Нормальные парни, просто без пульса

Love is…

говорить «нахуй иди», но с дрожащими пальцами

Клуб гудел, как огромный улей на адреналине. Пульсирующий свет сливался с битами, басы били по груди, как дефибриллятор. Толпа шумела и переливалась светом — лазеры, прожекторы, блестки, дым. Воздух дрожал от баса, как будто кто-то забыл выключить землетрясение. Сцена полыхала кислотно-розовым, а с потолка капала синтетическая роса. — ОНИ ИДУТ! — визгнула Валирика, хватая Пашу за руку. — Боже, я сейчас рыдать начну, я влюблена в DraKeeei! — Я сломаю себе шею, чтобы он меня заметил, — заявил Паша с такой серьёзностью, будто готовился к самопожертвованию. — Сломай лучше ожидания от жизни, — буркнул Гоша, поднимая ворот пальто. Его лицо выражало чистую апатию. Он стоял у барьера, втиснутый между каким-то готом в блестящей сетке и школьницей, покрытой глиттером с головы до ног и често пытался держаться бодро, но его лицо уже приняло выражение страдальца, вынужденного смотреть перезапуск «Дома-2» под звуки пилы. Ну или человека, которого пригласили на сеанс пыток под видом вечеринки. — Зато мы идём на легенду, детка, — объявила Валирика, выныривая из толпы с сияющими глазами. — Пахнет потом, алкоголем и мечтами старшеклассниц. Я в аду. Это уже меня ломает! — А я считал, это сделала водка и ЕГЭ, — вставил Артариус спокойно. Он, в отличие от Гоши, ничуть не возражал против концерта. У него был вечный дзен — или просто хорошая изоляция наушников. — Кстати, ты всегда так трогательно ненавидишь всё, что радует других, — спокойно продолжил он, наблюдая за световой лентой над сценой. Пока зал набивался людьми, воздух становился вязким, как сироп из энергии. Свет мигал. Гоша зажмурился. «Где Паша, чёрт бы его побрал?» — подумал он. Друг всё ещё не вернулся с напитками. Наверное, сбежал. Оставил. Предал. Бросил одного на растерзание тикток-звёздам. — ГОТОВЬТЕСЬ К ПЛАВЛЕНИЮ МОЗГОВ! — заорал H$NEY, выскочив на сцену. Оборотень. Он был чуть полноват, одет в бесформенную майку и растянутые семейные трусы, которые выглядели так, будто пережили уже не один концерт. Рыжие, кудрявые волосы торчали во все стороны, а голос звучал неприятно — хрипловатый, скрипучий и совсем не заводной. Каждый его жест казался неуклюжим, а улыбка — натянутой. Гоша невольно морщился, когда H$NEY начал читать, чувствуя, как внутри что-то ёжится. «Я тебя встретил и не заметил, Как прошло восемь лет, не было времени летом. А я так хотел просто любить. Как расхотел — так разлюбил.» Гоша поглядывал в сторону, стараясь не обращать внимания, но отвращение росло. — Кто допустил ЭТО к сцене? Кто дал ему права на звук? — Это он ещё “экспериментально мягкий” сегодня, — мрачно кивнул Артариус, — в прошлый раз он пытался читать рэп на китайском . — Как ты думаешь, у него дома есть зеркало, в которое он смотрит и всё ещё не боится себя? — У него дома есть студия и тринадцать зеркал, и каждое в автотюне. Гоша поглядывал в сторону, стараясь не обращать внимания, но отвращение росло. Во втором куплете появился Grigrr. Гоша узнал его сразу — тот самый парень из кофейни, с пирсингом, усмешкой и глазами цвета карамельного льда. Grigrr, в отличие от него, выглядел как звезда андеграунда — белоснежные дреды свободно спадали на плечи, он был одет в шорты и кожаную куртку, надетую на голое тело, откуда виднелись татуировки. Его голос был глубоким и цепляющим, и даже в разогреве звучал уверенно и притягательно. Когда H$NEY снова вступил, его манера читать стала ещё более раздражать «O, baby, а, ты мне не baby, a, Не лезь в постели, а, мы тут не первые, да. O, baby, а, ты мне не baby, a, Не лезь в постели, а, я у тебя не первый, да.» Звучало отвратительно, больше напоминало средневековую пытку. Гоша, уставший, с ухмылкой скрестил руки. И тут Grigrr улыбнулся. — Ооо, стоп, это что?.. Это ты, Белоснежка? Прожектор прошёлся по толпе, зацепил лицо Гоши — бледное, с блестящими волосами и выражением скучающей тоски. — Эй, парень! С кожей как у фарфоровой куклы! Привет, солнышко! Мы виделись, да? Кофейня, взрыв вкуса, сердечко на пенке, эмоции? Гоша непроизвольно улыбнулся. Он поднял руку и махнул ею в воздухе. —У тебя обострение привязанности к мертвенно-бледным? – крикнул он в ответ. — Ты просто как фон моих снов, сладкий и контрастный, — флиртовал Grigrr, спрыгивая со сцены в зал и подходя ближе, — Залетай потом в гримёрку. Поболтаем… о кофе и страсти. Он подмигнул. Гоша закатил глаза. Было немного неловко, но и весело. Толпа одобрительно завыла. К ним подошёл сам H$NEY, уже потный, с поплывшим гримом, и с ухмылкой, будто съел что-то липкое. — Ууу, ты чё, Grigrr, серьёзно хочешь этого мальчика? — протянул он, глядя на Гошу, словно тот был фигуркой из марципана. — Он такой прям… чистенький. Я бы такого тоже…облизал. Не бойся, я не укушу… или укушу, но приятно… Гоша медленно обернулся к нему. Его лицо стало ледяным. — Ты всегда так мерзко разговариваешь или сегодня особый день? — Да я ж пошутил, чё ты… — захихикал H$NEY, но уже начал пятиться. — Ок-ок, ты не в моём вкусе. Гоша холодно посмотрел на него и демонстративно отвернулся. Рэпер фыркнул и отошёл, бурча что-то про «злюку». Grigrr пожал плечами. — У него каждый день особый. У него голова как файл с ошибкой, каждый день – новый. Гоша тихо рассмеялся. В этот момент кто-то протиснулся к ним сквозь плотные ряды, схватил его за руку и развернул к себе. Пахло вином, корицей и яростью. Паша. — Ты чего ржёшь?! — прошипел он, втиснув в руки Гоше пластиковый стакан, — Ты с ним флиртуешь? Ты серьёзно? Это же… это же Grigrr! — Он просто прикололся. Мы знакомы. Он из той кофейни… — Да хоть из гроба! Ты зачем ему улыбаешься? Лицо его было перекошено, уши — ярко-красные. — Чего ж ты не сказал, что с парнем пришёл?– Grigrr скользнул взглядом по Паше. — Ты смотри, друг, уведут так твою принцессу — и глазом не моргнёшь. Таких не оставляют без присмотра. — Принцесса сейчас врежет, — пробормотал в ответ Гоша. Grigrr подмигнул и удалился, раскидывая фанаткам воздушные поцелуи. Валирика и Артариус, стоявшие чуть в стороне, смотрели на это шоу с видом завсегдатаев ночных происшествий. — Ну что, Белоснежка, надеюсь, ты сохранишь невинность до выхода основного хедлайнера? — хихикнула Валирика. — Не уверен, тут столько желания в воздухе, что у меня ботинки запотели, — ответил Гоша, пожав плечами. — Да ладно вам. Просто прикол. Я ему даже кофе не допил. Паша стоял молча. Потом резко выдохнул, будто держал внутри всю химию злости, и повернулся к Гоше. — Нахуй иди. — Чё?.. — Вот знаешь, где нахуй? — ткнул пальцем в воздух. — Вот туда и иди. Прямо сейчас. — Ты что?..Он просто флиртовал, он так со всеми. — Ага. Ты тоже. Паша развернулся и ушёл к бару.

***

Концерт вошёл в разгар, и, к счастью для всех, на сцену наконец-то вышел настоящий артист — DraKeeei. Свет упал на его силуэт и длинные светлые волосы. Зал заорал, завибрировали стены, и на пару минут даже Паша забыл, что он смертельно обижен. Гоша тоже расслабился — он стоял, засунув руки в карманы, и с интересом наблюдал, как любимец молодёжи прыгает по сцене с микрофоном, рассекая воздух. Момент был почти интимный — в зале было темно, в ушах стучала басовая линия, а Паша, совсем рядом, смотрел на него через плечо, будто пытался поймать взгляд. Гоша заметил. — Что с тобой сегодня? — громко спросил он, стараясь перекричать шум толпы. — Да иди ты! — буркнул Паша и отвернулся, чуть-чуть покраснев. — Ну прости, я прикололся. Grigrr — нормальный. А вот H$NEY — это просто… как будто бомжа скрестили с жабой и посадили читать рэп. Блин, я после него просто помыться хочу. «Не бойся, я не укушу… или укушу, но приятно…». Такой мерзкий. Паша вскинул бровь. — А ещё в одних трусах. Причём видно, что они реально одни на все гастроли. — И с амулетом от пота и духами "Чистый подъезд". Жалко, что не работают. Они оба расхохотались, напряжение наконец сползло с плеч, и Гоша, наклонившись, прошептал: — Хочешь… выпьем его? — H$NEY? — переспросил Паша, и глаза его распахнулись. — Ты хочешь, чтобы мы соснули H$NEY? — Немного. За моральное загрязнение этого мира своим присутствием. — И за оскорбление вкуса. С этими словами они покинули танцпол и отправились в за сцену. В закулисье пахло потом, дешёвыми духами и разогретыми хот-догами. Где-то в углу курил костюмер. Паша и Гоша осторожно пробирались между ящиками с аппаратурой, пока не заметили знакомую фигуру, раскинувшуюся на продавленном диване. H$NEY. Он сидел рядом с диваном в одних семейниках и майке с дыркой под мышкой, обняв полуторалитровую бутылку с мутным, подозрительно пузырящимся напитком. Волосы его, рыжие и кудрявые, торчали во все стороны, а глаза были наполовину закрыты. — Я тебя… тябе…, — пробормотал он, не открывая глаз, — люблю… сук… с первого… куплета…. — О, мать моя оборотничья…, — прошептал Паша, — Гош, может, передумаем? Траванемся таким,будем блевать дальше, чем видим. — Ты чё, мы сюда шли три минуты! — ответил Гоша, сжимая кулаки. — За всю лирику. За ‘baby — не baby’. Они подошли ближе. H$NEY завалился на бок, забулькал, проливая жидкость из бутылки прямо себе на грудь, а потом выдал: — Вампиры… кусай… меня, kinky… мне нравится… — Это было «да» или «иди нахер»? — спросил Паша, осторожно наклоняясь. — Это было «я не смогу отказаться, потому что в говно»,— ответил Гоша и уже потянулся к его шее. Паша последовал за ним — почти синхронно. Оба осторожно вонзились. Без удовольствия. Чисто, как медицинская проверка. И сразу же отпрянули. — Фу!— Паша вытер рот. — Ты это почувствовал?! — Словно жевал пепельницу, в которую кто-то вылил пиво и плеснул освежитель воздуха! — У меня язык покрылся коркой! — Это был вкус дешёвого энергетика, пятничного разврата и фисташек из автомата. Я же поклялся больше никогда не пить из общественных оборотней, — простонал Гоша, вытирая рот. — Как будто лизнул тряпку из спортзала. H$NEY тихо хрюкнул, перевернулся на живот и захрапел лицом в ковёр. Пару секунд они просто стояли недовольные. Потом Гоша повернулся к Паше, медленно сказал: — Ладно. В этом плане ты был прав. Он не стоил укуса. Они переглянулись. Несколько секунд молчания, а потом оба разразились тихим, сдержанным смехом. — Ну, романтика. Паша чуть-чуть потянулся к Гоше, будто хотел ещё что-то сказать, но тут же передумал — вместо этого лёгонько толкнул его в плечо. — Пошли обратно, пока никто не заметил, — буркнул он себе под нос, почти неслышно. Гоша услышал, конечно, и ничего не ответил — просто взял Пашу за руку и повёл обратно в зал. Там, где играла музыка, и пахло дымом, и всё было громко, но внутри — было хорошо.

***

Гоше снилось. Сон начинался как воспоминание — будто плёнка в винтажном фильме, чуть дрожащая, с мягким свечением света по краям. Он вновь сидел на диване, как тогда, на дне рождения Валирики. В комнате звучала музыка, смех откуда-то издалека, будто сквозь вату. И вдруг — Паша. Сел рядом. Слишком близко. — Валирика сказала, ты скучаешь. А я несу веселье. И вино. И… себя. — Ты… — …Великолепен, да? Спасибо. Я стараюсь. — Я хотел сказать «пьяный». — Это не исключает великолепия! Он смотрел на Гошу. Глаза — светились. От вина? От гирлянд? От чего-то большего? Колени почти соприкасались. Запах вина, магии и корицы ударил в нос — такой яркий, что Гоша во сне почти вздрогнул. — Ты знаешь, — тихо начал Паша, глядя куда-то мимо, — ты пахнешь, как… дом. — Ты пьян, — напомнил Гоша. — Это ничего не меняет. Поворот головы. Теперь их лица — рядом. Профиль Паши дрожал в мягком свете, как отражение в воде. — А ты знал, что у тебя красивые руки? — голос стал тише, почти трепетный. — Что? — Ну да. Такие… руки, которыми можно держать. Или спасать. Или… просто быть рядом. Я сто раз хотел тебе сказать. Гоша не дышал. Смотрел на бокал. Потом — на руку. Паша коснулся. Накрыл ладонь своей — тепло, настойчиво, как будто боялся, что она исчезнет. — Я не знаю, как это сказать, чтобы ты не убежал, — прошептал он, — но, может быть, если я просто… Поцелуй. Тихий. Как дыхание. Не как поступок, а как просьба. Губы касаются губ. На секунду. Две. Мир замирает. Вечеринка уходит в фон — словно в другой реальности. Музыка глохнет, остаётся только это: руки, дыхание, огонёк между ними. И тогда — что-то меняется. Гоша не отстраняется. Он не делает ни одного резкого движения. Наоборот — остаётся. Его губы слегка дрожат от неожиданности, но он не убегает. Он просто замирает — как будто ждёт, что Паша сделает это снова. И Паша делает. Целует чуть увереннее. Нежно, но глубже. Губы мягкие, чуть влажные от вина. Они движутся медленно, будто проверяют, можно ли так. Можно ли ближе. Можно ли — дальше. Гоша подаётся вперёд. Чуть. Почти неосознанно. Одна рука Паши всё ещё лежит на его ладони, но теперь пальцы скользят вверх по запястью. Ласково, почти извиняюще. Другая рука касается шеи, тыльной стороной пальцев. Паша будто бы изучает его заново — аккуратно, бережно, с трепетом. Губы Паши отрываются на секунду. Он дышит — шумно, нервно, и смотрит в глаза. — Думаешь, я не вижу?.. — шепчет он, голос хрипловатый, интимный. — Не замечаю?.. Пальцы сжимают его руку. — Твои взгляды. Слова. Касания. Как ты замолкаешь, когда я рядом. Как ты смотришь, когда думаешь, что я не вижу. Он касается лбом его лба. Их дыхание сплетается. — Я… — Гоша хочет что-то сказать, но у него пересыхает в горле. — Ну же. — Паша касается его щеки. — Скажи. Скажи мне это. Ты же всегда хотел. Гоша чувствует, как что-то внутри — долго сдерживаемое — ломается. Рассыпается. — Я тебя люблю, — выдыхает он. — Всё это время. Я просто… не знал, как. Паша улыбается. В этой улыбке — столько нежности, что Гоша едва выдерживает. — Я тоже, — тихо отвечает он. — С первого раза. С первого твоего «ты пьян». Может, и раньше. Он накрывает его лицо ладонями. Целует снова — глубже. Теперь уже не как воспоминание, а как желание. Страстное, живое, настоящее. Поцелуй становится ярче, настойчивее. Их тела сближаются — плечи касаются, колени — вместе, дыхание учащается. Руки Паши двигаются по его спине, медленно, будто рисуя карту: от лопаток — ниже, до талии, к пояснице. Гоша дрожит, но не от страха. Он касается Пашиного затылка, запускает пальцы в волосы. Его ладони дрожат, но губы уверенные. Они целуются снова и снова, почти забывая, где находятся. Паша шепчет, уткнувшись ему в шею: — Пойдём. — Куда?.. — Здесь нельзя. Я не хочу… чтобы это было — на виду. Мне нужно быть с тобой. Тихо. По-настоящему. Он берёт его за руку. Ведёт сквозь сон — как сквозь густой туман, в коридор с мягкими тенями, стенами, словно из золы и льна. Гирлянды дрожат в проёмах, и свет — неестественно тёплый. Гоша идёт за ним, не отпуская. Дверь — щелчок. Спальня для гостей. Старая кровать с балдахином, мягкие подушки, полумрак. Паша закрывает за ними дверь, поворачивает ключ. Он оборачивается. — Можно я тебя снова поцелую? — спрашивает, хотя уже знает ответ. — Да, — едва слышно. Гоша прижимается к нему. Его руки сами ложатся на Пашины бока. Тот в ответ гладит по плечам, спускается по рукам, снова касается ладоней. Их лбы соприкасаются. Поцелуй снова медленный. Глубокий. Открытый. Гоша впервые ощущает, как Паша касается его поясницы, чуть сжимает. Он не отступает. Он хочет этого. Он впервые не боится чувствовать — не боится, что его прогонят, высмеют, не поймут. Паша — тёплый. Настоящий. Слишком реальный для сна. И, может быть, именно потому он кажется невозможным. Губы, шея, плечи. Пальцы перебирают ткань рубашки. Их дыхание перемешивается. Шёпот: — Ты у меня есть, — Паша почти не говорит, а дышит в кожу. — Ты у меня был всё это время, и я как идиот не знал, куда деть это чувство. Гоша касается его груди. Чувствует, как бьётся его сердце. Быстро. В унисон с его собственным. Но прежде чем он успевает ответить мир резко гаснет. Как будто кто-то зажал глаза сзади. Как будто плотная тень упала на сознание. И Гоша просыпается. Тяжело дышит. Пот на висках. Сердце стучит — слишком быстро. Комната — чужая. Тёмная. Настоящая. Реальность режет, как холодная вода. Он сидит. Молчит. Сон тает, как дым. Но вкус — остаётся. Слова. Касания. И признание. «Я тебя люблю», — всё ещё звенит у него в ушах. Он закрыл лицо руками. Он не знает, что делать.