Буревестник

Большой зал сиял от тысяч свечей под волшебным потолком, отражающим пасмурное сентябрьское небо. Погода предвещала дождь, но внутри было тепло и многоголосо — ученики перешёптывались, стараясь разглядеть новых учеников, в том числе тех, кто по странному стечению обстоятельств выглядел старше остальных первогодок. Прибывшие с таким блеском студенты по обмену стояли чуть в стороне от строя. Их появление сопровождалось гулом шепота, как порыв ветра по коридорам. Оба были одеты в мантии, но их поза, выражение лиц, даже лёгкий отблеск на взгляде выдавали: они здесь по своей воле — и вряд ли легко поддадутся чужим правилам. — Они же не первогодки? — шепнул Рон, наблюдая за ними с грифиндорского стола. — Очевидно, переводники, — произнесла Гермиона, прищурившись. — Из Кастеллобруше. — Или Дурмстранга, — мрачно добавил Гарри. — Смотри, у той — взгляд как у Снэйпа. Карла в это время лениво скользнула глазами по залу, будто примеряясь. Шляпа на табурете казалась утомлённой, но при виде её лица насторожилась. Даже ткань, казалось, натянулась плотнее. — Карла Нильсдоттир, — громко объявила профессор Макгонагалл. Карла без суеты зашла в центр, села, закинула одну ногу на другую и позволила надеть Шляпу. — Ооо, и кто это у нас? — зашептала Шляпа ей на ухо, едва коснувшись головы. — Ты пахнешь Дурмстрангом, девочка. Амбиции, ум, холодная расчётливость. Мне слышится… — Не вздумай. — Слизерин? — Не хочу париться. Не хочу интриг. Не хочу тянуть чью-то глупую игру. — Ты не из тех, кто хочет сидеть в тени... — Я не хочу играть по чужим правилам. А в Пуффендуе меня все оставят в покое. Я не в настроении быть в центре чего-либо. — Пуффендуй? Ты серьезно? — Абсолютно. Шляпа вздохнула так громко, что, казалось, её услышали за пределами замка. — ПУФФЕНДУЙ! — объявила она с некоторым раздражением. Карла встала, на прощание подмигнула Макгонагалл и отправилась за стол Пуффендуя, где несколько учеников озадаченно похлопали. Декан факультета — профессор Спраут — смотрела на неё с доброй, но слегка растерянной улыбкой. От неё будто никто не ожидал такой девушки. — Что за чёрт... — прошептал Блейз Забини, склоняясь к Драко. — Она серьёзно? — Наверняка задумала что-то, — процедил Малфой. — Она никогда не делает ничего просто так. Следующим вызвали: — Николас Кюри. Он поправил очки и спокойно направился к табурету. Его шаги были уверенными, взгляд — усталым. Он сел, вздохнул и закрыл глаза. Шляпа тут же заговорила: — Ум, рассудительность, ты бы был на вес золота в Когтевране. И, может быть, немного... да, я чувствую и Гриффиндор. — Сделай, как она. Пуффендуй. — Что? — Она мой друг. Лучше уж я буду рядом и буду контролировать последствия её идей. — Ты просишь отправить тебя не туда, где ты засияешь, а туда, где ты нужен? — Ну, а куда деваться. Шляпа, похоже, хотела что-то возразить, но передумала. — ПУФФЕНДУЙ! — объявила она почти примирительно. Пока Николас шёл к столу, Карла похлопала по скамье рядом с собой. — Присматривай, раз уж начал, — прошептала она, и он только покачал головой. Тем временем профессор Флитвик, декан Когтеврана, выглядел слегка озадаченным. Макгонагалл — откровенно недовольной. Профессор Снейп смерил обоих взглядом, в котором читалась ирония, презрение и что-то ещё — как если бы у него отобрали интересную головоломку. — Они же не продержатся там и недели, — пробормотал Малфой. — Карла продержится где угодно, — мрачно ответил Забини. — Вот в чём проблема. А на грифиндорском столе Гермиона хмуро наблюдала за происходящим. — Они странные. — Очень, — согласился Гарри. Рон, впрочем, ничего не сказал. Он смотрел на Карлу, как будто пытался понять, с какого момента она оказалась такой… заметной. Гостиная Пуффендуя пахла мхом, яблоками и чем-то необъяснимо утешительным, как запах пыльной библиотеки в солнечное утро. Жёлтые гобелены покачивались в такт сквозняку, что будто пришёл из подземного сада за стенами. Карла стояла у входа, вполоборота к камину. Тень от багрового пламени пробегала по её лицу — острому, бледному, будто высеченному из известняка. Её глаза были слишком тёмными для столь светлой комнаты, волосы — чёрными, как воронье крыло, взъерошенными, как после ночи на ветру. В ней было что-то от птицы, но не певчей — скорее той, что приносит дурные вести. Она была тощей, угловатой и мрачной, будто возникла из страниц забытой скандинавской саги. Николас стоял рядом, расслабленный и невозмутимый, как будто знал: любой шторм — это просто вода, летящая в лицо. Его спокойствие не было напускным. Он знал, что будет присматривать за ней. И он знал, что лучше, если это будет он, а не кто-то другой. Профессор Спраут закончила свою вдохновенную речь о корнях, прорастающих сквозь любые бури, о том, как каждый в Пуффендуе — как редкое растение, которое цветёт в тени. А потом с широкой, чуть напряжённой улыбкой повернулась к своим новым подопечным. — Добро пожаловать, дети, — сказала она. — Здесь у нас принимают всех, кто готов быть собой. — «Корни и бури» звучит, как название метал-группы, — тихо заметила Карла, окинув взглядом интерьер. — Или культа. — Лучше, чем «шипы и змеи», — отозвался Николас, оглядывая угощения. — Здесь хотя бы никто не подсыплет тебе чего-нибудь в тыквенный сок. Несколько пуффендуйцев переглянулись. Некоторые напряжённо усмехнулись, но большинство просто наблюдали. Они не знали, что делать с этим странным дуэтом. Карла — как живое предсказание несчастья. Николас — как охранник у запретной двери. Они не похожи были на людей, что тянутся к уюту и совместному выращиванию тыкв. Позже Карла устроилась у камина, заварив чай из собственной коллекции трав, которую хранила в потрёпанной коробке с гравировкой на исландском. Она пила его из тонкой керамической чашки, читая книгу по древним рунам вверх ногами — как будто ей было так удобнее. Третьекурсница с каштановыми кудряшками решилась подойти. Она села напротив, сжимая в руках вязаную сумку. — А у вас в Бразилии были духи, которые живут в деревьях? Карла не сразу ответила. Она смотрела на огонь, и пламя отражалось в её глазах. — Нет, — сказала она наконец. — Но я знаю, как вызвать того, кто о них расскажет. Хочешь? Девочка медленно покачала головой и больше в ту ночь к Карле не подходила. Неделю обходила её стороной, пока Карла, устав ждать, не протянула ей подвеску — косточка какао, обвитая ниткой, пахнущей дымом. — Теперь ты под защитой. Почти, — сказала Карла и снова отвернулась к огню. Николас, растянувшийся на кресле поблизости, открыл глаза и хмыкнул: — Надеюсь, ты никого не вызвала. — Пока нет, — ответила Карла. — Но не исключаю. С этого вечера в Пуффендуе к ним относились с почтительной настороженностью. Как к живому эксперименту, который почему-то всё ещё не взорвался. Осень в Хогвартсе наступала со скрипом ступеней, сквозняками в коридорах и туманными утрами, когда даже привидения казались менее прозрачными. За пару недель Карла и Николас стали постоянными фигурами в этой мозаике: странными, не совсем вписывающимися, но почему-то уже привычными, как скол в каменной колонне или пятно от чая на старой карте звёздного неба. Карлу чаще всего можно было увидеть в библиотеках и теплицах. Она говорила мало, но всегда знала, где найти нужное заклинание, нужный ингредиент или нужную причину не идти на урок травологии. Николас вёл себя, как будто ходит по знакомому маршруту: читал на подоконниках, иногда дремал в уголках, куда почти никто не заходил, помогал младшим с домашкой, если к нему подходили — и не разговаривал ни на слово больше, чем нужно. Он редко называл Карлу по имени — чаще “ты” или “эй” — и никогда не отставал от неё больше чем на поворот коридора. Пуффендуйцы поначалу не знали, что с ними делать. Старшекурсники качали головами и говорили, что «ну, может, у них в Дурмстранге так принято», а младшие просто сторонились. Особенно Карлу. Уж слишком она напоминала полузабытую богиню чего-то жутковатого — тонкую, с птицеподобным профилем, будто вырезанную из чернильного пятна. Однажды первокурсник, услышав, как Карла говорит на португальском со своим чайным грибом, побледнел и убежал, оставив дневник на полу. Карла подняла его, полистала, нашла рисунок гномов с подписью "глупые", усмехнулась и аккуратно положила обратно. — Они думают, что ты их ешь, — сообщил Николас, даже не поднимая глаз от книги. — Хорошо, — отозвалась Карла. — Пусть учатся уважать пищевую цепь. Иногда она подыгрывала: внезапно поворачивалась к кому-то в коридоре и спрашивала, не видели ли они её знакомого привидения в виде крысы. Или доставала из-за пазухи моток верёвки и с серьёзным лицом говорила, что идёт собирать сны. Через пару недель это стало частью фольклора — её стали бояться правильно, не как угрозу, а как загадку. А вот Драко Малфой загадками не интересовался. Он был уверен, что знает ответы на все вопросы, особенно если те касаются родословной, манер и “правильного” волшебного происхождения. Карла раздражала его: не из-за маггловского прошлого, не из-за того, что дружила с пуффендуйцами или не сдерживала своих выпадов — а потому что она не реагировала. Он пытался. — У вас в Кастеллобруше, наверное, факультеты называются “Север” и “Севернее”? — бросал он, проходя мимо. Карла даже не оборачивалась. — Нет, — отозвалась она. — Но там учат, как превращать драконов в скунсов. Хочешь заявку подать? В другой раз он попытался язвить о её внешности: — Слушай, Нильсдоттир, ты уверена, что не сбежала из Семьи Блэков? Там как раз не хватало ещё одной безумной тётушки. Карла повернулась и смерила его долгим взглядом. — Приятно, что ты заметил: у нас с Беллатрисой одинаковый стиль. Правда, я — вменяемая. Николас в такие моменты даже не моргал. Он знал, что вмешиваться не нужно — Карла справляется лучше, чем любой дуэлянт. Её оружие — язык и лицо, на котором можно сыграть целую трагедию одним приподнятым уголком губ. Постепенно даже слизеринцы начали оставлять их в покое. Не потому что приняли — а потому что поняли: связываться бессмысленно. А среди пуффендуйцев начали появляться первые союзники. Карле иногда передавали редкие ингредиенты с пометкой “на случай, если снова будешь экспериментировать”. Николасу приносили книги по астрономии, которых не было в школьной библиотеке. Младшие, не решаясь подойти, оставляли у их кресел странные записки, наподобие: “пожалуйста, не превращай нас в жаб”. И хотя Карла ворчала, что это глупости, однажды она повесила такую записку над своей кроватью. Николас только усмехался. Общая гостиная, хоть и славилась теплом и уютом, в этот вечер напоминала скорее птичий рынок — кто-то репетировал чары для предстоящего состязания, кто-то спорил о травах, кто-то просто жевал печенье, сидя прямо на полу. Среди всего этого гудения Карла устроилась в кресле у камина, по-хищному подобрав под себя ноги. На её коленях лежала толстая книга, на страницах которой она рисовала что-то в углу остро заточенным пером. Когда за её спиной прозвучал голос: — Всё ещё калечишь маргиналии? Она не подняла головы. Только усмехнулась — левой щекой, почти незаметно. — Всё ещё считаешь, что это кощунство? Блейз Забини обошёл Драко и остановился чуть сбоку, не садясь, просто опершись плечом о книжный шкаф. Его взгляд скользнул по знакомым очертаниям — та же сутулая осанка, та же привычка носить мантию расстёгнутой, так что внутренняя подкладка выглядывала, как вывернутая шкура. — А ты всё ещё не научилась писать заголовки по прямой, — заметил он с ленивой насмешкой. — Это ты всё ещё не понял, что магия изгибов — основа древних рун, — отозвалась Карла спокойно, но её губы тронула улыбка. — Я экспериментирую с эстетикой. Драко, присевший на подлокотник соседнего кресла, поднял брови, наблюдая за обменом реплик. — Как давно вы знакомы? — спросил он с оттенком удивления, которому он не позволил перерасти в интерес. — С детства, — коротко ответил Блейз, не глядя на него. — Он когда-то уронил на меня флакон с мышьяком, — добавила Карла, перевернув страницу. — Так что можно сказать, у нас крепкая связь. Драко фыркнул, но ответить не успел — Блейз уже сел в соседнее кресло, перекинув ногу через ногу. — И всё-таки, — заметил он чуть тише, — ты стала ещё более… птичьей. Карла наконец оторвалась от книги и посмотрела на него в упор. Тёмные глаза, как всегда, будто видели глубже, чем следовало. — А ты всё ещё забавно говоришь, когда хочешь похвалить, но слишком гордый, чтобы сказать это прямо. Блейз ухмыльнулся. Фоном где-то смеялись пуффендуйцы, кто-то играл в плюй-камни, свистел чайник. Но между ними — Карлой и Блейзом — было нечто совершенно другое: тишина привычности. Тишина, которая не требует слов, чтобы заполнить пространство. И Драко вдруг понял, что в этой тишине он абсолютно лишний.