Буревестник

Они пробились внутрь, когда всё уже дрожало — не от магии, а от страха. Дом отступал, как зверь, который вдруг понял, что ранен, и теперь не знает, убегать ли, или вцепиться в горло. В воздухе пахло озоном и гарью. Пыль висела тяжёлой завесой, свет казался кривым, будто пространство устало и потеряло геометрию. Гарри, прижав руку к стене, прошептал: — Она где-то рядом. Добби, вцепившись в рукав Гермионы, всхлипывал, указывая дрожащим пальцем вперёд: — Мисс Карла… там! Там, где дом поёт изнутри! Николас, несмотря на пепел и резкий привкус магии на языке, двигался первым. Его лицо было белым, как мел, губы сжаты, как будто он держит крик внутри. Рон шёл за ним. Он не чувствовал ног. Только слышал что-то впереди — будто шелест множества голосов, нашёптывающих из всех щелей: «она здесь, она сожгла стены, она треснула воздух». И наконец — зал. Они увидели Карлу. Она стояла посреди круга, весь пол вокруг испещрён тончайшими линиями, как будто магия выжгла в камне древнюю схему. Её руки дрожали, волосы спутались, губы были разорваны кровью — но она стояла. Жива. — Карла! — выдохнул Рон. Она подняла взгляд. Серо-стальные глаза были мутными — между мирами. Как будто она всё ещё не до конца здесь. — Не подходи, — хрипло сказала она. — Ещё не всё… И в этот момент что-то в полу вспыхнуло. — Укройтесь! — рявкнул Николас, бросая заклинание, — Protego Maxima! Всплеск магии сшиб с ног Гарри и Рона. Гермиона отползла назад, добравшись до края круга. Добби, прикрыв уши, пищал от страха. Дом издал последний вздох. И затих. Когда пыль улеглась, Карла всё ещё стояла. Только теперь её трясло. Она сделала шаг — и рухнула бы, если бы Рон не подхватил её. Он упал вместе с ней на колени, прижав к себе. — Тише, всё, тише… — шептал он, не зная, слышит ли она. Она не отвечала. Только слабая рука сжала его мантию. Чуть. Едва ощутимо. Позже они выбрались наружу. Дом расползался за их спинами, теряя форму, как тающий лёд. Он больше не хотел держать никого. Он сдался. И только Драко, стоя на пороге и глядя на распадающиеся залы, произнёс: — Это уже не мой дом. А Блейз, отряхивая рукав, со странным, усталым уважением, пробормотал: — Она выжгла его изнутри. Птица — с огнём в груди. Каменные просторы Хогвартса встретили их не суровостью, а тишиной. Казалось, даже лестницы знали — кто возвращается и в каком состоянии. Рон нёс Карлу на руках. Остальные шли позади. Гарри поглядывал на тёмное лицо Ника, Блейз шагал чуть поодаль — задумчиво, с тем выражением, которое означало: «я не скажу ничего сейчас, но всё понял». Гермиона шла рядом с Драко — по иронии судьбы, на удивление спокойно. Карла не открывала глаз. Голова её покоилась у Рона на плече, дыхание было еле слышным. Она казалась лёгкой — не по весу, а по хрупкости. Рон держал её крепче, чем нужно, и всё равно боялся уронить. Его сердце билось с такой силой, будто хотело вытолкать все слова, которые он не сказал. Она выжила. Конечно, выжила. Карла же. Упрямая, живая, настоящая. Такая… такая... Он не знал, как назвать то, что чувствовал. Но знал точно — она. И он. Как-то связаны. Уже не просто случайно. Не просто шкаф и шёпот. Что-то — большее. В одной из галерей Драко неожиданно обернулся к Гермионе. Они шли вдвоём — на удивление синхронно. — Грейнджер, — сказал он почти спокойно. — Ты всегда была такой… разговорчивой? Гермиона приподняла бровь, но не фыркнула, как обычно. — Ты всегда задаёшь такие нелепые вопросы, Малфой? — Нет. Обычно я просто язвлю. Но сейчас… — он замолчал. — Просто устал. — А я думала, ты не устаёшь, — сказала она, не глядя, и чуть усмехнулась. И в этой тишине между ними было неожиданное… принятие. Без язв. Без привычной войны. А в паре шагов позади шли Гарри, Николас и Блейз. У последнего было лицо, как после свалки с гоблинами. — Хорошо, — начал Гарри. — Мы точно все это видели? Она разделила сознание и произнесла семь заклинаний? — Да, — кивнул Ник. — Шесть невербально. Одно — руническое. Никто в здравом уме так не делает. — А она? — А она не в здравом уме, — мрачно ответил Николас. — Но это её плюс. Большой. Разрушительный. Пугающий. — И дом Малфоев её испугался, — заметил Блейз, задумчиво постукивая пальцем по перилам. — Карла взломала место, которое веками подчинялось одной крови. И вышла оттуда… живой. Это... не шутка. — Ты восхищён? — тихо спросил Гарри. — Нет, — сказал Блейз. — Я её немного боюсь. А значит — уважаю. Они замолчали. Впереди Рон осторожно приоткрыл дверь в лазарет — мадам Помфри, уже предупреждённая, стояла наготове. Но Рон не сразу вошёл. Он посмотрел на Карлу. Она всё ещё спит. Или просто притворяется? Или ей просто… спокойно со мной? Он чувствовал, как её дыхание щекочет ворот мантии, как щекой она почти касается его шеи. И вдруг — страх. Страх, что она проснётся и уйдёт. Что забудет, насколько близко он к ней был. А он... он не забудет. Уже не сможет. — Уизли? — спросила мадам Помфри, бережно принимая девушку. — Всё хорошо? Рон сглотнул, посмотрел ей вслед. — Нет, — сказал он. — Но она будет в порядке. Сумерки окутали коридоры Хогвартса. Сквозь витражи над лестничным пролётом струился бледный лунный свет. В этом освещении лица казались более усталыми, чем на самом деле. Или, может быть, просто такими и были. Гарри сидел, сгорбившись, на подоконнике. Гермиона стояла у перил, сжав в руках рукав мантии. Николас — рядом, молча. Он не любил говорить, когда устал. Но сейчас — слишком многое требовало слов. — Она же… — начала Гермиона и осеклась. — Она правда могла умереть? Николас кивнул. Механически. Ровно. — Не могла. Почти должна была. Там, где она была… ты не поймёшь, пока сам не побываешь. Это было не просто пространство. Это был… характер. Злость. И дом этот хотел её сломать. — Зачем? — Гарри вскинулся. — Она ведь ничего плохого не делала! — Именно потому, — тихо сказал Ник. — Он чувствовал, что она не подчинится. Не склонится. Такие сущности не любят тех, кто слишком живой. Кто умеет думать сам. Гермиона медленно выдохнула: — Она ведь разделила сознание на семь частей. — Да, — кивнул Николас. — И могла не собрать обратно. Это всё равно что… разорвать нить и потом сшить её из воздуха. Без иглы. Без рук. Гарри молчал. Смотрел на собственные ладони. Потом поднял взгляд: — Она знала, на что шла? Ник посмотрел в сторону. Прислонился к стене, как будто это его единственный якорь. — Карла… всегда знает. Вот только она считает, что если риск оправдан, то он не считается. А боль — цена. Иногда даже валюта. Ты не представляешь, сколько раз я её вытаскивал. Иногда — физически. Иногда — из самой себя. Гермиона шепнула: — А в этот раз? — В этот раз вы её вытащили, — сказал он. — Все вместе. Рон… он был якорем. Дом не смог её удержать, потому что Рон был рядом. Гарри с Гермионой переглянулись. — Он её любит, — сказала Гермиона. — А она? — спросил Гарри. — Карла? — Ник ухмыльнулся криво. — Она чувствует. Но любовь для неё — не событие. Это как… научная гипотеза. Её надо проверить. Измерить. И только потом признать. Или опровергнуть. — Значит, всё ещё может быть? — тихо спросил Гарри. — Всё может быть, — сказал Николас. — Только не рассчитывай, что она скажет это первой. Или вторым. Или третьим. Она не живёт по этим законам. Они замолчали. Где-то вдали часы Хогвартса пробили десять. Каменные стены дышали прошлым, а воздух — всё ещё отдавало пеплом и магией. Гермиона вздохнула: — Когда-нибудь, я напишу книгу о ней. — Позови корректоров, — буркнул Николас. — У неё слишком много сносок. — А ты? — спросил Гарри. — Почему ты всё ещё рядом? Ник посмотрел на него, как на ребёнка, которому объясняют, почему луна не падает на землю. — Потому что кто-то должен быть рядом, если она однажды всё-таки сломается.