Охота на "Тень"

Квартира Сэм 5:00 Рассвет над Москвой был не ярким, а размытым, как акварель, залитая водой. Свинцовое небо медленно светлело, обещая очередной хмурый ноябрьский день. Для Сэм Картер этот день начался на час раньше обычного — с противного треска будильника и щемящего чувства тревоги, которое она с трудом заглушила кружкой слишком крепкого чая. Её крохотная квартирка походила на гнездышко старательной птички: книги, аккуратно расставленные на полках, засушенная веточка лаванды в вазочке, на стене — коврик с вышитыми маками, присланный мамой из Юты. Сэм стояла перед зеркалом в одной пижаме, вьющиеся темные волосы вихрем торчали в разные стороны, и пыталась силой воли заставить себя улыбнуться. — Сегодня всё будет идеально, — пробормотала она своему отражению. — Никаких опозданий, никаких путаниц с фамилиями. И уж тем более никто не прольёт красное вино на атташе по культуре. Приём в честь Дня Благодарения был её личным Экзаменом. Не таким важным, как у ветеранов дипломатической службы, но для неё, помощницы посла, это был шанс доказать, что она не просто «милая девчушка из Юты», а ответственный и незаменимый сотрудник. Американское посольство 6:30 В посольстве царил предпраздничный хаос, пахнущий полиролью для мебели, свежесрезанными цветами и стрессом. Сэм носилась по мраморным коридорам, похожая на ту самую мышку из своей детской книжки, только вместо корзинки у нее был степлер и кипа бумаг. — Мисс Картер, цветы для главного зала! Куда их? — окликнул ее садовник, сгибаясь под тяжестью кадки с белыми орхидеями. — У фонтана, Джордж, точно у фонтана! — бросила она на бегу, поправляя очки, вечно норовящие съехать на кончик носа с милой горбинкой. Её утро состояло из сотни таких мелочей. Проверить, привезли ли индейку. Убедиться, что у струнного квартета из Московской консерватории есть все ноты и они не перепутали порядок произведений. Вежливо, но твердо напомнить импозантному тапёру, мистеру О’Брайену, что джазовые импровизации в стиле «нашего человека в Гаване» сегодня недопустимы — только классический, чинный репертуар. Улыбнуться поварам на кухне и сказать пару ободряющих слов по-русски, отчего те смущённо ухмылялись. Она запомнила, что миссис Эпплгейт не ест глютен, а мистер Дэвис терпеть не может розмарин. Эта работа была её стихией — видеть потребности людей и предугадывать их желания. Здесь, среди списков и расписаний, она чувствовала себя уверенно. За час до начала приёма она наконец сбежала в свою каморку — маленький кабинет с окном во внутренний двор. Отдышаться, поправить макияж и переодеться. Её лучшее платье — тёмно-синее, бархатное, с высоким воротником и рукавами-фонариками — висело на дверце шкафа. Оно пахло домом и надеждой. Она надела его, крутанулась перед зеркалом, и на левой щеке проступила та самая ямочка. На секунду она почувствовала себя почти красивой. Но стоило ей выйти в холл, заполняющийся нарядными, уверенными в себе гостями, это чувство тут же испарилось. Женщины в шелках и жемчугах, мужчины в идеально сидящих смокингах — они говорили на языке шика и влияния, которого у неё не было. Из главного зала доносились первые, пробные аккорды виолончели — квартет настраивал инструменты. Она поймала себя на том, что теребит край платья, и с силой опустила руку. «Не мышка, — строго сказала она себе. — Ты здесь работаешь. Соберись, Картер». Она сделала глубокий вдох, пахнущий духами, дорогим табаком и легкой фальшивой улыбкой дипломатии, и пошла навстречу своему вечеру — с трепетом, гордостью и комком нервов размером с целую индейку где-то глубоко внутри. Вечер. Съемная квартира на окраине. Духи и помада Вики лежали на комоде рядом с разобранным пистолетом ТТ. Воздух был густым от запаха страха и одеколона «Шипр», которым Алексей пытался заглушить запах пороха. — Ещё раз, — его голос был хриплым от напряжения. — Кто мы?— Алексей Корнилов, — монотонно ответила Вика, вдевая серебряную серёжку-гвоздик. — Сотрудник отдела культурных связей. Издательство «Прогресс» , мой спутник — А ты?— Вика Лебедева. Студентка истфака , спортсменка, комсомолка и просто красавица. Восхищаюсь американской литературой. — Она сказала это с такой ядовитой сладостью, что Алексей вздрогнул. — Цель?— Установить контакт. Посмотреть, кто подойдёт. Запомнить лица. Никаких резких движений. Никаких вопросов о политике. Мы тут за Фолкнером и джазом, — она язвительно улыбнулась. — Или как они там... «за культурным обменом». Она надела простое тёмно-зелёное шерстяное платье — скромное, но сидевшее на ней так, что оно кричало о каждом изгибе её тела громче любого крика. Её красота была её главным оружием сегодня, и она знала это. Алексей смотрел на неё и видел, как под тонким слоем тонального крема синяк под её глазом желтеет, как старый пергамент. — Если что-то пойдёт не так... — начал он.— Бежим. Разными выходами. Условное место, — отрезала она, не глядя . Выжить. Только бы выжить. Она видела, как его пальцы нервно перебирают фальшивые визитки, и поймала себя на мысли: «Он боится. Хорошо. Значит, не полезет на рожон из-за меня». Они ехали на такси. «Волга» с затемнёнными стёклами привлекла бы лишнее внимание. Они молчали, глядя на мелькающие огни ночной Москвы. Каждый ухаб отзывался болью в её рёбрах, каждый резкий звук заставляла его вздрагивать и лезть рукой под пиджак, к рукояти ножа. — Вессон... — вдруг тихо сказала Вика. — Ты действительно думаешь, он может быть причастен?— Не знаю. Но его имя всплывало в деле отца. И он единственный, у кого есть доступ к тем архивам... — Алексей замолчал, снова погрузившись в свои мысли. Они шли вслепую, на ощупь, и каждый на этом приёме мог оказаться тем самым человеком в сером пальто или его человеком. У входа в посольство их встретил ослепляющий свет и нарочито бодрые звуки оркестра, игравшего что-то неузнаваемо-американское. Их скромные гражданские одежды сразу же затерялись среди шика и блеска смокингов и вечерних платьев. Они были серыми мышками, и в этом была их сила. Их «прикрытие» длилось ровно три секунды. Пока к ним не подошла Она – Сэмми Сэм заметила их сразу, как только они переступили порог. Не потому, что они были самыми яркими — нет, их одежда была скромной, даже немного потрёпанной на фоне дипломатического блеска. А потому, что они казались потерянными. Он — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором усталость застыла не морщинами, а какой-то внутренней, тяжёлой маской. Он нёс себя с неестественной прямолинейностью солдата на параде, а его глаза, тёмные и глубоко посаженные, мгновенно, профессионально просканировали зал, вычислив все выходы и оценив угрозы. «Боже, — подумала Сэм, — он выглядит так, будто идёт на допрос, а не на вечеринку». А она... Она была из другого теста. Хрупкая, с лицом античной богини, отстранённым и холодным. Её платье было простым, но сидело на ней так, что, казалось, она только что сошла со страницы парижского журнала. Но была в ней какая-то надломленность, будто её выточили изо льда, но внутри что-то треснуло. Она держалась за его руку не с нежностью, а с такой хваткой, будто он был её якорем в бушующем море. «Какая красивая... и несчастная пара, — пронеслось в голове у Сэм. — И такие молодые. Наверное, им тоже страшно здесь, среди всех этих важных людей». С радостным облегчением, что может помочь хоть кому-то в этом море чужеродной уверенности, Сэм подлетела к ним, сияя своей самой ободряющей, профессиональной улыбкой. — Добрый вечер! Добро пожаловать! — заговорила она, стараясь выговаривать русские слова чётко и медленно, как учили на курсах. — Меня зовут Сэм, я помощница посла. Очень рада вас видеть! Она заметила, как её взгляд скользнул по её платью, и Сэм невольно почувствовала знакомый укол стеснения. «Наверное, моё платье кажется им слишком простым». — Вы, наверное, Алексей? Из издательства «Прогресс»? — обратилась она к нему, заглядывая в свои бумаги. — Мы получили ваше подтверждение! Очень здорово, что вы смогли прийти! Вы ведь занимаетесь переводами американской литературы? Она произнесла это с искренним энтузиазмом. Книги были её страстью. Не дожидаясь подробного ответа, она тут же перевела свой сине-зелёный взгляд на Вику, и её лицо снова озарилось улыбкой. — А вы, должно быть, Виктория? Студентка истфака! Это так интересно! — Сэм даже приложила руку к груди, выражая восхищение. — А ещё я слышала, вы спортсменка? Фигурное катание? Это же невероятно сложно! Вы должны быть такой сильной и дисциплинированной! В её голове тут же сложился романтический образ: серьёзный, умный издатель и его прекрасная муза, спортсменка и интеллектуалка. Идеальная советская молодая пара. Почему-то все выглядело так мило. — Надеюсь, вам у нас понравится! — продолжала она, уже проводя их немного вглубь зала. — Обязательно попробуйте клюквенный соус Для Алексея она была первым живым существом в этом кукольном дурдоме. Невысокая, взъерошенная, в синем платье, которое кричало «деревенская ярмарка в штате Айова», но ему оно показалось очень интересным особенно если учесть отсутствие у него знаний об американской моде. Она что-то лопотала на русском, улыбалась во всю ширину своего веснушчатого лица, и у неё была ямочка на щеке. Она пахла ванильным печеньем и какой-то дурацкой, незнакомой ему жвачкой. Он смотрел на неё и видел полную, абсолютную, оглушающую нормальность. И от этого контраста с тем адом, в котором они жили последние недели, у него свело желудок. «Она точно ни в чём не замешана. Она даже не знает, где находится», — с облегчением подумал он, автоматически отвечая на её приветствие. Для Вики она была воплощением всего, что её бесило. Эта девичья суетливость, этот восторженный блеск в глазах при виде «экзотичных русских гостей». «Смотри-смотри, дикари в цивилизованном обществе!» — ядовито подумала Вика, отвечая ледяной улыбкой на её приветствие. Её пальцы вцепились в локоть Алексея так, что побелели костяшки. Не ревность. Нет. Это было другое чувство — стыд. Стыд за свою напускную слащавость, за свой страх, за синяк, который сводил скулу. Рядом с этой солнечной, чистой девушкой она чувствовала себя грязной, изломанной, старой. И ненавидела её за это ещё сильнее. Сэм, всё так же сияя, повела их через шумный холл в главный зал. Её синее платье мелькало в толпе, как маячок, за которым они шли — он, всё так же напряжённый, но уже с лёгким любопытством, она, с ледяной маской вместо улыбки. — Ну, как вам Москва? — снова начала Сэм, оборачиваясь к ним и стараясь идти задом наперёд, чтобы не терять зрительный контакт. — Я просто влюбилась в неё с первого взгляда! Особенно хочу увидеть Кремль зимой, он как будто из пряничного домика, только... очень большой и серьёзный, — она смущённо замолчала, поняв, что сравнение звучит глупо. Уголок рта Алексея дрогнул. Не улыбка, но что-то близкое к этому. В её голосе, в её искреннем, почти детском восхищении не было ни капли фальши. Это было... освежающе. — Пряничный домик с пушками, — поправил он, и в его глухом голосе вдруг проскользнула едва уловимая живая нотка. — Но да, зимой он... особенный. Сэм почувствовала, как в груди что-то ёкнуло от неожиданности. «Он пошутил? Со мной?» — О, а вы уже были в ГУМе? — продолжила она, уже с новым интересом. — Там такое мороженое! И галереи просто потрясающие! — Мимо проходил, — ответил он. Он даже на секунду задумался, будто представляя себе это. — Мороженое, говорите? Надо будет... запомнить. В этот момент её взгляд упал на Вику. Та не смотрела по сторонам. Её серые глаза, холодные и острые, как шило, были прикованы к Сэм. И в них не было ни капли любопытства. Только плотная, тяжёлая стена неприязни. Взгляд, которым смотрят на назойливого ребёнка, которого вот-вот отшлёпают. Сэм дрогнула и наступила на подол своего платья, едва не споткнувшись. Алексей быстро среагировал, его рука уверенно поддержала её под локоть, не давая упасть. Прикосновение было твёрдым, тёплым, но недолгим. Он тут же отпустил её, как будто поймав себя на чём-то.       — Спасибо, — выдохнула Сэм, чувствуя, как горит её щека. — Я вечно так. — Ничего, — он откашлялся, избегая её взгляда. — Паркет скользкий. Неловкая пауза повисла снова, но на этот раз в ней было не только напряжение. Сэм судорожно пыталась найти новую тему.       — А вы... любите джаз? — выдавила она, жестикулируя в сторону музыкантов.        Алексей посмотрел на квартет, и на его усталом лице на мгновение появилось что-то похожее на интерес — Пока не разобрался, — честно признался он. — Но... слух не режет. В отличие от некоторых наших ансамблей. Это было почти дружелюбно, но тут же его взгляд снова стал осторожным, будто он вспомнил, где находится и кто он. Он украдкой взглянул на Вику, и её ледяное лицо вернуло его к реальности. Сэм почувствовала, как связь, едва возникнув, оборвалась. «Он пытался быть милым, а я опять всё испортила, — застучало у неё в висках. — Наверное, его подруга уже ненавидит меня за эту болтовню. Они пришли отдохнуть, а я тут со своим глупым трепом...» Её сияющее настроение померкло, сменившись лёгкой грустью и стыдом. Она больше не пыталась шутить, просто молча повела их к столу, чувствуя на спине два разных взгляда: один — внезапно заинтересованный, но тут же погасший, другой — колкий и полный немого укора. — Вот... ваши места, — сказала она уже без прежнего энтузиазма. — Наслаждайтесь вечером. И, кивнув, она повернулась и отошла, оставив их вдвоём. Алексей на секунду задержал на ней взгляд, в его глазах мелькнуло что-то похожее на лёгкое сожаление, прежде чем он полностью ушёл в свою роль и в свою тревогу. Сэм уже почти отчаялась найти хоть одну живую душу в этой толпе, с которой можно было бы поговорить без этого леденящего чувства собственной неадекватности, когда её окликнул знакомый голос. — Мисс Картер. К вам на минуту. Посол Вессон стоял в стороне от общего потока, возле огромной кадки с пальмой. Его улыбка была безупречной, как всегда, но глаза, холодные и острые, как осколки стекла, были прикованы к русской паре. — Сэр? — Сэм подошла, с облегчением возвращаясь в знакомую роль исполнительного сотрудника. — Видите того высокого русского? С мрачным лицом и девочкой-ледышкой? — Вессон едва заметно кивнул в сторону Алексея. — Подойдите и пригласите его на танец. Развлеките его. Сэм почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её лицо залилось краской.— Но сэр, я… я не для этого, — запинаясь, прошептала она. — Я проверяю обслуживание, списки… Я не дипломат для… — Вы — лицо посольства, мисс Картер, — его голос стал тише, но в нём зазвенела сталь. — И сейчас это лицо должно быть улыбчивым и приветливым. У него напряжённый вид. Это портит всё впечатление от вечера. Ваша задача — разрядить обстановку. Это приказ. Выполняйте. Прежде чем она успела что-то возразить, он плавно развернулся и направился к Вике с такой же сахарной улыбкой, готовый пригласить её. Сэм застыла на месте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это было унизительно. Её, помощницу посла, посылали развлекать гостя, как непонятно кого. Она посмотрела на Алексея. Он стоял, чуть склонившись к Вике, и его лицо было напряжённым и усталым. - Успокойся, — прошептал он, наклоняясь к её уху так близко, что его губы почти коснулись её кожи. — Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то застрелить. - Может, и собираюсь, — она нервно улыбнулась, не глядя на него. — Если эта американская кукла ещё раз так на тебя посмотрит». «Американская кукла» — то есть она, Сэм — в этот момент с замиранием сердца делала первый шаг в их сторону. Её ладони стали ледяными и влажными. Она чувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд посла Вессона со спины. Приказ есть приказ. Подойдя, она сделала глубокий вдох, заставив себя улыбнуться той самой тревожной улыбкой — Простите за беспокойство, — её голос прозвучал выше обычного. — Мистер… Корнилов, да? Не хотите ли танцевать? Музыка такая… располагающая. Она произнесла это, глядя куда-то в район его галстука, чувствуя, как жжёт щёки и как ненавидят её собственные ноги в этот момент. Где-то рядом посол Вессон уже говорил что-то Вике, предлагая руку. Сэм видела, как пальцы Вики впиваются в сумочку, но её лицо оставалось идеально вежливым. Алексей смотрел на Сэм с немым изумлением. Его взгляд скользнул за её плечо, на Вессона, и в его глазах мелькнуло понимание. Это была не её инициатива. Это был ход. Холодная ярость на мгновение исказила его черты, но он тут же взял себя в руки. Он кивнул Сэм, коротко и жёстко, и протянул ей руку. Его пальцы были твёрдыми и обжигающе горячими. — С удовольствием, — сказал он глухо, и его голос прозвучал как приговор. Он повёл её в центр зала. Его движения были чёткими, уверенными, но в них не было ни капли расслабленности или удовольствия. Он вёл её, как солдат на плацу — точно, технично, бездушно. Сэм чувствовала себя деревянной куклой. Она пыталась попасть в ритм, но её ноги не слушались. — Извините, — пробормотала она, пытаясь отыскать его взгляд. — Я не очень... — Ничего, — отрезал он, глядя куда-то поверх её головы. Неловкое молчание стало невыносимым. Сэм отчаянно пыталась его заполнить. — Погода сегодня... ужасная, да? Снег... — Да. — А музыка... хорошая. — Приемлемая. Она сбилась с шага, её каблук больно пришелся ему на носок. — Ой, простите! — она чуть не вскрикнула, отпрыгивая, как ошпаренная. Глаза её наполнились слезами от унижения и досады. — Я... я вообще-то не так уж плохо танцую, честное слово! Просто я... Она замолчала, готовая провалиться сквозь землю. И тут с ней случилось нечто неожиданное. Алексей перестал вести её с солдатской жёсткостью. Его хватка смягчилась. Он посмотрел на неё прямо — впервые за весь вечер. Увидел её распахнутые, испуганные глаза, вздрагивающие губы, ту самую ямочку, что теперь проступила не от улыбки, а от сдерживаемых слёз. И он... потерялся. Этот напускной цинизм, эта броня, что держала его всю неделю, дала трещину. Перед ним была не американская шпионка, не «кукла». Перед ним была просто очень испуганная и очень юная девушка, которую заставили делать то, чего она не хотела. — Эй, — тихо сказал он, и его голос вдруг стал другим — низким, тёплым, без намёка на официальность. — Успокойся. Всё в порядке. Просто дыши. Чтобы отвлечь её, чтобы заглушить гул зала и тяжёлый взгляд Вессона, чтобы хоть как-то утешить её — а может, и себя — он начал говорить. Не о погоде. Не о музыке. Он начал читать стихи. Тихо, почти шёпотом, только для неё, под мерный такт танго. «Как нравится тебе моя любовь, печаль моя с цветами в стороне, как нравится оказываться вновь с любовью на войне, как на войне...» Сэм замерла. Она не понимала всех слов, но ритм, мелодика языка, глубокая, пронзительная грусть строк обволакивали её, смывая панику. Она перестала пытаться танцевать и просто позволила ему вести себя, слушая этот тихий, хриплый голос, который теперь звучал как исповедь. «...как нравится мне громко плакать днем, кричать по телефону твоему...» Она подняла на него глаза. Он не смотрел на неё, его взгляд был обращён внутрь себя, в какую-то свою боль, которую он вдруг доверил ей, случайной попутчице в этом нелепом танце. «...Так что еще, так что мне целовать, как одному на свете танцевать, как хорошо плясать тебе уже, покуда слезы плещутся в душе.» Но тихий, тёплый мир, созданный стихами, рухнул в одно мгновение. Движение на периферии зрения заставило Сэм оторваться от лица Алексея. Через его плечо она увидела, как один из невозмутимых охранников в тёмных костюмах, тот, что всегда стоял за спиной у Вессона, сделал почти незаметный шаг вперёд. Его рука скользнула в карман, и между пальцами мелькнул белый прямоугольник записки. Ловким, отработанным движением он передал её послу, который в этот момент как раз отпускал руку Вики после их танца. Вессон взял записку, не глядя, и развернул её позже отойдя к столам. И в этот момент его лицо, всегда сияющее подобранной, дипломатической улыбкой, исказилось. Не просто сменилось выражение — оно сползло, обнажив на мгновение что-то первобытное, жестокое и хищное. Его губы плотно сжались, а в глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонёк. Он что-то пробормотал своему охраннику, и до Сэм долетел обрывок фразы, прошипенный сквозь зубы с такой ненавистью, что у неё похолодела кровь: «…разобраться с Лебедевой». Лебедева.Фамилия той самой девушки. Хрупкой, ледяной, с глазами полными страха. Той, что сейчас с трудом стояла на ногах в нескольких метрах от него. Ужас, холодный и тошный, сковал Сэм. Она резко отпрянула, её пальцы непроизвольно впились в рукав Алексея. Она стала свидетельницей чего-то ужасного, чего-то смертельного. И она понятия не имела, что делать. Алексей почувствовал её внезапную панику, увидел её побелевшие губы и широко раскрытые глаза. Он инстинктивно последовал за её взглядом и увидел отходящего охранника и Вессона, уже снова сияющего улыбкой, но теперь эта улыбка казалась ему маской чудовища. В этот момент танец закончился. Музыка смолкла. Они стояли в центре зала, и Сэм, дрожа, отстранилась от него, бормоча что-то невнятное про «спасибо» и убегая прочь, в толпу. Он кивнул, отпустил её руку, и маска снова сползла на его лицо. Но было уже поздно. Он пустил её в свой мир на три минуты танго. И она уже не могла видеть в нём просто «мрачного русского». Для неё он стал человеком. Алексей остался один, его разум лихорадочно работал, пытаясь сложить пазл: испуганная девушка, записка, перекошенное лицо Вессона... И тут к нему, шатаясь, подошла Вика. Её лицо было серым, глаза огромными и пустыми. Она едва держалась на ногах. — Нравится? — ядовито прошипела она, наконец отпуская его руку, которую схватила, как утопающий соломинку.— Что? — он не понял, его мысли были там, у стола посла. — Не притворяйся. Я видела, как ты на неё смотрел. Как ты ей стихи читал, — её голос дрожал от надрыва. — Вик, я здесь не для того, чтобы флиртовать. Мы здесь, чтобы… — Чтобы что? Чтобы погибнуть славной смертью? — она горько усмехнулась, и её глаза блестели неестественным блеском. — Извини, что отвлекаю тебя от миссии своей глупой ревностью. Она отвернулась, но он успел заметить блеск слёз на её ресницах. Его сердце сжалось. Он хотел её обнять, успокоить, но его парализовало осознание двойной опасности. Рядом рыскал хищник, готовый нанести удар по Вике, а она была на грани срыва из-за его минутной слабости с другой женщиной. — Вессон... что он тебе говорил? — тихо, но жёстко спросил он, заставляя её встретиться с ним взглядом. Она посмотрела на него, и в её глазах был не просто испуг, а настоящая пропасть отчаяния.— Говорил? — её голос сорвался на хриплый, беззвучный смешок, больше похожий на стон. — Он выражал соболезнования. Спросил, как я переживаю  недавнюю утрату. Спросил, не нашли ли они ещё тело моего отца... — она сделала паузу, глотая воздух. — Потом поинтересовался, не болят ли у меня старые спортивные травмы после «недавних волнений». Сказал, что осенняя слякоть в Москве... очень опасна для здоровья. Как будто папа просто простудился, а не... — она не договорила, закусив губу до крови. Каждое слово было ударом ножа. Это не были намёки. Это было циничное, садистское глумление над её свежей, незаживающей раной. Вессон не просто знал о смерти её отца — он играл с её болью, как кошка с мышкой, давая понять, что он причастен, что он знает все детали, и что она — следующая. Алексей почувствовал, как бешеная ярость ударила ему в голову. Его пальцы сжались в кулаки. Он готов был броситься на Вессона и разорвать его голыми руками. Но он видел Вику — почти обезумевшую от горя и страха, — и понимал, что любое его движение сейчас будет для неё смертным приговором. И где-то в подсознании, среди этого хаоса, теплилась ещё одна мысль, упрямая и невыносимая: образ испуганных глаз Сэм Картер, которая случайно подслушала свою смертную казнь. Сэм буквально влетела в первую же открытую дверь, оказавшуюся узкой подсобкой, пахнущей лаком для пола и старой тряпкой. Она захлопнула дверь за собой, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, пытаясь заглушить оглушительный стук собственного сердца в ушах. Темнота. Давящая, густая тишина, из которой доносился только её собственный прерывистый, свистящий вздох. Она обхватила себя руками, но дрожь била так сильно, что зубы выбивали дробь. «…разобраться с Лебедевой». Эти слова, произнесённые ледяным шипящим шёпотом, звенели в её голове, как набат. Они были такими чёткими, такими зловещими на фоне приглушённых звуков джаза и смеха из-за двери. Кто эти люди? — металась мысль. Мистер Корнилов, который читал стихи голосом, полным такой боли, что хотелось плакать. И та девушка, Вика... Лебедева. Хрупкая, красивая, с глазами затравленного зверька. *Что она такого сделала? Что она может знать? Что посол задумал? Образ его лица, искажённого на мгновение чистой, немотивированной жестокостью, заставлял её содрогаться. Это был не дипломат. Это был палач, отдающий приказ. И она, Сэм Картер, помощница посла, случайно подслушала его. Почему я? — это был самый детский, самый жалобный вопрос. Она просто хотела, чтобы вечер прошёл хорошо. Хотела помочь этим двум несчастным русским, которые казались такими потерянными. А теперь она знала то, что знать не должна была. Знание, которое могло быть смертельным. Она открыла глаза. В слабом свете, пробивавшемся из-под двери, были видны вёдра, швабры, полки с моющими средствами. Обычный, скучный мир уборки. А там, за дверью, шла война. И она оказалась на передовой без оружия и без карты. К горлу подкатил комок тошноты. Она понимала, что не может никому довериться. Никому. Коллеги? Они либо не поверят наивной девочке из Юты, списав всё на её бурную фантазию и стресс, либо доложат Вессону. Охрана? Она принадлежала ему. Даже симпатичный морпех у входа с идеальной стрижкой смотрел бы на неё пустыми глазами и сказал: «Извините, мэм, это не моя компетенция». Она была абсолютно одна. Запертая в каморке для уборочного инвентаря с секретом, который мог её убить. Она уткнулась лбом в холодную дверь, пытаясь унять дрожь. Из-за неё доносились обрывки смеха, звон бокалов. Кто-то громко рассказывал анекдот. Нормальная жизнь. Её жизнь, которая только что закончилась. Перед глазами снова всплыло лицо Алексея в тот миг, когда он читал стихи. В его глазах была не просто грусть. Была обречённость. Он знал. Он знал, что они в опасности. И теперь знала она. Она не могла позволить этому случиться. Не могла просто выйти и сделать вид, что ничего не слышала, пока этого хрупкого человека и ту девушку... «убирают» Слёзы высохли, оставив после себя лишь стянутость кожи и холодную, ясную пустоту в голове. Паника не ушла — она замерла, сконцентрировалась, превратилась в острый, ледяной кристалл решимости где-то глубоко в груди. Сэм вытерла лицо оборкой своего платья, смазав остатки макияжа в одно большое пятно. Её руки всё ещё дрожали, но теперь это была не дрожь страха, а нервное напряжение перед прыжком в неизвестность. Перед её внутренним взором снова всплыли два образа. Его глаза в тот миг, когда он читал стихи — уставшие, глубокие, в которых плескалась целая вселенная боли, но не злобы. В них была какая-то надломленная доброта. И её глаза — Вики, Лебедевой — огромные, серые, полные такого немого, животного ужаса, что смотреть было больно.       Они не были монстрами. Они были жертвами. Так же, как и она сама теперь. Мысль о том, чтобы ничего не делать, чтобы просто спрятаться и переждать, вызвала у неё новый приступ тошноты. Она не могла. Она не была воспитана для этого. Где-то там, в Юте, её мама верила, что она помогает налаживать мосты между народами, а не прячется в кладовке, пока людей убивают. Она лихорадочно огляделась. На полке, среди банок с полиролью, валялся жирный карандаш, которым делают пометки на коробках. Рядом — стопка старых квитанций от прачечной. Идеально. Она схватила карандаш и обороотную сторону одной из квитанций. Бумага была тонкой, шершавой, карандаш скрипел и ломался. Она писала крупно, неразборчиво, стараясь вывести буквы через предательскую дрожь в руках.       «Вам опасность. Лебедева в беде. Кузнецкий мост завтрав 22» Мост- первое, что пришло в голову. Абсурдное, случайное место. Надеяться, что они поймут, было безумием. Но другого выбора не было. Она сунула смятый клочок бумаги в карман платья, прислушалась у двери. За стеной гремела музыка, слышался гул голосов. Она сделала глубокий вдох, распахнула дверь и вышла в коридор, стараясь идти прямо и не выглядеть подозрительно. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь коридор. Она вернулась в зал, и её взгляд сразу же нашел их. Они стояли недалеко от выхода. Алексей говорил что-то Вике, его лицо было напряжённым и суровым. Она видела, как Вика снова сжимает его руку, и её собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       «Сейчас или никогда». Она прошла мимо них, делая вид, что куда-то очень спешит, глядя прямо перед собой. Её плечо слегка задело его плащ, висевший на сгибе его локтя.       — Ой, извините! — бросила она на ходу, уже проскальзывая мимо. В этот миг её рука, сжимавшая записку, молнией метнулась к карману его плаща. Дрожащие пальцы разжались, бумажный шарик исчез в глубине кармана. Она не оборачивалась. Не останавливалась. Она просто шла вперёд, вгрызаясь зубами в нижнюю губу, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Каждый нерв был натянут как струна, каждое волокно её существа ожидало окрика, тяжёлой руки на своём плече, выстрела. Но позади был только гул голосов и музыка. Она сделала это. Но тут её взгляд, против её воли, снова и снова возвращался к ним. Они собрались уходить. Алексей помогал Вике надеть плащ. Его движения были медленными, усталыми. И вот его рука скользнула в карман — скорее по привычке, проверить, всё ли на месте. Его пальцы наткнулись на инородный предмет. Он замер на секунду, его спина напряглась. Он медленно, почти не глядя, вытащил смятый клочок бумаги. Развернул. Сэм застыла на месте, забыв дышать. Она видела, как его глаза пробегают по кривым строчкам. Видела, как все его мускулы мгновенно пришли в боевую готовность. Плечи распрямились, голова поднялась. Из уставшего, задумчивого человека он в долю секунды превратился в хищника, почуявшего опасность. Его взгляд, острый и пронзительный, как лезвие, метнулся по залу. Он искал. Искал того, кто это сделал. И нашёл её. Их глаза встретились через всё пространство бального зала, полного света, музыки и притворного веселья. В его взгляде не было благодарности. Там было немое, непонимание. «Кто ты? Что это? Ловушка? Зачем?» — кричали его глаза. А в её взгляде, который она даже не пыталась скрыть, была только голая, отчаянная мольба. «Поверьте мне! Это правда! Бегите!» Это длилось всего мгновение. Всего один удар сердца. Потом его лицо снова стало каменной маской. Он сунул записку в карман, резко кивнул Вике, и они, не оглядываясь, зашагали к выходу. Сэм почувствовала, как из неё выходит воздух, которого она не осознавала, что держала. Она сделала шаг назад, прислонилась к колонне, пытаясь унять дрожь в коленях, и тут её собственный взгляд случайно упал на другое лицо. Посол Вессон. Он стоял в стороне, в тени арочного прохода, с бокалом вина в руке. И он смотрел. Не на уходящих русских. На неё. На его губах играла та самая тонкая, хищная усмешка, что была на его лице, когда он получал ту злополучную записку. Его глаза, холодные и всепонимающие, были прикованы к её бледному, испуганному лицу. Он видел весь этот немой обмен взглядами. Он всё видел. И он улыбался. Это была не улыбка радости или одобрения. Это была улыбка кота, который только что загнал в угол очередную мышку и теперь наблюдал за её беспомощными метаниями. Лёд пробежал по её спине. Она поняла. Это не было её тайной операцией по спасению. Это была его игра. И он только что позволил ей сделать свой ход. Он наблюдал. Он знал. И теперь она была не просто свидетельницей. Она была соучастницей. Игра только началась. И она, Сэм Картер из Юты, которая всего час назад волновалась из-за мороженого и рассадки гостей, оказалась в самом её эпицентре. Буря, которую она пыталась предотвратить, теперь накрыла и её с головой.