Связанные

Утром Алекситис долго возится с прической, стараясь заплести косу с ниткой так же аккуратно и красиво, как это сделала Нуктивромос. Но только путается в длинных прядях, вырывает несколько волосинок и раздраженно пыхтит из-за занывших рук. В итоге она собирает все в привычный высокий хвост, нитку привязывает к запястью и мчится со всех ног на работу, мысленно ругаясь на собственную нерасторопность. Впрочем, юные воины, отданные под ее командование, особенно не расстраиваются, когда их учитель опаздывает почти на час, только переглядываются, глядя на ее взъерошенный вид. Алекситис только поправляет растрепанный хвост, представляясь: — Итак, для тех, кто не знает, меня зовут Алекситис. Можете опустить мой род и прочие условности. Я буду готовить вас к битвам или работе в страже. Вопросы? — она осматривает ряды будущих воинов внимательным цепким взглядом. — Почему маги и воины учатся вместе? Магам все равно нельзя нападать, в чем смысл? Алекситис несколько мгновений изучает говорившего дроу. Он выглядит самым младшим среди учеников. Низкий, наверное, чуть выше ключиц Алекситис, с по-детски пухлыми щеками, круглым лицом и маленькими блестящими любопытством темными глазами. И уже коротко стриженный. — Вам нужно стать одной командой. Нам нужно уметь защищаться. Пока маги держат защиту наших границ, кто-то должен защищать их, но если вы не знакомы друг с другом, разве вы сможете помочь друг другу? Воин должен знать как колдует маг, а маг должен знать, как двигается воин. — Алекситис замолкает, стараясь понять, насколько понятно она объяснила. — Как тебя зовут? — Плутос из рода Трексимо. Алекситис кивает, стараясь запомнить новое имя, и вновь рассматривает ряды юношей и нескольких девушек. Ее удивляет сразу несколько вещей: девушек практически нет, хотя исконно отряды дроу состояли из девушек, ловко и изящно обходящих стороной врага; отряд немногочисленный. Раньше желающих стать защитой Лимена было так много, что многим отказывали и просили приходить на следующий набор, поэтому в отрядах были как взрослые дроу, так и совсем дети (впрочем, на границы детей отправляли крайне редко), но в этот раз отряд состоит всего из пятнадцати юных дроу. — Скажу сразу: наше дело хотя и благородное, но опасное и жестокое. Да, вы защищаете великую Гамос и свои семьи, друзей. Да, вы убиваете вынужденно. Но вы убиваете. И вам придется научиться делать это бездумно, иначе погибнете уже вы. Вам нужно забыть о том, что на вас бежит кто-то, кого, как и вас, ждут дома, у кого есть свои мечты и маленькие несчастья. Вы должны убить, не думая о том, что вы убиваете, — Алекситис говорит холодно, спокойно. — Да, вас будут благодарить от всего сердца, вами будут гордиться. Но когда битвы закончатся вам нужно будет уметь пожать руку бывшему врагу и не думать о том, что это он убил вашего друга. — Перед глазами вспыхивает воспоминание: она вспыльчивый яростный подросток презрительно отталкивает протянутую руку огра и плотно стискивает зубы, когда король одним взглядом призывает извиниться перед тем, кто на ее глазах зарезал учителя. — Я буду учить вас не думать. Она даже не думала никогда о том, что будет стоять вот так перед будущей защитой Лимена, и делиться своими навыками и знаниями; всегда думала, что слишком вспыльчива для этого, но решение короля оказывается было не просто понизить ее в должности, а вовсе убрать с защиты Гамос, и теперь приходится вспоминать, как проходили тренировки раньше. — Тренировки будут делиться на два вида: на одних вы работаете в командах, это будет чем-то напоминать настоящие битвы; на других каждый будет развивать свои навыки. Сегодня занимаемся отдельно, я хочу оценить вас. Это понятно? Звучит разноголосое «понятно», и Алекситис продолжает: — Чудно, тогда разминайтесь, как привыкли, а потом продолжим. И лучше сейчас не халтурить, мои дорогие. Все уныло разбредаются, а Алекситис устало выдыхает, поднимая голову к небу. Она поправляет нить на запястье подушечкой пальца и мыслями привычно обращается к Нуктивромос, словно желая хотя бы так оказаться рядом с ней. Когда Алекситис проснулась, она первым делом осторожно заглянула в чужую спальню, где мирно и безмятежно спала Нуктиромос, и ей невыносимо сильно захотелось подойти к ней, коснуться мягкой кожи, оставить нежный, робкий поцелуй на щеке. Она не смогла сопротивляться желаниям, вошла тихой поступью, кажется, даже бабочка и то пролетела бы громче, чем прозвучали ее шаги в мягком розовом рассветном сумраке утра. Спальня Нуктивромос значительно больше той, где расположилась Алекситис, у нее даже есть камин в комнате на случай сильных холодов зимой. Несколько шкафов, занимающих собой почти всю стену. Туалетный столик с круглым зеркалом и пустой шкатулкой для украшений, хотя Алекситис была уверена, что поклонники должны были задарить Нуктивромос всякими дорогими безделушками. Огромная кровать с большими пушистыми подушками. И толстый, наверняка безумно дорогой, ковер, в котором сладко зарываться обнаженными ступнями. Возможно, поэтому Алекситис ступала по нему еще медленней, чем того требуется для беззвучной ходьбы. Она закрыла плотнее тяжелые шторы, чтобы упрямые рассветные лучи не лезли в уютную тьму спальни, а потом также осторожно приблизилась к кровати и робкими движениями поправила одеяло, скрывая под ним хрупкие плечи. Нуктивромос сонно поерзала, словно пробуждаясь от бережных прикосновений, но только проворчала и вновь засопела. Алекситис тут же выскочила из комнаты и больше к ней не входила, несмотря на жгучее желание побыть там еще немного, послушать робкое дыхание и поохранять чуткий сон. Глубокое чистое небо немного успокаивает мысли.

***

После работы Алекситис снова старается отдалить возвращение домой, поэтому заходит в храм Гамос. Она не молится, но долго сидит, задумчиво рассматривая свой хрусталь и хрусталь Нуктивромос, вспоминает, как всего месяц назад все в Лимене были удивлены новостью: хрусталь Нуктивромос налился кровавым цветом, а сама Нуктивромос тайно сбежала из Лимена вслед за какой-то эльфийкой. Все знали о ее романе с ней, но всерьез к этому не относились. Столько прекрасных дроу ухаживали за Нуктивромос, сама Гамос наградила ее своей благосклонностью, разве могла она — лучшая из слуг богини — бросить все и предать свой народ? Не могла. Вернулась спустя всего месяц. И Алекситис, уже немного смирившаяся с тем, что ее любовь утеряна навсегда, этот день провела в смятении. Состояние у нее металось от бешеной радости («Она вернулась! Она вернулась!») до черного отчаяния («Гамос не простит, никогда не простит…»). Но даже такой раздрай не помешал ей взять себя в руки и встретить Нуктивромос на пороге собственного дома, окружить ее заботой и задавить в себе кучу вопросов. Отпаивать ее горячим травяным чаем, угощать медом и шоколадом, осторожно рассматривая осунувшееся лицо и полные грусти глаза. Казалось, они виделись с Нуктивромос несколько лет назад, настолько сильно та изменилась, но страшны были не изменения красивого лица, нет, страшна была казнь за измену народу. Сейчас Алекситис думает: могла ли она поступить по-другому? могла ли не вступиться за изменницу, не пообещать Гамос исправить чужое сердце своей любовью? Она думает над этим, вспоминая холод и отрешенность жены, и понимает: нет, не смогла бы. Пускай Нуктивромос так и не полюбит ее, но она хотя бы жива, а остальное уже не так важно. Алекситис прокручивает нить на запястье. В храме после ухода Нуктивромос поют только птицы. Их щебетание вызывает головную боль, и Алекситис отправляется домой, последний раз взглянув на хрусталь, поблескивающий в солнечных лучах.

***

Тихо. Непривычно тихо и оттого неуютно. Алекситис привыкла жить у реки. Дом ее семьи находился на самой Лиме, в окружении воды. Ее личный — на берегу. Тишина никогда не устанавливалась. То шумела буйная вода, то раздавались голоса потамид, завлекающих с собой на глубину приглянувшихся прохожих, то звучали разговоры дроу, прогуливающихся по берегу. И Алекситис нравилось выходить на крыльцо дома и впитывать в себя гул кипящей жизни города, будто бы обнятого шумной рекой. Из отрывков чужих бесед она узнавала про все события и слухи Лимена, а потом рассказывала сестре так, будто это не чья-то бытовая драма, а невероятная история из книги. Нафи всегда в такие моменты посмеивалась над оживленностью и эмоциональностью, шутила, что из Алекситис вышел бы отличный доносчик короля. У Нуктивромос все иначе. Ее домик расположен краю города, почти в лесном районе. Народ тут редко гуляет, и голоса дроу раздаются тоже нечасто и то неразборчиво. Звуки здесь приглушенные, практически неразличимые. Разве что птицы поют на рассвете, да ветер шуршит в кронах деревьев. Но все это не проникает сквозь стены и окна, поэтому дома тихо. Алекситис оставляет свой меч в углу возле сандалий Нуктивромос и осторожными шагами проходит к ванной, желая быстро смыть с себя пот и пыль после тренировки. Она постоянно поправляет растрепанные непослушные волосы и мысленно ругает себя за то, что в течении дня ни разу не прочесывала гребнем пряди. Теперь их привести в порядок будет крайне трудно. «Еще бы заплетаться научиться. Нафи что ли попросить, а то не дело это женатой дроу без кос ходить», — думает мимолетно, пока набирает полную холодной воды ванну, а потом несколько секунд мечется между желанием быстро ополоснуться и не заморачиваться с подогревом или все-таки разжечь угли и подождать. Лень оказывается сильнее. Алекситис сбрасывает на пол гиматий и грязный, пропитавшийся потом хитон, а потом быстро залезает в ледяную воду. Тело тут же сковывает холод и крупная дрожь, руки мелко начинают подрагивать, но это не мешает сосредоточенно намылить кожу, а потом все смыть. Не мешает это и хорошенько промыть волосы травяным отваром. Движения все быстрые, четкие, уверенные. Алекситис только прикусывает дрожащие губы, стараясь закончить рутину мытья как можно скорее, а потом вспоминает, что не взяла с собой чистую одежду. По привычке. Дома она всегда выходила из ванной голой, наслаждалась тем, как воздух и легкий сквозняк ласкает кожу. Одиночество позволяло иметь вот такие слабости… что делать теперь? Алекситис вылезает из воды, когда уже начинают стучать зубы от холода, и хватает грязный хитон, намереваясь надеть его, но замечает, насколько они пыльные, и с досадным стоном бросает на пол обратно. С кончиков мокрых тяжелых волос капает вода, и Алекситис начинает мерзнуть. Каждая капля заставляет вздрогнуть. Она нервно откидывает несколько локонов с плеча за спину, а потом снова кладет на плечи, закрывая ими высокую обнаженную грудь. «Может позвать Оси… — мелькает мысль, — нет, как глупо! Я просто… вот только я так могу! '». Она мнется возле деревянной двери с вырезанными на ней цветами, рассматривает нежные лилии, вздыхает и уже хочет крикнуть: «Оси!», — когда понимает, насколько сильно смущена и растеряна. В какой-то момент ей даже начинает казаться, будто бы самый логичный вариант самостоятельно пройти к себе в комнату и одеться там, но идти надо будет через весь дом и не встретить Нуктивромос будет сложно. Хотя вдруг она спит? — Какой же это бред! — тихо стонет, утыкаясь лбом в дверь. Некоторое время Алекситис ходит кругами, но совсем скоро каменный пол начинает морозить ступни, поэтому ей приходится приоткрыть дверь и то ли пискнуть, то ли просто тихо позвать: — Оси! На удивление Нуктивромос откликается быстро. — Что? — Ты не могла бы, э-э-э, принести мне мою одежду, я забыла. Можешь просто тунику принести. Она… — Я знаю. Сейчас. — Да, вот, жду. Алекситис закрывается и снова утыкается лбом в дверь, стараясь остудить горящие щеки. Ей уже не так стыдно, как изначально, скорее смешно, но смущение все еще вынуждает сердце биться быстро, загнанно. Раздается стук в дверь, и скоро она приоткрывается. Алекситис отскакивает от щели в сторону с тихим ойканьем, но сдерживает самоуверенного: — Зайти не хочешь? — пока принимает тонкую льняную тунику с вышитыми на ней цветами. Нуктивромос пускает смешок. — А ты голой походить? — Если скажешь, похожу, — игриво произносит Алекситис и натягивает на почти сухое тело тунику, наслаждаясь мягкостью ткани. Она выходит из ванной с легкой улыбкой, но тушуется, когда встречает прямой взгляд Нуктивромос. — Что случилось с твоим волосом? — Нуктивромос хмурится и, не спрашивая разрешения, зарывается в локоны пальцами, тут же запутываясь в них. В их брачную ночь она без труда играла прядями, но теперь не может даже разделить их. — Забыла взять гребень, вот они и спутались, — заторможенно отвечает Алекситис. — Зачем тебе гребень? Какие распущенные волосы в браке? Я думала, воины Гамос чтят традиции, — в голосе Нуктивромос появляются нотки злости, и Алекситис ощетинивается. — А ты заплела мне косы? Старшая жена должна это делать! — Сама не можешь? Как старшая жена, объявляю равноправие. — Не могу, — с вызовом отвечает Алекситис, устремляя глаза в глаза. Она скрещивает руки на груди и приподнимает выразительно бровь. — Жаль! Алекситис возмущенно вспыхивает, но не находит слов и лишь разворачивается, чтобы уйти к себе в спальню. Она мысленно грязно ругается, припоминая все, что слышала во время походов, но, когда опускается на стул напротив зеркала, сдувается и расстроенно утыкается лицом в руки, потирает щеки и, приговаривая про себя: «Все хорошо, все хорошо», — принимается расчесывать спутанный волос, начиная от кончиков, деревянным небольшим гребнем, доставшимся ей от матери. — В конце концов, никто не обещал, что будет легко, — бормочет тихо, — попрошу Нафи научить меня заплетаться, и все будет хорошо… хотя она могла бы и позаботиться обо мне, а не… ладно, все хорошо. Это все мелочи, в конце концов. Мокрые волосы разделяются гребнем неохотно, иногда рвутся из-за слишком резких движений, и Алекситис невольно вспоминает, как в детстве ходила с колтунами на голове, потому что сама прочесать тяжелую копну не могла, а сестре позволяла это делать редко, только когда сдавалась под напором постоянных упреков: «Ты же дроу, Алекс! Твои волосы — твоя гордость! Тебя так в брак никто не возьмет, нужно ухаживать за собой». Нафи тратила на ее прическу целый вечер, зато потом долго любовалась густым, гладким, блестящим волосом, пропуская пряди между пальцев. Лишь через года она призналась, что всегда завидовала Алекситис и ее красивым волосам. У нее-то они тонкие, жидкие, в общем, похожи только цветом. — Прости, — звучит за спиной. Алекситис вздрагивает, выныривая из воспоминаний. — Ты права, все-таки я теперь должна заботиться о тебе, — продолжает Нуктивромос и подходит ближе. Она промакивает волосы какой-то тканью и осторожно делит их на несколько частей. — Если ты не хочешь, не нужно, — бормочет Алекситис, подаваясь навстречу ловким пальцам. Нуктивромос ничего не отвечает, только забирает гребень и сама принимается бережно прочесывать, чтобы не навредить грубыми движениями. Ей без труда удается распутать волос на затылке, но рядом с ушами… приходится сходить за маслом и немного нанести его, чтобы не порвать ни один волос. Алекситис практически засыпает от ее ласковых рук, погрузившись в чувство тепла от заботы. Она даже не сразу замечает, как Нуктивромос заплетает ей мелкие косички. — У тебя очень красивый волос, — негромко произносит Нуктивромос. — Да, но проблем от него больше. У меня болит голова, болит спина, он вечно мешается… не люблю его. Когда была подростком, даже отрезала как-то. — Что? — Нуктивромос неловко дергает прядь и тут же извиняется. — Как? — Э-э-э, кухонными ножницами? — хихикает Алекситис. — Я не знала тогда, что это траурный жест. Я помнила, как было хорошо с коротким волосом, и даже не думала, что мы… Помню, меня тогда еще удивляло, почему меня все жалеют. — Как тебя атта не убил. Такую красоту уничтожить, — отвечает с тихим смехом Нуктивромос. — Меня он не трогал… он ругал Нафи. Она же старшая. Алекситис помнит холодный тон отца. Он говорил спокойно, практически равнодушно, но вид напуганной им сестры невольно внушал страх. Даже, казалось бы, ласковые слова: «Доченька», «Солнышко», — не звучали нежно, любяще, от них даже у совсем маленькой Алекситис испуганно колотилось сердце. Она пыталась сказать: «Это я! я! Нафи не знала», — но то ли рука Нафи, удерживающая за своей хрупкой спиной, то ли сковывающий ужас не позволили взять заслуженный удар на себя. И отец отчитывал только лишь старшую сестру, перемешивая ядовитую ласку с жестокими оскорблениями. Нуктивромос же ничего не спрашивает, только понятливо мычит и продолжает плести косички, не забыв в одну из них вплести брачную нить, которую она несколько мгновений рассматривает странным нечитаемым взглядом.

***

День проходит прекрасно. Алекситис просыпается в хорошем настроении. Крутится перед зеркалом, рассматривая тугие колоски, с трепетом приглаживает косичку с ниткой, и с гордостью думает: «Да, вот так должна выглядеть жена, а не то, что было вчера», — делает легкую зарядку, устраивает пробежку вокруг дома, наконец позволяя себе рассмотреть место, в котором теперь живет. Деревянный дом Нуктивромос был отдан ей королем, когда она только-только поступила на службу к Гамос. По меркам жилищ слуг богам, он маленький. Всего две спальни, просторная гостинная, кухня, ванная, туалет, веранда и большая открытая прихожая под навесом. Небольшой размер компенсирует местоположение. У самого леса, в дали от оживленных улиц города, но в пешей доступности. Всего час спокойным шагом, и вы в центре Лимена. Сам дом почти полностью окружен лесом, только крыльцо открыто, потому что находится у дороги. Вокруг него растет множество цветов, и Алекситис во время пробежки старается ни на один не наступить. На работе тоже все проходит гладко. Ученики спокойно выполняют задания, но все еще не пытаются сдружиться друг с другом, маги посматривают на воинов с легким презрением, а воины на магов с усмешкой. Впрочем, пока в рядах новичков все спокойно, и Алекситис наслаждается покоем. Она благодарит всех за работу и отпускает, сама же отправляется на рынок, чтобы порадовать Нуктивромос небольшим подарком. Может быть, хотя бы ненадолго вернет ее ту прежнюю Нуктивромос, полную радости и теплого солнечного света. Рынок дроу славится тем, что на нем помимо полезных товаров (еды, одежды, оружия и т.д.) продают и всякие необычные вещи. Волшебные зелья разных видов от любовных, до лечебных (однако же использовать их не стоит, слишком уж случайны побочные средства, если, конечно, нет желания обзавестись хвостом или превратиться в кого-нибудь). Амулеты, которые защищают от тех же зелий. Алекситис усмехается, вспоминая, как Нафи обманули воскликом: «Милая моя, да тебя же опоили любовью, превеликая Гамос! Давно я такого не видел! Вот, возьми этот кулон, он защитит тебя, всего пять ракушек». И вообще-то Нафи не так глупа, но почему-то в тот день наивно прислушалась к словам продавца и отдала почти все свои ракушки. Ну а там, где амулеты, конечно, всегда должны быть зачарованные предметы: не марающаяся посуда; метелка, которая подметает сама; ковер, летающий быстрее эльфийских пегасов. Главное, не забывать, что помимо более десяти ракушек за предмет платить придется столько же каждый месяц за продление магии. Рядом с зачарованными предметами расположен ларек с растениями, и Алекситис останавливается, чтобы полюбоваться ими. Каждый цветок окружен прозрачной сферой с водой, и таким образом не пропадает. Среди них Алекситис узнает водную белую нежнейшую лилию, мягко покачивающуюся на поверхности воды; цветные водоросли, игриво сплетающиеся и расплетающиеся друг с другом; желтый трехлистный гидроклеис; и бархатный водоклеис. Она бы подарила Нуктивромос что-то из них, но отчего-то рука не тянется ни к одной сфере, поэтому Алекситис идет дальше мимо рядов, расположенных на сваях. Проходит мимо продавцов животными, мысленно удивляясь лошади (зачем она в месте окруженном деревьями и рекой?), и останавливается возле украшений, замечая кулон из красной ракушки. Ее привлекает яркий цвет и причудливые узоры, вырезанные на ней. Алекситис осторожно прокручивает украшение, любуясь рисунками, и старается вспомнить, какое животное могло бы жить в такой раковине. Ракушка по форме напоминает звезду с закрученными в дугу углами. Продавцом оказывается эльф. Высокий с ярко голубыми глазами, золотыми вьющимися волосами и тонким вытянутым лицом. — Здравствуйте, — с улыбкой произносит Алекситис. Эльф кивает. — Сколько стоит? — она указывает на кулон. — Wадцать rакушек, — эльфийский акцент превращает достаточно весомую сумму во что-то мелодичное, почти ласковое. Невольно Алекситис вспоминает рассказы Нафи о том, что, несмотря на такую прочную связь между музыкой и дроу, дроу достался язык грубый, эльфийский бы подошел куда больше для песен Гамос. «Наша любовь к Гамос вынуждает нас практически ломать свой язык. Любовь — невероятная сила», — говорила тогда Нафи. Алекситис покупает украшение, одновременно с чувством острой тоски и надежды на то, что Нуктивромос оценит ее подарок по достоинству. Может быть, даже позволит надеть украшение себе на шею. Она не позволяет себе представлять, как чуть привстанет на носочки, чтобы было удобнее, и будет так близко, что почувствует на лице обжигающее дыхание. — Алекс! — раздается за спиной громкий оклик. — Нет, ты что, хочешь отправиться на корм потамидам, а? Прийти на рынок и не поздороваться со мной? Алекситис посмеивается, разворачиваясь лицом к высокому дроу. — Здравствуй, Эфколия, — мягко произносит она, выдерживая недовольный взгляд светлых глаз. — Каким ветром тебя сюда занесло? — Продаю, чего ж еще-то. Идем, покажу тебе товар, ты такой никогда не видела, — он моментально оказывается рядом и хватает за руку, тянет в сторону от ларька куда-то в самую глубь рынка. Алекситис даже не успевает понять, куда ее так беспардонно тянут, только теряется в цветастом водовороте лавочек различных товаров и с трудом улавливает, что Эфколия тянет ее в сторону всяких медиумов, а это плохо. Очень плохо. Она начинает упираться пятками, стараясь притормозить суматошного друга. — Эфколия! — пробует позвать, но добивается только того, что ей в лицо прилетает несколько непослушных кудрявых прядей несносного друга, когда тот резко поворачивает к ней лицо, цокает и отворачивается, принимаясь тянуть активнее. Наконец он приводит ее к дальнему уголку рынка, который упирается прямиком в реку. Алекситис ругается себе под нос, споткнувшись о камни берега, и злобно смотрит на Эфколию. — Какого… зачем ты меня притащил сюда? Утопить решил? — Нет, смотри, — и он указывает ей на небольшую лодку, на дне которой стоят деревянные ящики, а на них расположены золотые колечки разных размеров и видов. — Серьезно? Кольца? Эфколия, ты теряешь хватку. После тетрадей, выполняющих желания за слезу нимфы, это прямо-таки падение на дно. — Эй! — обиженно восклицает тот и ловко подхватывает одно колечко. — Это не просто кольца, Алекс, это кольца самой Гамос. — И ты думаешь, я тебе поверю? — Алекситис скептично приподнимает бровь и усмехается. — Послушай, ты же знаешь легенду, верно? Ну, о том, что Гамос иногда превращается в девушку из полуптицы. — И ты думаешь, это те самые кольца? Что вот эти железки могут сдержать мощь бога, серьезно? — Ох, Алекс, ты все-таки ничего не понимаешь. Жаль, ты не слушала нашего старца! А он мудрейший дроу, между прочим! — О Гамос, — выдыхает Алекситис, закатывая глаза. — Гамос не нужно сдерживать свою сущность, как ты выразилась. Она и без того является собой, просто в другом виде. Когда ты достаешь водоросли из воды, они высыхают, но не превращаются в камень, а становятся другими. Гамос также. В небе ей удобнее быть полуптицей, чтобы летать между мирами, но на земле, где нужно много ходить, где нужны руки, ей необходимо стать обычным дроу. И тогда богиня проходит обряд. Ее жрицы становятся в круг, поют ей песню на языке богов и позволяют выбрать ту, что принесет свое сердце в жертву. Из сердца жрицы рождается кольцо, которое Гамос надевает на палец ноги и которое превращает ее в дроу полностью на столько лет, сколько оставалось жить жрице. — Эфколия… это легенда. Ну сам подумай, зачем Гамос спускаться к нам? Зачем убивать своих слуг? Для чего? — Иногда боги влюбляются. — Гамос поет возлюбленным дроу и уводит за собой. — Если его сердце открыто, а если он любит дроу, а не богиню? — Гамос дарует любовь. — Поэтому Зисаврос полюбил невзаимно? — Любовь Зисавроса ложна! Иначе бы я проиграла бой. — Ты-то? Да скорее Лима высохнет, чем ты проиграешь! — Гамос дарует любовь, — упрямо повторяет Алекситис. — На все ее желание. — Как бы то ни было, но наша Гамос — любительница спускаться к нам и совращать тех, кто ей по нраву. Можно не услышать песню, но не заметить прекрасную дроу с темными длинными прекрасными волосами, словно волны, и манящими фиолетовыми глазами — невозможно. — Ладно, — слегка раздраженно обрывает спор Алекситис, — кольца-то зачем тебе? — С помощью них можно призвать Гамос. Каждое сердце, отданное ей в жертву, ценится богиней. — И поэтому она ими так разбрасывается? — насмешливо спрашивает Алекситис. — Какая ты вредная! Ужасно! Я обошел столько храмов, чтобы их найти… — О Гамос, ты снова в розыске?! Эфколия, ты обещал… — Это издержки! — Какие издержки ты… несносный дроу! — Так ты купишь кольцо? — Садись в лодку и уплывай, чтобы до рассвета тебя здесь не было, понял?! Я не смогу вечно прикрывать тебя перед королем. — А кольца? — Эльфам продашь, они любят кровавые сказки! Все, попутного ветра, мне пора к жене. Она уже уходит, злобно обтряхивая одежду, словно желая стряхнуть с себя этот разговор, когда слышит: — Алекситис! — Ну что? — не выдерживает. — Я не сказочник! — Ага, ты вор и шарлатан! — Спроси Нуктивромос. Алекситис фыркает, но отчего-то дома задумывается об услышанном, когда видит читающую в кресле Нуктивромос. Она долго мнется, глядя на нее, рассматривает расслабленные черты лица и тонкие пальцы, оглаживающие страницы подушечками, сжимает в ладони купленное ожерелье и все вспоминает легенду, рассказанную Эфколией. «Это глупости, не может быть правдой такой бред! Делать нечего богине своих же слуг убивать, чтобы поразвлечься с кем-то. Ерунда же, ну!», — думает Алекситис и вздыхает. — Это у тебя развлечение такое? Рассматривать издалека и не подходить? — словно между делом спрашивает Нуктивромос и невозмутимо перелистывает страницу. — Мне казалось, мы прошли эту стадию еще несколько лет назад. Алекситис смущенно улыбается. Да, когда-то давно, еще до их нормального знакомства, она приходила в храм Гамос и зачарованно разглядывала Нуктивромос, ухаживающей за хрусталем, пока та сама не заговорила с ней и не положила этим начало их дружбе. — Я, э-э, вот, — выпаливает она и протягивает ракушку причудливой формы, — это тебе. Нуктивромос лениво переводит взгляд с книги на протянутую ладонь, слабо улыбается и осторожно принимает подарок. Ожерелье в ее руках словно оживает и блестит в свете свечей, переливаясь перламутром. — Спасибо, — ее губы вновь приоткрываются будто для того, чтобы продолжить, но вновь закрываются, и Нуктивромос лишь задумчиво смотрит на украшение, перекатывая его на ладони. — Тебе нравится? — Алекситис садится в кресло напротив и жадно всматривается в лицо Нуктивромос в попытке прочитать настоящие эмоции. — Конечно, — отвечает та, все так же задумчиво, — кому ж не понравится искусство потамиды? — Искусство? Я думала, это раковина какого-то моллюска. Нуктивромос тихо посмеивается, отрицательно покачав головой. — И чему только старцы теперь учат, — говорит насмешливо, — если ракушка изогнутая, значит ее изменила потамида, чтобы подарить своему избраннику. Ухаживают они так. А вот про ухаживания Алекситис помнит. Старцы рассказывали, что обычай дарить что-то возлюбленным пошел от потамид, изначально дроу вместо милых подарков привлекали внимание друг друга охотой. Дроу ловил того, кто ему пришелся по вкусу, и, если его жертва не смогла выбраться из плена, заключал с ней брак. А потом Лима, река, возле которой был построен Лимен, разлилась, заполнила собой часть города и принесла много бед и потамид. Прекрасные речные нимфы манили к себе дроу, баловали подарками и увлекали за собой на дно. Пришлось соперничать с чарами потамид и обычной ловлей тут уже было не обойтись. Увлеченные дроу покидали дома либо накладывали на себя руки, не желая жить с тем, кто не мил. Вот и стали дроу подражать нимфам, дарить друг другу подарки. Сначала тоже только ракушки, потом украшения, а после уже и все подряд. Потамиды и сейчас заманивают дроу, но редко и в основном совсем юных или неизбалованных вниманием. — Я хотела спросить… — начинает Алекситис, вспомнив разговор с Эфколией, — все легенды про Гамос правда? — Смотря какие. — Есть легенда о том, что она превращается в дроу во время кровавого обряда. Нуктивромос в один момент становится серьезной. Кажется, будто бы ее фиолетовые глаза становятся совсем темными, почти черными. — Это спорная легенда. Никаких обрядов мы не делали, но кольца Гамос у нас есть. Обычно их дают любимым слугам Гамос. Гамос выбирает себе кого-то из слуг и отмечает его кольцом. Но как появились эти кольца и зачем богине меченный слуга, никто не знает. Возможно, какая-то часть и правдивая… мне говорили, что за кольцо я могу умереть. — Это значит… значит, ты можешь отдать свою жизнь богине? — Я уже, — фыркает Нуктивромос, — я ж была ее слугой, давала клятву хранить ей верность. — Это другое! — Алекситис взволнованно вскакивает. — Ты жива! Служить и умереть — разные вещи! Нуктивромос вздыхает, что-то прошептав, откидывается спиной на спинку кресла и говорит: — Успокойся, даже если Гамос взбредет в голову стать дроу, она вряд ли выберет меня. Я предала ее. Я вечно ей дерзила и спорила. Я не знаю, поч… — Вы разговаривали? — удивленно перебивает Алекситис. — Как? — Как с любым существом. Она мне реплику, я ей реплику. На языке богов, разумеется. Как ты думаешь, доходят к Гамос ваши просьбы и молитвы? Слуги переводят каждое послание и ждут ответа, либо разговора. — Я думала, что язык богов — сказка, — смущенно бормочет Алекситис. — Но наши имена и названия же на нем. — Об этом я не думала, — смущенно бормочет Алекситис и неловко чешет заднюю сторону шеи. Нуктивромос тихо засмеялась. — Скажи что-нибудь на языке богов, — с восторгом попросила Алекситис. Нуктивромос выполняет просьбу. Язык кажется Алекситис странным, грубоватым, но тягучим, похожим на грудной напев орков. Он отдается в груди, вибрирует в ней, но не проникает в сердце, оставаясь где-то снаружи. — А что это? — Эту фразу сказал мой учитель, когда Гамос отказалась связывать его с возлюбленной, хотя они любили друг друга, и оба часто просили ее подарить им друг друга. — Значит это была ложная любовь. У них впереди должна быть настоящая, иначе Гамос не поступила бы так. — Ребенок, — усмехается Нуктивромос, но больше ничего не говорит. — Так а что это значит? — неуверенно спрашивает Алекситис. — Тихо плывут облака, но громче моей песни, — почти шепчет Нуктивромос, — это переделанная песня слуг Гамос. Если точнее фразы: «Песня сердца громче грома грозных туч». Алекситис затихает, отчего-то почувствовав себя несуразным ребенком.