Сквозь ветер

Когда шаги Терезы стихли, а Маркус ушёл вглубь спальни, гостиная осталась почти пустой. Только кресло, огонь и Пьюси. Огонь трещал, в углях плясали фигуры — рыбы, птицы, возможно, даже метлы — и всё это напоминало об играх, в которых он участвовал, о тех, которые смотрел, и о той, на которую теперь не знал, сможет ли смотреть без неё. Он остался сидеть, не двигаясь, не вытирая чернил, расплывшихся на пальцах. Ладони пахли пылью и пергаментом. Привычно. Слишком привычно. “Ты боишься сказать ей, что скучаешь.” Эти слова эхом гуляли в голове. Он опустил взгляд. На коленях всё ещё лежал лист, на котором он пытался написать письмо. Безуспешно. Он не знал, что в нём должно быть. “Прости”? “Ты нужна нам”? “Я не сказал тебе всего тогда, в крыле”? Было бы проще, если бы можно было просто сказать: “Я не умею говорить о чувствах, потому что у нас в семье это не принято. Потому что в Слизерине за это сдирают кожу словами и насмешками. Потому что я привык защищаться молчанием.” Но Элира… она никогда не спрашивала с него открытых признаний. Она просто смотрела. И он чувствовал: она знает. Видит его. А потом перестала. Он вспомнил, как однажды, на тренировке, она свалилась с метлы — не сильно, просто неудачно поймала мяч. И прежде, чем кто-либо успел подлететь, она поднялась, отряхнулась и махнула рукой: “Жива. Не нойте.” И вся команда, даже Маркус, хмыкнула с уважением. Она не ломалась. Даже если внутри было трещинами. “А что, если теперь внутри всё развалилось?” Он поморщился. От этого мысли стали особенно громкими. Ты ведь мог пойти в больничное крыло. Мог принести ей шоколадную лягушку. Мог сказать: «Без тебя всё не то». Но ты выбрал молчание. Опять. Потому что это безопасно. Он откинулся в кресле. Кожа заскрипела под ним. Пламя отражалось в стекле бокала, забытого кем-то на каминной полке. Всё выглядело театрально — как будто он актёр, и сцена ждёт, когда он наконец сыграет свою роль. Но роли он не знал. Он знал только, что скучает по ней. По её молчанию. По её взгляду через плечо. По её тому едкому, немного надменному хмыканью, которое она выдавала, когда Тереза говорила глупости. По тому, как она держала метлу — не как инструмент, а как оружие. По тому, как она сидела на трибуне, обняв колени, и слушала Маркуса с видом, будто уже знает, как сделать лучше. Он вдруг понял, что боится возвращения её в команду. Потому что теперь — теперь — ей придётся возвращаться через боль. Через предательство. Через разочарование. А он, Эдриан, будет среди тех, кто её предал “И ты даже не сделал попытки бороться за неё.” Он сжал пальцы в кулак. Он вспоминал, как она спала в госпитале. Как лежала, повернувшись к стене, и не ответила, когда он всё-таки пришёл. Он сидел там, на деревянном стуле, час. Просто ждал. Надеялся, что она проснется. Скажет что-нибудь. Хрипло. Осуждающе. Всё равно как. Но она дремала. И он ушёл. Он поднялся, тяжело, будто кресло приковало его. Подошёл к камину. Взял перо. Потом — письмо. Посмотрел на белую поверхность. А затем скомкал его, бросив в огонь. — Слишком поздно для писем, — пробормотал он. Он стоял, глядя, как пергамент горит, сжимаясь в чёрный клочок. Словно все его чувства сгорели вместе с ним. И всё же… в груди была не пустота, а глухой гул. Как перед грозой. Он не знал, что скажет, когда увидит её. Но знал: он больше не сможет молчать.