Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

когда твой закат красивее, если он рядом.

На кухне пахло зелёным чаем, маслом и неловкостью. Гоша стоял у плиты в серой футболке и широких тёплых штанах. Он не выглядел уставшим — скорее… настороженным. Как человек, который боится открыть холодильник и обнаружить там свои эмоции. Когда в кухню вошёл Паша, он натянуто улыбнулся. — Привет. — Привет, — отозвался Гоша и повернулся к чайнику. Паша выглядел, как и всегда по утрам: растрёпанный, слегка мрачный, с тем взглядом, который обычно у людей, если они всю ночь смотрели в потолок и спорили с невидимым судом. В руках — кружка. В голове — беспорядок. Он сделал пару глотков, потер подбородок и как бы между делом спросил: — Слушай, а ты сегодня вечером свободен? Гоша не сразу ответил. — Не уверен. У меня… встреча. Паша кивнул. Слишком быстро. Слишком легко, чтобы быть правдой. — Ага. Ясно. Хорошо. Просто… думал, может, сходили бы куда. Ну, знаешь — прогуляться, поужинать, не знаю. Как раньше. Гоша кивнул — нейтрально. — Давай позже. Посмотрим, как будет. Посмотрим, как будет. Эти слова — как зонтик с дыркой: вроде прикрытие, а всё равно мокро. Паша отвёл взгляд и сделал вид, что его интересует ложка. Или чашка. Или вообще всё, кроме того, как Гоша в этот момент обернулся за тостами. Внутри было глухо. Как будто кто-то постучал по его грудной клетке, но не дождался ответа. Пока Гоша был занят на кухне, Паша молча сидел за столом и рассматривал на его спину — знакомую до мелочей. Даже изгиб плеча казался домашним. Он всегда замечал странные, глупые вещи: как Гоша морщит нос, когда нюхает чай; как поправляет волосы, когда нервничает. Как слегка улыбается, если Паша матерится особенно изобретательно. Он вспомнил, как они познакомились. Случайно. Прямо на улице, когда Гоша фотографировал капли на стекле, а Паша просто прятался от дождя. Они заговорили. Потом — квартира. Потом — десятки ночей, когда не хотелось спать. И сотни утр, когда не хотелось говорить «доброе». Он вспомнил, как они смеялись на кухне до слёз, споря, кто из них более мёртв. Как Гоша однажды заснул на его плече — и Паша боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Иногда ему казалось, что они — семья. Такая, где никто ничего не называет, но всё ощущается. Обжигает мысль: больше всего сейчас хотелось просто прикоснуться к нему. Неважно как, неважно где. Просто почувствовать его руку в своей, ощутить знакомую текстуру кожи. Обнять крепко-крепко, так, чтобы все тревоги и расстояния растаяли в этом объятии. Но сейчас… сейчас он чувствовал, что что-то уходит. Или уже ушло. Может, это просто утро. Может… просто кто-то другой стал ближе. — Ну, — выдохнул он, — приятного тебе дня. Гоша повернулся и на секунду задержал взгляд на нём. — Тебе тоже. Они улыбнулись друг другу. Неуверенно. Как будто оба пытались вспомнить, кто они вообще друг другу сейчас.

***

Марлена появилась так, как умеют только по-настоящему опасные женщины: В момент, когда ты меньше всего этого ждешь, в образе, от которого хочется отвернуться и одновременно смотреть не отрываясь. Паша шёл домой, медленно, в наушниках, с мыслью зацепить по дороге пирожок и кофе, но его остановил звонок. Гоша. Редкость сама по себе. — Мы с Марленой дома. Хочешь, подходи. Попьём чаю. — …Кто? — машинально спросил Паша. — А, она… мой близкий человек. Названная сестра, можно сказать. Просто заехала ненадолго. Всё нормально. Названная сестра. Прекрасно. Это как «брат во Христе», только с фатальной энергией и магией крови. Он не мог отказать. То есть мог — но не стал. Потому что хотел увидеть. Потому что боялся остаться вне. Потому что тянуло. Всегда тянуло — даже если сам он называл это «дружбой» и «привычкой». Квартира пахла лавандой и чёрным чаем. Марлена сидела на диване нога на ногу, будто всегда там жила. Тёмные волосы убраны в хвост, выразительные и хитрые глаза. Она была из тех, кто умеет выглядеть как произведение искусства даже сидя в пижаме. Но пижамы не было. Было пальто с бархатной отделкой, сапоги, заколка в форме крыла. — О! — воскликнула она, когда Паша вошёл. — Так это и есть твой любимый сосед? Он замер. — Я думала, ты его придумал, — продолжила она, не дождавшись реакции. — Он столько о тебе говорил, что я была уверена, ты его фантазия. Никто столько не говорит про «просто друга». Гоша кашлянул. Паша улыбнулся. Криво. — Да уж. Реальный, к сожалению. Без лицензии на выдумку. — Очаровательный, — кивнула она и пододвинула ему чашку. — Присаживайся. Мы как раз обсуждали бессмертие и пончики. — Мое люимое сочетание, — пробормотал Паша, садясь. Он не знал, что бесит сильнее: то, как Гоша на неё смотрит, или то, что он не смотрит на него совсем. Марлена продолжала говорить — легко, изящно, как будто всё, что она произносит, заранее согласовано с литературным редактором. Она говорила о театре и кино. О каких-то симпозиумах, на которых была. А Паша пил чай и пытался понять, что за чувство растёт в груди. Похоже на ревность. Похоже на страх. Похоже на то, как будто он опять опоздал к важному разговору. — Давно в городе? — спросил он, повернувшись к Марлене. — Несколько недель. Вернулась по делам. Устала от северной Европы и культурной стерильности. Гоша смотрел на неё чуть с теплом. Это раздражало. Нет, бесило. — А ты не говорил, что у тебя есть сестра, — процедил Паша, вгрызаясь в пончик. Но ответила сама девушка: — Можно сказать, он меня и… создал. Почти буквально. Хотел сделать вампиром. Укусил, как следует. Часть своего яда передал. Только вот дозу не рассчитал и всю мою кровь выпил. Она усмехнулась. Гоша опустил глаза. — Я умерла, — сказала Марлена легко, мешая сахар в чашке, — и теперь воскрешаю себя сама. Зелья все ещё работают. Я обиделась сначала, конечно, но простила. Ему было искренне жаль, я видела. Такой милый. Паша моргнул. — Это, конечно, самая душевная семейная история, что я слышал. — Мы как родственники, только интереснее. — И ближе, видимо, — добавил Паша, и сделал вид, что смотрит на часы. Гоша бросил на него взгляд. Быстрый, внимательный. Но не остановил разговор. — Мы… у нас своя история. — Понимаю, — коротко ответил Паша. И, казалось, больше ничего не хотел понимать, — Просто. Ты раньше о ней не говорил. — Ты не спрашивал. И снова — пауза. Почти символическая. — Я просто не знал, что у тебя есть… такие «названные сёстры». С загадочной внешностью и подозрительно плавными движениями. Марлена перегнулась через стол и спросила: — А ты что, ревнуешь,? Он поперхнулся чаем. — Я?.. Нееет. Просто… тяжело переваривать магическую драму до приема пищи. — А я люблю её натощак, — улыбнулась она. — Всегда держит в тонусе. Он смотрел на Гошу. А тот — избегал встречаться глазами. Паша снова сделал глоток и вздохнул, на этот раз молча. Чай был горьким. В голове отчётливо прозвучало: «Ты не спрашивал» Он провёл рукой по лицу. Потом по шее. И прошептал сам себе: — А ты бы рассказал, если бы я спросил?

***

Утро в «Молочном береге» было томным, пахло миндальным молоком, ванильным сиропом и чужими решениями. Кофемашина жужжала, радио мурлыкало плейлист «Lo-Fi для тех, кто не справляется», и даже сахар в контейнере лежал как-то философски. Паша стоял за стойкой с видом человека, который принял свою судьбу и теперь ждёт конца с молочной пеной. Он просто хотел провести свою полноценную смену в кофейне без экзистенциального ужаса. Всё, что ему нужно было — варить кофе и улыбаться. Вполне понятные цели, как у любого бессмертного. Он устал. Не физически — ментально. Психологически. Эмоционально. Эстетически. Паша мечтал об одном: чтобы никто не разговаривал с ним дольше пяти слов. Идеальный диалог выглядел как: «Привет. Латте. Спасибо. Пока». Последние дни тянулись, как резиновая вечность, и всё было будто не в фокусе. Гоша — странный. Мирьям — молчит. Фёдор — осуждает. А сам он просто… не понимал, куда идет и чего хочет. Он почти верил, что сегодня — такой день. Почти. Пока в дверь не вошёл он. По помещению будто пронёсся холодок. Так бывает, когда появляется человек, у которого пиджак идеально выглажен, а выражение лица такое, словно только что вернулся с философского кладбища и сразу пришёл оспаривать конституционный строй через карамельный макиато. Явно созданый для чтения лекций об этике смерти. Он неспешно подошёл к стойке, прижимая к груди блокнот. — Доброе утро, — произнёс он торжественно, подойдя к стойке. Паша напрягся. Он узнал его. Данила Юрьевич. Тот самый душный историк с последнего съёмочного дня. Гоша тогда выглядел как человек, переживший встречу с налоговой, восстание декабристов и три пары права подряд. — Эм… Доброе. Что будете? — Капучино. Без сахара. Температура — стандартная. В условиях правового государства, разумеется. — Конечно. Мы…соблюдаем кофе-демократию. Хотите взять с собой? — с надеждой уточнил Паша. — Пожалуй, присяду. Сегодня я в режиме наблюдения. И, если позволите, хочу понаблюдать за вами. — Мне кажется, это называется сталкинг. — Это называется — культурологическая фиксация. Вы интересны. У вас походка человека, который знает, что бессмертие — это обман, но всё равно влез в ипотеку. Это… притягивает. Паша моргнул. Потом второй раз. Слишком быстро. — Я… ценю такую сложную лесть, — сказал он и сосредоточился на кофемашине, как будто она могла его защитить. — Прекрасно. Так держать, товарищ… Павел? — Данила склонился, вчитываясь в бейджик. Паша механически набирал заказ. — Паша, да. Просто Паша. — Приятно. Знаете, в контексте социокультурной мобилизации вы обладаете весьма выразительной феноменологией. — Простите, что? — Ваш внешний вид — отражение постмодернистского труда. Эстетика усталости. Усталость как акт сопротивления. Очень ценно. Паша поставил чашку. — У нас сегодня акция: в придачу к кофе — психологическая травма. — Вы остроумны, — кивнул Данила. — Острые высказывания — инструмент контркультурной легитимации. Он уселся, разложил блокнот и начал активно что-то записывать. Паша начал тревожно вспоминать молитвы, хотя был крещён в шутку. Метнулся в подсобку, выхватил телефон и резко начал печатать: ПАША: Гоша. ПАША: Гошааа. ПАША: Он здесь. ПАША: И он… он говорит, что я феноменология. ПАША: ПОЧЕМУ ОН ТАК СМОТРИТ ПАША: Я думаю, он меня клеит. Или оценивает как экспонат. ПАША: Или это одно и то же? Ответа не было. Только три печальных серых точки, которые исчезли, как мечты об отдыхе. Паша вернулся за стойку. Данила поднял на него взгляд: — Скажите, вы осознаёте свою роль в метафорической структуре повседневности? — Ну… Да…наверное. — Приятно, что вы внимательны. Не каждый бариста способен на такого рода наблюдение. Это расширяет ваш социальный капитал. Паша физически чувствовал, как сходит с ума. — Я хочу умереть, — пробормотал он в чашку, но в полной тишине зала прозвучало достаточно громко. — Мы все к этому идём. Просто некоторые — через химию молочной пены. Данила сделал глоток. — Превосходно. Как законодательная инициатива. Паша выдохнул. В телефоне — тишина. Внутри — паника. Снаружи — Данила Юрьевич и его правовая пена. Он встал за стойку, достал маркер, и на своей табличке «Паша» приписал: «Уже не Паша. Просто страдающий гражданин»

***

Солнце уже почти скрылось за крышами, оставив небо в оттенках карамели, меди и разбавленной вишни. Закат — густой, насыщенный, с проблесками лилового и медного — тянул небо на юг, и воздух дрожал, как горячее молоко в стакане. Воздух был прохладным, но не зябким — таким, который заставляет надеть худи, но не жалеть о лете. Паша сворачивал к дому, лениво крутя в руках наушники. День был долгим, мысли — тяжелыми. Но когда он завернул за угол и увидел Гошу на скамейке у подъезда, мысли в голове пропали сами собой. Он был в чёрной толстовке и потёртых джинсах, с капюшоном, наполовину прикрывшим голову. В руке держал пластиковую бутылку воды, а взгляд был устремлён туда, где небо разливалось огнём. Паша остановился. Сердце вздрогнуло. Глупо, как от первого снега. Он не знал, что сказать. Хотел развернуться, но ноги сами повели вперёд. — Ты чего тут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Гоша не повернулся. Только чуть сжал пальцами бутылку. — Смотрю. Закат красивый. Паша сел рядом. Немного поодаль. Потом, спустя пару секунд, придвинулся. Совсем чуть-чуть. Чтобы было тепло. Чтобы не касаться, но быть ближе. — Красивый, — повторил он, даже не глядя на небо. — Такое чувство, будто кто-то растянул акварель по мокрой бумаге. Гоша еле заметно усмехнулся. Низко, тихо. — Ты поэт теперь? — Просто… устал. И это красиво. Иногда усталость усиливает чувства, знаешь? — Угу. — Гоша глотнул воды. — Или просто отключает фильтры. Они молчали. Мимо проходил дед с пакетом из «Магнита». Фёдор пролетел над скамейкой, хлопая крыльями, и уселся на спинку. Воздух становился всё прохладнее, вечернее. — Как день? — почти одновременно спросили враз и усмехнулись. Гоша первый уступил: — Ты говори. — У меня этот твой… Данила приходил. В кафе. — Правда? — Гоша приподнял бровь. — И как? — Как лекция по обществознанию в аду. Я серьёзно. Он назвал мою усталость постструктурным протестом. А кофе — трансцендентным актом сопротивления буржуазной эстетике. — Ну… Не соврал. — Я просто хотел умереть. Снова! Он смотрел на меня, как будто я учебник по социологии. В мягкой обложке. Гоша рассмеялся. Тихо. По-настоящему. — Прости, что не ответил. Я был на съёмках с… — он запнулся, — с Марленой. Паша чуть сдвинулся. Немного, но ощутимо. — Ага. — Он старался, чтобы это звучало нейтрально. Не получилось. — Понятно. — Паш. — Голос Гоши был тише. — С ней ничего. Серьёзно. Она… Это было давно. Мы больше как… брат с сестрой. Очень… кровно-условно. Просто у нас своя история. Свои ошибки. Мы не пара. Никогда не были не будем. Паша долго смотрел на носки своих кед. — Ну-ну. У неё волосы как у богини. А у меня — как у студента, пережившего сессию и собственную смерть. — У неё аллергия на клюкву. И еще она до сих пор вспоминает бывшего. Так что ты выигрываешь. Паша не знал, что сказать. Сердце билось чуть громче, чем хотелось бы. Он не поднимал взгляд, но чувствовал, как на него смотрят. Молчание. Закат догорел почти до края. — Знаешь, — тихо сказал Гоша, почти невзначай. — Если бы ты не напился у Валирики… если бы ты помнил, что сказал… многое было бы проще. — Что я сказал? — быстро спросил Паша. Он даже не заметил, как придвинулся ближе. Гоша откинулся на спинку лавки. — Неважно. Ты был пьян. Это всё отменяет. — Скажи. — Нет. — Гош… — Не сейчас, — перебил он. — Пока это будет звучать, как будто я тебя в чём-то обвиняю. А я не хочу. Я просто… не знаю, что делать с тем, что ты не помнишь. Потом. Может быть. Молчание. Потом Гоша протянул руку. Осторожно. Медленно. Сжал. — Давай просто… посидим? — Да. Давай. И они сидели. Молча. Пока небо не потемнело, а фонари не щёлкнули, включая вечер. — Пойдём домой? — спросил Паша, не отпуская его пальцев чужой руки. — Ага. Гоша встал. — …Блин. — Что? — Я же забыл ключи. Сидел тут всё это время, как идиот, в надежде, что ты придёшь. Паша фыркнул. — Романтик чёртов. Мог бы позвонить. — Возможно. — Но ты дождался. — Угу. И они пошли к дому. Всё ещё не пара, но с рукой, которую никто не хотел отпускать.

***

На балконе второго этажа уже давно завяли герани, но расцвела интрига. Там, между антеннами и сушилкой для белья, сидели три бабки — не просто соседки и подруги, а живая редакция женского форума, специализирующаяся на слежке за романтическими недоразумениями и сплетнями. — Они опять! — ппрошептала первая, самая маленькая, в фиолетовом халате и с рыжим пучком на затылке, размахивая бокалом с вином. — Тьфу, сидят, как два подростка в лагере, — фыркнула вторая, сухая блондинка, значительно выше первой. Она по жизни была реалисткой и считала, что «укусить — не значит признаться», – Успокойся, сейчас разольешь все! — АХРЕНЕТЬ! — воскликнула третья, самая громкая. — Он его за руку взял. Он! Я думала, тот зануда первым будет, а этот — хлоп, и ручку! Я ору! Мария, передай мне семечки! Где пульт? Я хочу это пересмотреть, блять! — Тише ты. Они услышат. — Да пусть слышат! Пусть знают, что есть фан-база! Мы, между прочим, за них с первого вечера! Я даже чеснок с коврика убрала! — Это была ты?! — Молчите, бестолочи, — шикнула на них первая бабка, — Сейчас пропустим сцену. Камеру-то не поставили. Всё вслепую смотрим. А я, между прочим, дневник веду! Вот, записала: «7 июня. 21:43. Взгляд. Рука. Тепло. Переход к дому. О-фи-ци-аль-но: роман развивается.» — Позорники, — проворчала вторая. — Сколько лет вместе живут, всё как бабушкина мебель: вроде и рядом, а как ни сядь — скрипит. Раньше проще было — стукнул, укусил, в гроб положил, свадьба. — А я им сегодня над дверью омелу повесла, — самодовольно выдохнула первая, — Для атмосферы. И розмарин в веник вплела — вдруг толкнёт на признание. Снизу хлопнула дверь. Гоша и Паша скрылись в подъезде. Рядом на карнише уселся Фёдор и каркнул, как будто хотел добавить комментарий от авторского коллектива. — Ну вот, — протянула третья бабка мечтательно. — Ушли. Опять ничего не сказали. Но ручку держали. Это уже шаг. — Маленький, — согласилась вторая. — Но стабильный. — Я ставлю, что до конца лета будут целоваться на крыше. Город спал. А великое балконное трио продолжало наблюдать — с огоньком, семечками и святой уверенностью, что эти двое рано или поздно всё поймут.