Сквозь ветер

Гостиная Слизерина была погружена в полумрак — не из-за времени суток, а потому что даже днём её охраняли тяжёлые изумрудные шторы, а свет, пробивающийся сквозь зелёную гладь озера, был мутным, глубоким, как вино, пролившееся на тёмную скатерть. Огонь в камине потрескивал, отражаясь в лакированных панелях стен. Над ним, в бронзовой оправе, повис портрет некой важной дамы, с выражением презрения, столь стойким, что даже во сне она морщила нос. В углу у шахматного стола сидел Пьюси, не шевелясь. Он словно сросся с креслом — тёмным, с резными подлокотниками, — а в руке держал перо, которое не двигалось уже полчаса. Он смотрел в огонь, не видя его, уставившись в пламя с какой-то застывшей сосредоточенностью. Перед ним лежал лист пергамента — девственно чистый, несмотря на изогнутое перо и открытое чернильницу. — Маркус, — голос Терезы разрезал комнату, как острый нож. Плотный, сердитый, живой. Он оторвался от книги и поднял на неё уставший взгляд. Вейзи стояла посреди комнаты, руки на бёдрах, рыжие волосы — в беспорядке, губы плотно сжаты. — Я не хочу говорить, Тереза, — резко бросил он и вновь уткнулся в исписанный свиток. — У меня стратегия. — А у нас разваливается команда, — отчеканила она. — Ты игнорируешь это? — Нет. Я просто решаю это по-своему, — он не смотрел на неё. — По-своему? — фыркнула она. — Ты убрал Элиру, как будто она просто… пешка. Она была в больничном крыле, не на каникулах. Тебе вообще важно, что с ней? Он поднял глаза, и на мгновение в них промелькнула что-то острое. — Она была вне игры. Я не мог держать место пустым, Вейзи. — Это не повод просто забыть о ней, — бросила Тереза. — Ты думаешь, она не слышит, как мы тренируемся? Как ты делаешь ставки, кого взять в старт? Ты хоть знаешь, как она на это реагирует? Маркус встал, свиток соскользнул на пол. — А ты знаешь, как я на это реагирую? — проговорил он глухо. — Я каждый чёртов вечер думаю, что если она не восстановится? Что если она сломается окончательно? Ты думаешь, мне плевать? — Думаю, ты слишком боишься показать, что тебе не плевать, — резко сказала Тереза. — Она ушла от нас, потому что не чувствовала, что важна. А ты… ты молчал. Всегда молчишь. Как будто это не твоя команда. Он отвернулся. — Это моя команда, и я делаю, что должен, — сдержанно сказал он. — Ты делаешь вид, что её не было, — отрезала она. Пауза повисла тяжёлая, как цепь. Пьюси, всё это время сидевший молча, поднял глаза. Его лицо было как маска — сдержанное, невозмутимое. Но взгляд был тёмным, затянутым чем-то тяжёлым. — Она ушла не потому, что ты её заменил, — тихо сказал он. — Она ушла, потому что перестала верить, что для нас что-то значит. Тишина. Вейзи повернулась к нему. — А ты чего молчал, Пьюси? — Потому что боялся сказать что-то неправильно, — сказал он. — Потому что если бы я сказал, что скучаю по ней — это бы прозвучало, как слабость. А если бы сказал, что злюсь, — это бы прозвучало, как предательство. Он опустил глаза. — А теперь, боюсь, уже поздно. Тереза тяжело выдохнула. — Нет. Пока она ещё здесь — не поздно. Она посмотрела на обоих — на Пьюси, на Флинта. Словно вызывала к их лучшей части. Или к совести. — Я скажу тебе, Маркус: ты можешь быть капитаном, но ты не бессмертный. И если ты потеряешь Розье — ты потеряешь не только охотника. Ты потеряешь ту часть команды, которую невозможно заменить даже двадцатью Терезами Вейзи. Маркус долго молчал. Потом устало сел обратно, сжав руки в замок. — Я знаю, — тихо сказал он. — Знаю. Тереза повернулась к выходу. Но перед тем, как исчезнуть за аркой, она обернулась: — Она — не слабая. И не сломанная. Но ты сломаешь её, если и дальше будешь молчать. А может, уже… Но она не договорила. Лишь развернулась и ушла, её шаги отдалялись по лестнице, где резонировал каждый звук — словно стены Слизерина тоже вслушивались.