Алым по белому

      Место, что ещё вчера пестрило яркими цветами и дышало свободой, теперь напоминает старинные гравюры. В самом центре площади за ночь возвели эшафот, на котором установили два высоких деревянных столба с колодками посередине, а неподалёку от них — каменную плаху и, чуть позади, – резные тронные кресла для членов королевской семьи.       Уёна волокут на площадь. Ноги его не слушаются, он путается в полах невыносимо длинного балахона и взбирается на эшафот, спотыкаясь на последней ступеньке. Один из стражников успевает подхватить бывшего принца за локоть и, не открывая его лица зевакам, собирающимся на площади, привязывает его к столбу. Уён осмеливается взглянуть на собирающуюся толпу прежде, чем появится король и решит его судьбу росчерком пера и одним словом.              Народ, стар и млад, окружает деревянный помост — таких в королевстве не видели уже давно. Любопытные дети подбегают к эшафоту и, вытянув шеи, пытаются заглянуть под капюшон, чтобы рассмотреть лицо. Маленькая девочка лет пяти дёргает отца за одеяние и интересуется, мол, что происходит.              — Не знаю, дитя, — тот пожимает плечами и берёт малышку на руки. — Сейчас, наверное, какого-нибудь плохого дядю накажут.              — А за что? — она не унимается. — Он тоже не съел свой ужин, как Минджэ?              — Не торопись, милая… Сейчас мы всё узнаем, — мужчина улыбается и, крепче прижимая ребёнка к груди, наблюдает за тем, как один из стражников снимает капюшон с прикованной фигуры, являя народу его лицо.              — Смотрите! Смотрите! — женщины удивлённо ахают и, забыв о приличиях, тычат пальцами в сторону эшафота.              — Это ж… ик! Прынц!.. — вскрикивает какой-то бродяга у таверны и, теряя равновесие, заваливается на землю.              — Принц Уён?! Да ну?! Глаза разуй, пьянь… — доносится из толпы в ответ прежде, чем говорящий случайно пересекается с Уёном взглядом. — Ой! И правда он!              Гул постепенно нарастает и прекращается только тогда, когда на площади появляются члены королевской семьи и медленно поднимаются на помост. Кронпринц Юнхо с супругом ведут под руки королеву-консорта. Она облачена во всё чёрное, а её глаза припухли от слёз, пролитых за ночь. Они останавливаются напротив резных кресел в ожидании монарха.              Король неспеша подходит, приветствуя народ кивком головы, и садится на своё место, а за ним и остальные. Он не удостаивает бывшего принца и взглядом, лишь нервно поправляет кружевной воротник изумрудно-зелёного одеяния и передаёт в руки глашатаю лист пергамента. Тот с поклоном чуть продвигается вперёд, прокашливается и громогласно объявляет:              — Младший принц Чон Уён обвиняется в государственной измене за неподчинение воле короля и оскорбление памяти предков. Решением Его королевского Величества за сии преступления против государства он лишается титула и всех сопутствующих привилегий и приговаривается к смертной казни.              Каждое слово отпечатывается в сознании. Но приговорённый будто не слышит. Без единой эмоции он смотрит на серое, затянутое тучами, небо. На лицах подданных застывает недоумение, слышны тихие перешёптывания и причитания:              — Неужели, это правда?..              — Наш мудрый король не может так поступить со своим сыном!..              — Принц ещё так юн…              — Предки, уберегите его от этой участи…              Стражники отвязывают Уёна от столба, волокут к плахе и прижимают к ней его тонкую шею. Палач не торопится брать в руки меч, хочет оттянуть момент казни. Король встаёт с места и поднимает облачённую в кожаную перчатку руку, в которой зажат шёлковый платок.              — Последнее слово… — он растягивает слова с премерзкой гримасой на лице, но Уён молча закрывает глаза, готовый принять свою судьбу. Платок, подхваченный ветром, медленно падает на землю, и палач вынимает из ножен меч, дабы исполнить приговор. Лязганье металла противно режет слух, а по спине приговорённого ручьём льётся ледяной пот.              — Мой король, остановитесь! — раздаётся отчаянный вскрик: королева-консорт, бледная как полотно, бросается вперёд, отталкивая палача в сторону, и накрывает Уёна своим телом. Стражники стоят наготове, ожидая приказа оттащить её прочь и опасаясь яростного взгляда матери, что как львица защищает своё дитя. Король гневно смотрит на супругу:              — А ну прочь, женщина! Не мешай!              — Значит, вам придётся казнить и меня, мой король. — Королева дрожащими руками прижимает Уёна к груди, и он, кажется, слышит, как бешено колотится её сердце. — Я не позволю вам распоряжаться жизнью, которую я дала.              Король свирепеет и тяжело дышит. Кажется, он сам готов вырвать из рук палача клинок, чтобы свершить казнь. Но его останавливает спокойный голос Юнхо:              — Взываю к Вашей мудрости, отец! — старший кронпринц встаёт со своего кресла, учтиво кланяясь, и продолжает. — Да, Уён оскорбил память предков, и это непростительно… Но смотрите: народу не по нраву такой приговор. А если слух дойдёт и до других земель? Вас объявят тираном и детоубийцей.              Монарх задумчиво бросает взгляд на Юнхо, который не боится смотреть в глаза отцу и говорить открыто и смело, затем оглядывается на толпу. Он вслушивается в роптание народа, подзывает юстициара и долго советуется с ним. До ушей Уёна доносятся обрывки фраз: «Закон… Пожизненно…» Наконец, король, выдерживая паузу и бросая короткий взгляд на пергамент с приговором, произносит:              — Я уважаю мнение моего народа, так что казнь отменяю, — и, разрывая бумагу на части, чуть твёрже добавляет: — Решено.              В толпе слышатся облегчённые вздохи вперемешку с восхвалением справедливости монарха. Но тот жестом просит юстициара подать перо и чистый лист пергамента.              — Но взамен, — продолжает он, уверенной рукой медленно выводя новый текст и скрепляя его личной печатью-трилистником, что хранится в перстне, — Чон Уён приговаривается к тридцати ударам плетью и пожизненному изгнанию из королевства. Такова моя воля и воля предков.              После оглашения нового приговора голоса на площади утихают, только толстый пекарь орёт из подворотни: «Так его, Вашество! Пусть не позорит предков!», — но его тотчас одёргивают, мол, знай своё место. Часть толпы расходится по домам. Остаются лишь любопытные зеваки, члены королевской семьи и Уён в объятиях своей матери. Стражники, переглядываясь между собой, силой оттаскивают рыдающую женщину и снимают с Уёна цепи. Затем они стягивают с него рубаху, обнажая его спину, и волокут к колодкам, чтобы зафиксировать в них голову и руки. Палач привычным жестом вытаскивает из-за пояса кожаную плеть. Её свист раздается в воздухе и смешивается с грозным голосом короля:              — Я сам приведу приговор в исполнение.              Толпа ахает, а палач замирает в замахе, но останавливается и неторопливо передаёт орудие в руки правителя. Королева-консорт слёзно на коленях умоляет супруга пощадить её бедного мальчика, но тот непреклонен. Юнхо помогает матери подняться и, держа её под руки, уводит от Уёна. Король, с назиданием оглядывая толпу горожан, поворачивается к старшему сыну и с укором молвит:              — Смотри, Юнхо… Смотрите все! Так будет с каждым, кто пойдёт против воли предков.              Он подходит ближе к распластанному на колодках Уёну, мыском тяжёлого сапога упирается в один из столбов и наклоняется к самому уxу. Грубый, непохожий на его привычный, голос отпечатывается в памяти:              — Считай каждый удар, Чон Уён. И помни о моём великодушии.              Король выпрямляется, делает шаг назад, сжимая крепче рукоять плети, и замахивается. Свист. Щелчок. Удар. В толпе слышен гогот мальчишек, а после — звон оплеухи. Уён прогибается в спине, стискивая зубы, чтобы не издать ни единого звука. Но монарх недоволен:              — Я не слышу!              — О-один…              Замах. Ещё удар. Тело непроизвольно дёргается от прикосновения, и кажется, что под плетью горит кожа. Уён с трудом сглатывает ком, подкативший к горлу, и продолжает считать:              — Д-два…              Первые пять ударов он выдерживает стойко. Шестой удар уже ощутимо больнее. Король хоть и зол, но бьёт не в полную силу — Уён это понимает. Он невольно вспоминает, как в детстве отец однажды выпорол его за то, что он заснул во время обряда поклонения предкам… Королева-мать тогда полночи провела в его покоях, утешая мальчика и намазывая целебными мазями его больную спину и иссечённые розгами ягодицы.              На седьмом ударе из груди вырывается тихий стон: плеть снова прошла ниже лопаток, и, кажется, Уён чувствует, как на месте удара лопается кожа. Тело дёргается, но колодка не даёт пошевелиться. Он прикусывает язык, по его щекам бегут слёзы, но он ничего не чувствует.              — Ему больно, папа? — среди редких вздохов, осуждающего ропота толпы и рыданий королевы-консорта слышится тихий голос девочки. — А ты ему поможешь? Ты же лекарь!              Отец девочки молча разворачивается и, обняв ребёнка, покидает площадь. Его примеру следует ещё несколько человек, пока остальные с любопытством и страхом наблюдают за королём, размеренно наносящим хаотичные удары по спине бывшего принца. После десятого раза монарх встряхивает кисть с плетью и, разминая другой рукой затёкшие мышцы, обходит столб, чтобы встать лицом к Уёну и попытаться заглянуть ему в глаза:              — Спрашиваю тебя в последний раз, Чон Уён, — на имени сына в голосе короля чувствуется лёгкая дрожь, — ты женишься на принцессе Мирэ?              Уён отрицательно качает головой и сплёвывает на землю. Монарх, промолвив «да будет так», крепче перехватывает рукоять плети и, встав по другую сторону от бывшего принца, снова замахивается и бьёт, уже сильнее и яростнее. Уён кричит, но вместо крика из груди вырывается глухое бульканье с брызгами слюны и крови. Краем глаза он смутно замечает, как, отворачиваясь, некоторые горожане закрывают своим детям глаза, чтобы те не смотрели на эшафот.              На пятнадцатом счёте ногти впиваются в гладкое дерево колодок, чтобы хоть немного уравновесить боль, но это не помогает. Виски прошибает холодный пот, к горлу снова подкатывает тошнота, и Уёна рвёт желчью прямо на помост.              — И это принц? — разодетый франт насмехается, зажав нос рукой. — Мерзкая свинья…              — Да я б на тебя посмотрел в таких браслетах, индюк ты напыщенный! — возражает какой-то старик и, сложив руки в молитвенном жесте, чуть тише молвит: — Милостивые предки, дайте мудрости Его Величеству и сил — Его Высочеству…              Слова горожан начинают смешиваться воедино, разум туманится, в ушах — только свист плети перед ударом да щелчки с хлюпаньем по коже. С каждой минутой держаться на ногах всё тяжелее, голос, отсчитывающий удары, становится тише и слабее. На семнадцатый счёт подкашиваются колени, и Уён почти теряет сознание. Король замечает это и останавливается. Он щёлкает пальцем и зычно кричит:              — Уксус!              Слышится шевеление, и Уён чувствует, как в ноздри ударяет резкий кислый запах, от которого он снова приходит в себя. Он приоткрывает глаза и видит как мальчишка, которому он помог накануне, со слезами на глазах держит перед его носом губку с едким запахом, нанизанную на палку. Стражник видит, что бывший принц снова в сознании, и оттаскивает мальчишку прочь.              — Теперь прочь! Не путайся под ногами!              Король снимает перчатки и перекладывает плеть в другую руку. Свист — и тело Уёна инстинктивно пытается сжаться в ком, но конец кожаного ремня с силой бьёт прямо по рёбрам.              — Во… Вос-сем… — сипит бывший принц, не в силах больше выдавить ни звука. Ему кажется, что время тянется невыносимо медленно, и хочется, чтобы всё закончилось… Неважно, с каким исходом. Где-то за торговыми рядами кипит жизнь: нетерпеливо ржут лошади и звучат разговоры торгашей о том о сём. Но всё проходит мимо ушей Уёна. Прохладный ветер обдувает его пульсирующую от боли спину, принося временное облегчение. Но стоит лучам осеннего солнца попасть на кожу, как тело вновь дёргается в конвульсиях от жуткого жжения и от того, как медленно рубцуются неглубокие раны. Спустя ещё два удара король снова опускает плеть и обращается к Уёну:              — Покорись своей судьбе и воле предков, Чон Уён!              Тот слабо мотает головой, не поднимая глаз на отца, и чувствует мощный удар в челюсть.              — Пог’аный щ-щен’ок! — разъярённый монарх не замечает, как перешёл на диалект. Он тяжело дышит, как загнанный бык, на висках вздувается вена, а сквозь плотную ткань одеяния проступают тёмные пятна пота, перемешанного с благовониями.              Стражник делает тяжёлый шаг вперёд и протягивает платок, чтобы утереть лицо и руки монарха, но неожиданный щелчок и конец тяжёлой плети, оставляющей багровые брызги у его ног, заставляют отступить. Король резким выпадом кисти стряхивает с тонко выделанного ремня застывающую кровь и замахивается для нового удара.              — Пощадите его, Ваше Величество! Он же умрёт! — противно взвизгивает женщина в толпе. Слышатся одобрительные возгласы, но их перебивают возмущённые голоса, что требуют обратное:              — Закон равен для всех!..              — Правильно! Наш король и так слишком милостив!              — К мудрости взываем! — со всхлипами завывает старуха у подножия эшафота, прижимая к юбке мальчонку, её толкают в спину, и она падает на брусчатку. В толпе начинается потасовка.              — Тишина! Вы, — рокочет начальник стражи, перстом указывая на зачинщиков, — хотите испытать милость повелителя на себе? Я вас сейчас… — но его прерывает хрипящее «хватит».              Двадцать первый удар приходится на почки. С нечеловеческим криком Уён в судороге запрокидывает голову назад, забыв о счёте, ударяется затылком о колодки и чувствует, как по белым штанам бежит тёплая жидкость, окрашивая ткань в розовый и оставляя лужу на шершавом дереве. Снова свист. Щелчок. Тело перестаёт дёргаться. Ещё удар, и бывший принц теряет сознание от боли.              Король замечает, что тело обмякло. Он нарочито медленно подходит к Уёну и, схватив влажной от пота и крови рукой за волосы, поднимает его голову. Увидев, что тот без чувств, монарх разочарованно вздыхает и делает шаг, отбросив плеть в сторону.              — Он чё, помёр, чё ли? — возмущённо бурчит выпивоха у таверны. — А я на него крепенькую поставил.              Бледная королева от этих слов вскрикивает и обмякает в руках Юнхо, поддерживающего её всё это время. Тот кивком подзывает Минги, и они вдвоём уводят женщину с площади. Площадь постепенно пустеет.              Король невозмутимо требует подать воду. Вымыв неспешно и тщательно руки, он плюёт подле бессознательного Уёна, презрительно отворачивается от него и, уходя, бросает страже:              — Снимите его. И чтоб никаких лекарей!              Серое небо затягивается тучами, и на землю падают первые крупные капли дождя. Время близится к полудню. Стражники торопятся к столбам и снимают верхние колодки. Тело Уёна соскальзывает с дерева и плашмя падает на помост, а дождь смывает кровь с его растерзанной до мяса кожи, образуя алые лужи на светлом деревянном настиле. Никто не смеет даже взглянуть на него — боятся соглядатаев, что вмиг донесут в Тайную канцелярию Его Величества. А о том, что происходит в её подземельях, наслышаны во всей империи. Поговаривают, что оттуда ещё никто не возвращался.              Девушка, что накануне задорно отплясывала на празднике, кутается в плащ и, крепко сжимая в руках корзинку с целебными травами, чуть подаётся вперёд, чтобы подойти ближе к эшафоту. Но чувствует, как её одёргивает стоящая рядом старушка:              — Не надо, дитя…              Девушка возражает и пытается вырвать руку, но старушка оказывается сильнее. Не отпуская полы плаща, она чуть тянет спутницу к себе и шепчет ей на ухо:              — Его глаза и уши повсюду, — она кивает головой в сторону торговки овощами, что неожиданно отвернулась, поймав на себе чужой взгляд. — Лучше обожди немного.              Девушка удивлённо хлопает глазами, но соглашается со старушкой и спешит укрыться от непогоды в аптеке, из огромных витрин которой открывается вид на площадь.