Тропа, Выбранная в Забвении

Глава 3 Трост. По прошествии нескольких тягостных недель. Минуло уж несколько томительных недель с того самого дня, как пала Стена Мария, и холодное дыхание Рока, казалось, коснулось каждого. Прибывшие из разорённой Шиганшины, эти новые парии общества, гнули спины на полях, не столько ради хлеба, сколько в тщетной попытке заглушить работой въевшийся в душу ужас давящей неизвестности. Государство, впрочем, активно поддерживало и даже пыталось лепить «национальных героев» из тех, кто помогал поддерживать подобие порядка во время эвакуации – жест, встречаемый в народе с глухим ропотом и затаённой усмешкой. Но в обществе, этом бурлящем котле страстей и мелких дрязг, вновь закипало глухое брожение, ибо пустой желудок – первый подстрекатель к смуте. Слухи, один другого страшнее, точно ядовитые змеи, расползались по самым тёмным углам: то шептали о грядущей бойне за стенами, куда, дескать, погонят лишние рты на верную, почти желанную для иных, гибель, то пророчили голод, такой, что брат пойдёт на брата, и всякая человечность обратится в прах… — Армин, скажи, что ждёт нас впереди, а? Не знаешь случаем? — вопрошал Эрен, и в голосе его звучало то искреннее, почти детское любопытство, что так странно сочеталось с пережитым им кошмаром. Армин, доселе созерцавший комья свежевспаханной земли с видом человека, решающего в уме некую мучительную теорему, поднял на друга свои светлые, но уже подёрнутые тенью прожитого глаза. — Точно не знаю, Эрен, ох, как не знаю, — и в голосе его прозвучала та интеллигентская тоска, что предвещает скорее беду, нежели утешение. — И не в знании тут дело, а в предчувствии. Сердце, оно ведь вещун, хоть и не всегда понятный. Главное, чтобы не дошло до крайности, до бунта. Нам ведь тогда, помнишь, почти чудом удалось избегнуть худшего, когда тот Фридрих, утихомирил толпу. — Да уж... Тяжело нам придётся... — с тоской выдохнул Эрен, словно уже нёс на себе крест всех будущих страданий. — Ты так говоришь, будто мы и без того не вкалываем на этих проклятых полях по четырнадцати часов кряду, — не то с укором, не то с какой-то затаённой болью отозвался Армин. — Оставь, — отмахнулся Эрен. — И так тяжело. Лучше скажи вот что: о Микасе не слыхал ли чего? — О ней? Нет, Эрен, ни словечка. С тех пор как нас разделили по этому нелепому принципу – мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, – словно в воду канула. — Чёрт… несчастье какое-то… Лишь бы, только бы с ней всё было в порядке… — Успокойся, с ней всё в порядке, — Армин, превозмогая собственную неловкость, чуть приобнял друга за плечо, стараясь говорить как можно увереннее, и в этом жесте было столько братской, почти отчаянной нежности. — Микаса… она ведь сильная, ты же знаешь. В ней есть такой стержень… такая воля… Она непременно выжила. Я почти… да, я верю в это. — Спасибо тебе… правда, спасибо, — прошептал Эрен, и ком подступил к горлу. Мысль о том, что с Микасой, с его единственной Микасой, могло случиться непоправимое, подкашивала его, вынимала душу. Армину тоже было несладко, ох, как несладко, но он, этот тихий, задумчивый мальчик, как-то держался, даже после того, как до него дошла страшная весть о деде, погибшем в том ужасном дне… Часов в семь вечера, когда солнце уж клонилось к закату, окрашивая небо в тревожно-кровавые тона, явился к ним проверяющий, некто Касий. Человек сей был из тех, о ком говорят «никому не родня, никому не сват». Мог и кулаком огреть походя, и наорать так, что уши закладывало, и словом матерным обложить с головы до ног. И хотя не было в нём ни капли того, что называют привлекательностью, а напротив, высокий рост его сочетался с какой-то удручающей, почти звериной силой, да и лицо, грубое, изборождённое морщинами, глядело так зловеще, что никто не осмеливался и пикнуть против. — Эй, пиздюки-сироты, чего за сегодня успели сделать, а? — рявкнул он с таким пренебрежением, словно обращался не к людям, а к бессловесному скоту. Эрен и Армин, как по команде, согнулись в низком поклоне, страшась неминуемых побоев, и залепетали в унисон, голосами дрожащими: — Грядки пропололи, господин Касий… и полили, и удобрения внесли… всё как вы приказывали… — То-то же, гниды! Можете, когда прижмёт! Ладно, хрен с вами, ублюдки недоделанные, — Касий вдруг скривил губы в подобии улыбки, отчего лицо его стало ещё гаже. — К вам там эта… третья ваша пришкандыбала. Из женских бараков её отпустили на пару часиков. Свиданка, так сказать… хе-хе. — Стало быть… мы можем к ней… идти? — с замиранием сердца вымолвил Эрен, не веря своим ушам. — Ежели через три секунды я ваши паршивые рожи здесь увижу, — прорычал Касий, — будете у меня до седьмого пота отрабатывать каждый нерв, что я на вас, сукиных детей, потратил! Уразумели?! — Так точно, господин Касий! Эрен и Армин, подгоняемые животным страхом, бросились прочь, ибо знали: Касий – человек слова, хоть слово это и было чаще всего жестоким и несправедливым. Спустя какое-то время, показавшееся им вечностью, пришла Микаса. Как она изменилась! Исхудала так, что скулы остро выступали на мертвенно-бледном лице, а на пальцах, этих тонких, когда-то таких проворных пальцах, виднелись бесчисленные кровавые точки от уколов иглой, будто не полотно она шила, а саму ткань своих страданий. — Микаса! — вскрикнул Эрен, и, забыв обо всём на свете, бросился к ней, и слёзы, горячие, неудержимые слёзы радости и боли хлынули из его глаз. Армин же, как всегда более сдержанный, подошёл медленнее, но во взгляде его читалась такая же мука и такая же пронзительная радость. — Здравствуйте, — прошелестел голос Микасы, такой тихий и безжизненный, словно не она говорила, а ветер стонал в заброшенной печной трубе. — Как… как вы тут работаете? — И сама она была бледнее обычного, почти прозрачная, и такая вселенская измотанность, такая глухая тоска сквозила в каждом её движении, что казалось, она вот-вот упадёт, истает, как свеча. — Да ничего… работаем… на полях, — с трудом подбирая слова, ответил Эрен. — Бьют, конечно… стращают… но жить можно. Кормят, и на том спасибо. — А Касий, этот… надзиратель наш, — вставил Армин, стараясь придать голосу бодрости, — он хоть и зверь порой, а всё ж таки детям иной раз лишнюю порцию хлеба может кинуть. У вас… у вас там есть что-нибудь подобное? — Эрену всегда было не по нутру, когда Армин пытался отыскать в Касии хоть какие-то проблески человеческого, так как Эрену милее был образ абсолютного чудовища, против которого можно и нужно было бы восстать всем миром. — У нас… у нас ничего нет, — покачала головой Микаса, и взгляд её был устремлён куда-то вдаль, сквозь них. — Только шьём… с утра до ночи шьём. Без отдыха, без просвета. Я иголку эту проклятую с ниткой вижу чаще, чем небо над головой или землю под ногами. — Что за кошмар, да вас там за каторжанок держат, не иначе! — ужаснулся Армин. — Неужто нельзя пожаловаться? Поднять какой-нибудь… протест? Не думала? — Бесполезно это всё, Армин. Бунт наш… его враз подавят. К чему же понапрасну силы тратить, надрываться? — в голосе её звучала такая фатальная покорность, что у обоих мальчиков сердце сжалось от боли и бессилия. — Постой, Микаса, ну что ты так сразу… всё в чёрном свете, — попытался ободрить её Эрен, хотя и сам чувствовал, как ледяное отчаяние сковывает его. — Может, есть хоть какая-то лазейка? Или уж совсем… совсем всё скверно? — Да, Эрен… всё скверно. И так теперь, должно быть, будет всегда. И к чему мы только родились на этот свет, если не для того, чтобы испить до дна чашу сию горькую?.. Разлука с Эреном и Армином, этими единственными её друзьями, её семьёй в этом чужом и враждебном мире, надломила её. Она, всегда такая замкнутая, не умеющая заводить знакомства, поддерживать пустые, светские беседы, осталась в полном, леденящем душу одиночестве, и это одиночество, как ржа, разъедало её изнутри. Это заметила и госпожа Грейс, надзирательница в женском отделении, женщина, в чьей душе, быть может, ещё теплилась искра сострадания среди всеобщего ожесточения. Она-то и отпустила Микасу к друзьям, ибо видела, что девочка тает на глазах, что силы её на исходе, да и работала она в последнее время из рук вон плохо. «Пусть хоть простится с ними, бедняжка, – мелькнула у Грейс мысль, неожиданно человечная. – А что не по уставу… да кто там будет разбираться из-за одной сироты? Махнут рукой, да и только». И ей самой от этой мысли стало как-то легче, словно она сделала нечто доброе, почти милосердное, в этом кромешном пекле. Госпожа Грейс и супруг её, Касий, стояли поодаль, на пригорке, и оттуда, скрытые от детских глаз, наблюдали за этой сценой встречи, такой трогательной и такой трагической в своей простоте. И вели они между собой разговор, тихий, будничный, о том, каково это – в двенадцать лет гнуть спину по четырнадцать часов кряду. — Ну что, Грейси, жёнушка моя любезная, — начал Касий своим обычным, нарочито грубым басом, в котором, однако, сейчас слышались какие-то новые, незнакомые нотки, — как по-твоему, эти наши… воспитанники… дотянут ли они до конца года, или все к чертям собачьим передохнут раньше времени? — Хоть бы выжили, — вздохнула Грейс. — Слыхала я, будто бы со следующего года велено будет привлекать к работам только тех, кому семнадцать стукнуло. Спохватилось начальство, осознало свою… ошибку, так сказать. Наконец-то дети смогут побыть детьми, а не тягловым скотом. — Хорошо, если так, — хмыкнул Касий. — Хотя, признаться, я из этих желторотых пиздюков уже почти настоящих мужиков выковал. Глянь, как пашут – любо-дорого смотреть! И ведь не жалуются, стервецы, молчат, сопят только. Есть в этом что-то… правильное, что ли, первобытное. — Полно тебе, Кассий, не злорадствовуй ты так, — мягко укорила его Грейс. — Дети они, сущие дети, забыл ты разве? Нам ведь за их спинами отсиживаться придётся, когда старость немощная нас окончательно скрутит. Пойдём-ка лучше отсюда, не будем мешать ихнему… свиданию. Поздно уж, восьмой час пошёл. — Твоя правда, пойдём, — согласился Касий, и они направились к своему каменному, но всё же казённому дому. И вдруг, откуда ни возьмись, донёсся с той стороны, где раскинулся город Трост, какой-то неясный, но всё нарастающий гул, словно двигалась огромная, разъярённая толпа. — Грейс, слышишь? — Касий остановился, напряжённо вслушиваясь. — Что за дьявольщина? — Слышу, Кассий, слышу, — и в голосе Грейс прозвучала неподдельная тревога. — Да только нет в Тросте нонеча никакого праздника, чтобы такой шум поднимать. Не к добру это… — Так, слушай мою команду, — голос Касия вмиг сделался твёрдым, командирским. — Я сейчас остальных оболтусов на ноги поставлю, а ты детей этих собери. Да скажи им, будто ночное построение у нас нынче, для укрепления, так сказать, коллективного духа. Что-то мне этот гул ох как не по нутру. Ох, как не по нутру… — Повинуюсь, — только и вымолвила Грейс и, подхватив юбки, бросилась к детям. Касий же, не мешкая, ринулся будить взрослых, повторяя им то же, что и жене. Гул меж тем всё приближался, ширился, и вот уже можно было различить отдельные, яростные выкрики. И ледяная догадка обожгла Касия: бунт! Тот самый, которого он втайне страшился больше всего на свете, тот самый стихийный, кровавый бунт, не знающий ни жалости, ни смысла. И пускай начальство било себя в грудь, уверяя, что Военная Полиция пресечёт любую попытку мятежа на корню, он-то, Касий, нутром чуял – быть беде. И если он сейчас, в эту самую минуту, не сумеет совладать с ситуацией, не организует этих своих «подопечных», то не только должности лишится – всё пойдёт прахом, всё, что он с таким трудом здесь выстраивал, весь этот его хрупкий, ублюдочный, но всё же порядок. Да и прикипел он к ним душой, как это ни странно, ко всем этим «своим людям», как он их про себя называл. Грейс, задыхаясь, вбежала в мужской детский барак. Те, кто не был на свидании, спали мёртвым сном – после адски тяжёлого дня сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелиться, не то что думать. — Дети! Вставайте, немедля! Ночное построение объявлено! Приказ только что получен! Мальчишки, чертыхаясь и ворча, нехотя стали подниматься, потирая сонные глаза. Кто-то уже лихорадочно соображал, сколько же им останется спать, если подъём в шесть, а на дворе, считай, одиннадцатый час ночи… Касий уже поднял на ноги всех взрослых. И вот уже вся эта разношёрстная толпа, человек сто, не меньше, сошлась в центре их маленького, огороженного со всех сторон поселения, хотя прежде всегда соблюдалось строжайшее разделение. — Итак, слушай сюда, народ! — гаркнул Касий так, что стёкла в окнах задрожали. — Поступил к нам нынче из самого министерства новый приказ. Я, мать его так, хер его знает, на кой ляд он сдался, но раз пришёл – выполнять надобно. Устав есть устав, и нарушать его я не намерен! Эрен, пользуясь суматохой, наклонился к самому уху Армина и зашипел: — Слыхал? Старый хрен опять о своей шкуре печётся! Эгоист проклятый! Когда ж его только уволят к чертям… — Тише ты, — цыкнул на него Армин. — Уж лучше такой, чем вовсе никакого, и впроголодь сидеть. А шум и гам вдалеке всё приближались, нарастая с каждой минутой, и не замечать их становилось уже невозможно. Но среди этих только что вырванных из сна, одурманенных людей, этот зловещий гул поначалу казался чем-то нереальным, частью дурного сновидения. Касий же напрягся всем телом, ибо понял – сейчас начнётся. И будет, скорее всего, настоящее побоище. И вновь, как уже не раз бывало в его пропащей жизни, он оказался перед выбором, от которого зависело всё: либо он поможет этим бунтовщикам, этим городским шакалам, уничтожить несчастных беженцев, либо… либо он встанет на их защиту, на защиту тех, за кого он, как ни крути, а всё же нёс ответственность перед своей совестью и, кто знает, быть может, перед чем-то высшим... В этом был какой-то страшный, нелепый абсурд, от которого темнело в глазах. Грейс, женщина расторопная и неглупая, уже вовсю распоряжалась, стараясь занять людей делом, чтобы отвлечь их от панических мыслей и лишних вопросов. — Дети! Вы все, слышите, все до единого – марш в главный барак! Остальные – живо в соседнее строение! Выполнять! И толпа, ещё не вполне понимая, что происходит, но повинуясь властному голосу, начала медленно расползаться, куда было велено. — Внимание! Всем стоять на местах! — вдруг, перекрывая все остальные звуки, взревел Касий. — Там, в той стороне, похоже, самый настоящий бунт! Мы должны будем защищаться! Мужчины – кто имеет при себе хоть какое-то оружие – к оружию! Женщины – будете подавать боеприпасы, камни, всё, что под руку попадётся! Остальные – дубинки, колья, камни – всё в дело! Живо, мать вашу, по местам! Раз-два! Люди замерли в недоумении, переглядываясь. Только что им талдычили про какой-то министерский приказ, а теперь – бунт, оборона… — Какой ещё бунт? Где? Что происходит?! — посыпались со всех сторон растерянные, испуганные вопросы. — Вам, идиотам безмозглым, русским языком сказано, или нет?! — уже не сдерживая ярости, заорал Касий. — Оружие в руки – и готовиться к обороне! Не то всех нас тут перережут, как свиней! Он оставил Грейс руководить людьми, а сам, с неожиданной для его грузной фигуры быстротой, решительно двинулся навстречу приближающемуся валу человеческих тел и голосов. Спустя несколько томительных минут, показавшихся ему вечностью, он увидел их. И сразу узнал – это были они, члены «Последнего рубежа», этой печально известной на весь Трост шайки радикалов и погромщиков. Они люто, почти патологически ненавидели беженцев, считая их причиной всех бед, и потому, несомненно, направлялись именно сюда, в их жалкий лагерь, чтобы учинить расправу. Основная же часть их организации, как видно, сейчас орудовала в самом городе, грабя амбары и круша правительственные здания. Эти же отморозки прекрасно понимали, что за несчастных беженцев никто не вступится, что военная полиция погрязла в городских беспорядках, и потому у них, по сути, был карт-бланш на любое насилие. — Ты ещё кто такой будешь? — хрипло спросил предводитель шайки, дюжий детина с бегающими глазками, когда Касий преградил им дорогу. — Касий моё имя. Надзиратель я над этими… беженцами, — спокойно, глядя прямо в глаза, ответил Касий. — А-а, так это, значит, твоя работа – за этими подонками, за этими трутнями, что только жрут наш хлеб, приглядывать? — с издевательской ухмылкой протянул детина. — И как оно тебе, а? Живётся-можется, зная-то, кто они такие есть на самом деле? — А мне, мил человек, глубоко плевать, кто они, откуда и зачем сюда заявились, — жёстко, отрезая каждое слово, проговорил Касий. — Я человек простой, от сохи. Всю свою жизнь на земле этой проклятой вкалываю, других кормлю, а сам за это гроши получаю. Думаешь, легко это – каждый проклятый день, чуть свет, подниматься и на этом вот горбу своём пахать, как вол? Нет, не легко. Куда как проще взять чужое, готовое, чем самому что-то создать. А с этими людьми, как бы там ни было, мы реально стали больше продукции давать. И держу я их всех в ежовых рукавицах, чтобы дурь всякая из головы у них выветрилась, чтобы инакомыслия не было. А вы что же теперь – хотите прийти и всё это, всё, над чем я, Касий, коренной житель этого судьбой проклятого Троста, всю свою грёбаную жизнь тут горбатился, всё это хотите одним махом уничтожить? — Да эти мрази, эти выродки – позор для нашего города! — взвился предводитель. — Ты же, я вижу, мужик неглупый, должен понимать, что к чему. Так что давай-ка лучше к нам присоединяйся, а? У нас, между прочим, и в министерствах свои люди имеются, так что отмажем, если что, не дрейфь. — А с какой это стати я должен вам верить? — всё так же настороженно, не сводя глаз с предводителя, спросил Касий. — Среди этих, как ты их называешь, «мразей», и дети есть. Дети! В чём они-то перед вами провинились, скажи на милость? — Дети? — усмехнулся предводитель, и в усмешке этой было что-то донельзя гадкое, змеиное. — Они от людей неправильных, от тех, кто принёс на нашу землю лишь горе да разорение. И если корень дерева худ, то и ветви его надобно обрубить под самый корень, дабы не отравляли они своим ядом всё вокруг! — Его слова потонули в диком, одобрительном рёве толпы: «Смерть свиньям!», «Очистим Трост от падали!», «Бездельников – на ножи!». — Что ж, если так поразмыслить… то в словах твоих есть своя правда, — неожиданно легко, почти равнодушно согласился Касий, и лицо его не выразило при этом никаких чувств. — Давайте, я вас к ним проведу. А то, сказать по чести, и меня они порядком подзаебали. Я вам даже обходной путь покажу, чтобы вы этим сукам прямо в тыл ударить могли, наверняка. На мгновение в толпе воцарилась тишина. Радикалы переглянулись. «Уж не ловушка ли это? – мелькнуло в голове у каждого. – Или он и впрямь решил нам подсобить, сволочь?..» — А почему мы должны тебе доверять, а? — с нескрываемым подозрением просипел предводитель. — А вы пройдите со мной, да и всё сами своими глазами увидите, — пожал плечами Касий, и в голосе его не было ни тени сомнения. После нескольких мучительных секунд колебаний, предводитель махнул рукой, и Касий, развернувшись, уверенно повёл всю эту орущую, жаждущую крови орду к реке. Оттуда, и в самом деле, можно было незаметно подобраться к лагерю с тыла. Была, правда, одна загвоздка: с этой стороны берег был крутой, обрывистый, хотя противоположный, тот, что ближе к лагерю, был совершенно пологим. — А ну-ка, переплыви реку, герой, — с издевкой приказал лидер погромщиков. Касий, не говоря ни слова, не выказав ни малейшего колебания, стал спускаться по крутому склону, цепляясь за корни и выступы, и вот уже вошёл в тёмную, холодную воду. Ночь была безлунная, и плыл он небыстро, но как-то на удивление уверенно, и вот уже выбрался на противоположный берег. А затем, к ещё большему удивлению толпы, столь же успешно переплыл реку обратно, чтобы, как он сказал, «помочь» им спуститься. — Ну что, орлы, спускайтесь, не бойтесь! Сами всё видели, я не утоп! — крикнул он им с берега, широко размахивая руками, словно зазывая на пир. — Идём, — коротко бросил предводитель, и толпа, ворча и толкаясь, полезла вниз. Спуск, однако, оказался на поверку куда сложнее, чем они ожидали. Но признаться в этом члены «Последнего Рубежа», эти, как они сами себя мнили, «носители высшей истины», разумеется, не могли. Это было бы для них немыслимым позором, ударом под дых. Признать, что какой-то там мужик, да ещё и не самого атлетического сложения, так вот запросто одолел этот овраг, было выше их сил. — А теперь плывите за мной! — уже не прося, а приказывая, зычно крикнул Касий, первым входя в воду. — И главное, держитесь кучнее, чтобы в темноте этой кромешной не растеряться! На этот раз никто не стал возражать, ибо все уже уверовали, что этот странный надзиратель и впрямь сможет перевести их через реку. И вот уже вся ватага оказалась в воде. Но вода! Стены всевидящие, какой же ледяной она была! Такой, что у многих вмиг перехватило дыхание, а движения сделались скованными, неуклюжими. Кое-как, цепляясь друг за друга, отчаянно барахтаясь, они смогли-таки доплыть до середины реки. — Долго нам ещё бултыхаться тут, а?! — не выдержав, рявкнул кто-то из толпы. — Почитай, уже приплыли, — спокойно ответил Касий. И в этот самый момент члены «Последнего Рубежа» ощутили под собой нечто страшное – мощное, неумолимое, затягивающее вглубь ледяное течение. Ноги вдруг отказались повиноваться, словно сделались свинцовыми. И страшная, леденящая душу догадка пронзила их: Касий обманул их! Он завёл их в смертельную ловушку, из которой не было и не могло быть выхода! Все они, вся их хвалёная организация, были обречены на мучительную, позорную смерть в этих стылых, безжалостных водах! И тогда река, эта тихая, сонная река, превратилась в сущий ад. И в следующую же секунду предводитель «Последнего рубежа», тот самый, что всё это время держался поближе к Касию, чуя неладное, из последних, уже уходящих сил рванулся вперёд и, выхватив нож, с животной яростью полоснул Касия по горлу. Алая, горячая кровь фонтаном хлынула из раны, окрашивая тёмную речную воду в зловещий, багровый цвет… И Касий, этот грешник и мучитель, рухнул в воду, унося с собой на дно свою страшную тайну и, быть может, своё запоздалое, никому не ведомое искупление. А затем всё рухнуло. Вся эта грозная, ещё минуту назад казавшаяся непобедимой, организация рассыпалась, превратилась в обезумевшую, паникующую толпу утопающих. Ледяная вода сковала тела, а течение, это неумолимое, слепое течение, потащило их в бездну. — Как же мы ему поверили, идиоты?! Проклятье! — завыл кто-то в отчаянии. — Заткнись, падаль! Это всё ты виноват, ты нас сюда затащил! — тут же раздался в ответ другой, не менее яростный голос. И между ними, этими ещё живыми, но уже обречёнными людьми, вспыхнул дикий, бессмысленный спор, переходящий в драку. Паника, животный ужас исказили лица. И те, кто ещё минуту назад кричали о «священной мести», теперь выли, как звери, цепляясь друг за друга, увлекая товарищей на дно. Ножи сверкали в темноте, но уже не против врага, а против соседа, ибо в человеке, доведённом до отчаяния, пробуждается зверь, и нет зверя страшнее. Люди из последних сил терзали друг друга, и вся река уже была не просто багровой – она превратилась в сплошное кровавое месиво, и запах её, густой, тошнотворный, напоминал запах бойни. На дне этой реки, в вечном молчании и забвении, уже лежали десятки трупов. Такой вот бесславный, такой вот страшный конец постиг некогда столь могущественную и грозную организацию «Последний рубеж». Все они, как один, нашли свою братскую могилу на дне этого проклятого водоёма… А в лагере для беженцев тем временем всё стихло. Зловещий гул бунта больше не доносился. И все, кто был там, от мала до велика, выдохнули с таким облегчением, словно с души у них свалился неподъёмный камень. — Ну вот, кажется, опасность миновала, — объявила Грейс, стараясь, чтобы голос её звучал как можно спокойнее и увереннее. — Посему, всем спать. А завтра, в честь такого нашего чудесного спасения, подъём будет на два часа позже, в восемь. Щадящий режим, так сказать… Сама же она подумала, что Касий, её непутёвый муж, скорее всего, по своему обыкновению, отправился выпивать с теми самыми бунтовщиками, раз уж всё так неожиданно и быстро закончилось миром. Такие вот ночные «похождения» были для него делом привычным, не в новинку. И хотя в глубине души ей хотелось дождаться его, но долг, необходимость поддерживать авторитет и порядок среди этих измученных людей, заставили её отправить всех по баракам, да и самой последовать их примеру. Люди, избавленные от неминуемой, как им казалось, гибели, были несказанно рады. Они с чистой совестью, с лёгким сердцем разошлись по своим холодным, неуютным баракам, чтобы забыться, наконец, спасительным сном. Эрен и Армин, как всегда, шли вместе. Микаса же, понурив голову, поплелась с другими девочками в свой барак. — Ну, наконец-то этот козёл бородатый сделал хоть что-то полезное для всех, — не удержался Эрен, когда они остались одни. — А то только и знал, что орать да кулаками махать. — А ты бы хоть спасибо ему сказал, для приличия, — с какой-то тихой, непонятной Эрену усмешкой, в которой слышалась глубокая, ещё не осознанная им самим печаль, ответил Армин. — Козёл он там, или не козёл – это уж теперь дело десятое. Главное ведь вот что: мы живы. И, похоже, благодаря ему. Так что ты уж постарайся хоть это оценить, Эрен. Хоть это… А какой ценой – это уж другой вопрос, вопрос, на который, быть может, и ответа-то нет... — Ещё чего… Размечтался… — буркнул Эрен. — Что ты сказал? — Спать иди, говорю. Утро вечера мудренее. — Хе-хе… твоя правда, — вздохнул Армин. — Спокойной тебе ночи, Эрен. — И тебе… не помереть во сне… — так же буркнул Эрен, уже засыпая на ходу. И весь этот маленький, затерянный в ночи лагерь погрузился в тяжёлый, тревожный, но всё же спасительный сон. Они смогли пережить ещё одну страшную, немыслимую ночь. Но кто мог знать, какие ещё испытания, какие ещё «сюрпризы» готовила им судьба, эта слепая и неумолимая насмешница, в своём бесконечном и жестоком спектакле?..