скучаешь. А я несу веселье. И вино. И... себя. — Ты... — ...Великолепен, да? Спасибо. Я стараюсь. — Я хотел сказать «пьяный». — Это не исключает великолепия! Он посмотрел на Гошу. Глаза светились. От алкоголя. От огоньков. От всего. Их колени почти соприкоснулись. Запах вина, магии и корицы ударил в нос. — Ты знаешь, — начал Паша, глядя куда-то мимо, — ты пахнешь, как… дом. — Ты пьян, — напомнил Гоша. — Это ничего не меняет. Он повернул голову, теперь их лица были в полоборота друг к другу. — А ты знал, что у тебя красивые руки? — голос у него стал чуть тише. — Что? — Ну да. Такие... руки, которыми можно держать. Или спасать. Или... просто быть рядом. Я сто раз хотел тебе сказать. Гоша молчал. Смотрел на бокал. Не дышал. Паша подался ближе. Наклонился. Накрыл его ладонь своей. — Я не знаю, как это сказать, чтобы ты не убежал, — прошептал он, — но, может быть, если я просто... Он не договорил. Просто поцеловал. Тихо. Нежно. Почти вопросительно. Не как поцелуй, а как воспоминание. Или просьба. Касание губ к губам — мягкое, замирающее. Как будто извиняясь. Гоша застыл. На секунду. На две. Воздух стал плотнее. Вечеринка будто удалилась, как приглушённая музыка из соседней комнаты жизни. Потом он аккуратно отстранился. Не грубо. Просто осторожно. Словно не хотел разбить то, что только-только возникло. — Паша, — сказал он, хрипло. — Хватит. Тот чуть отстранился, глаза округлились, губы дрогнули. Он ничего не сказал — просто опустил взгляд. — Ты завтра ничего не вспомнишь, — сказал Гоша. — А я… всё это уже помню. Он медленно поднялся. Наклонился и взял друга за плечо, почти заботливо. — Пошли. Я не оставлю тебя здесь. Давай не будем делать вид, что ты трезв и адекватен. — Но я… был честен, — едва слышно выдохнул Паша. — Докажи это утром. Тогда и поговорим. Гоша развернулся, оглянулся в зал. — Валирика, спасибо за вечер, — громко сказал он, проходя мимо, — всё было чудесно. Правда. — А ты не останешься? — выкрикнула она из кухни. — Нет. Я ношу на себе алкоголь с клыками, нужно уложить его спать. Он прелестный, но всё ещё идиот. Артариус махнул в знак прощания и крикнул: — Всё в эфире, братан! — Надеюсь, нет, — пробормотал Гоша. Паша послушно шёл сзади, как раскаявшийся щенок, слегка покачиваясь. Он не понимал, что чувствует. Было жарко и страшно. Внутри дрожало что-то очень нежное, слишком личное. Прикоснулся к своим губам, чувствуя, как они горят. И сердце тоже. Улыбнулся глупо. Потому что даже пьяный он знал, с кем он хочет проснуться.

***

Он проснулся от чьего-то прикосновения — мягкого, почти неосязаемого, но реального. Пальцы коснулись плеча, и голос, хриплый, уставший, тихо проговорил: — Эй. Проснись. Утро. Ну, как бы... день уже. Приоткрыл один глаз. Потом второй. Солнечный свет бил в окно под углом, от которого хотелось застонать и снова умереть. Подушка была горячей, лицо — липким, а волосы в беспорядке. Перед ним стоял Гоша. В чёрной водолазке, с чуть влажными волосами, с чашкой в одной руке и таблеткой в другой. — Держи, — протянул он. — Таблетка. И вода. Пей, пока не умер второй раз. — Умер уже, — простонал Паша, с трудом приподнимаясь. — Причём морально. Гоша не улыбнулся. Обычно бы — саркастически, почти ласково. Сейчас — нет. Его лицо было уставшим, как будто он не спал вообще. Или, наоборот, спал слишком много и всё равно не отдохнул. — Как ты? — спросил он. — Плохо. Голову будто окрестили сковородкой. Гоша кивнул. — Завтрак почти готов. Я на кухне. Он вышел, и тишина повисла за ним, как тень. Тёплая, но странная. Неловкая. Паша провёл рукой по лицу, попытался вспомнить вечер — и в голове была только мозаика: светящиеся гирлянды, чьи-то смехи, танец с феей, странный разговор с ковром, вкус вина с корицей… и всё. Потом — туман. Как будто ночь обрезана. Он накинул рубашку, перешагнул через собственную обувь и прошёл на кухню. Гоша стоял у плиты. Яичница дожаривалась на сковороде. Запах масла и зелени — почти домашний. Почти уютный. Паша встал у порога, почесал затылок и неуверенно спросил: — Слушай… а что вообще было вчера? Гоша не повернулся. — В смысле? — Ну, после половины вечера... у меня всё как в дыму. Помню только, как ел какую-то сливочную дрянь и пытался танцевать. Потом… всё размыто. Ты же... был там? Гоша медленно перевернул яичницу. — Был. Тебя Валирика отправила ко мне. — О-о... И как я себя вёл? Он говорил это вроде бы шутливо. Но в голосе звенела неуверенность. И тревога. Гоша поставил сковородку на плиту, выдохнул и всё-таки обернулся. Лицо у него было спокойным. Слишком. — Нормально. Ты был весёлый. — Я не был... слишком?.. — Паша махнул рукой, изображая нечто между истерикой и вальсом. — Нет, — быстро сказал Гоша. — Всё нормально. Просто напился. Как и половина гостей. Он отвернулся, разложил завтрак по тарелкам. Слишком аккуратно. Слишком молча. Паша подошёл ближе. — Я просто... если я сказал что-то не то... — Ничего не случилось, ты ничего не говорил, — прервал его Гоша, не глядя. — Всё было нормально. — Правда? — Конечно. Он улыбнулся. Криво. Как-то... не так. — Завтрак на столе. Я побежал — у меня сегодня ранняя встреча. С актёрами. И режиссёром-людоедом. Возможно, буквально. — Ага... Гоша схватил шарф, ключи, быстро надел куртку. — Не переживай. Всё хорошо, правда. Ешь. Таблетка подействует. Если что — напиши. Он уже был у двери. — Гоша, — позвал Паша. Тот остановился. На секунду. Спиной. — Да? Он хотел сказать что-то. Спросить. Извиниться. Попросить напомнить. Попросить остаться. Но не сказал ничего. — Ничего. Спасибо за завтрак. Гоша кивнул, не оборачиваясь. — Пока. И ушёл. Тихо. Почти без звука. Как будто боялся, что любое движение разобьёт что-то важное. Паша остался один посреди тишины. Он снова сел. Провёл рукой по губам. Что-то было. Что-то... забылось. Фёдор сел напротив. Посмотрел. Кар. — Не начинай, — прошептал Паша и закрыл лицо руками.