Связанные

Алекситис вошла в храм Гамос, устало ссутулившись. Меч едва ли не волочился за ней следом по земле. Увидел бы учитель такое обращение с оружием, мог бы хорошенько выругать, но он ничего не видел, поэтому меч был не в ножнах на поясе, а в расслабленной и опущенной к земле руке. Храм встретил, как всегда, радужными бликами хрусталя, ярким солнечным светом и мягким напевом Нуктивромос, которая привычно сметала пучком перьев с фигурок пыль, кружила между ними красивой, стройной фигурой, радовала сердце голосом и глаз красотой юности. — Разве может воин короля так обращаться с оружием? — мягко улыбаясь, спросила она, когда Алекситис с тяжелым вздохом села на пол и положила меч рядом с собой, направляя лезвие на себя, чтобы случайно не ранить босых ног Нуктивромос. — Иногда может, — беспечное пожатие ноющими плечами. Нуктивромос пустила смешок и продолжила ухаживать за храмом, словно в танце обходя хрусталь. Спустя какое-то время она вновь начала тихо напевать звонким сладким голосом, и Алекситис наконец почувствовала, как в сердце проник покой.

— Сердца не круши мне тоской-кручиной!

Сжалься, богиня!

Ринься с высей горних, — как прежде было:

Голос мой ты слышала издалече;

Я звала — ко мне ты сошла, покинув

Отчие скалы!

Мягкий звонкий напев наполнил грудь чем-то воздушным, похожим на пушистые облака, и Алекситис не сводила глаз с Нуктивромос, кажется, не обращающей внимания ни на что кроме службы и своего пения. И ее можно было понять, с таким-то количеством внимания… что ей один воин? Поэтому Алекситис лишь любовалась прекрасной Нуктивромос, иногда болтала с ней о глупостях, провожая до дома после службы, и изредка дарила цветы, смущенно уводя взгляд, когда слушала благодарность. Никто не понимал, что стоит за такими знаками внимания. Разговоры, прогулки, цветы, преподнесенные слуге Гамос — все это часть жизни большинства дроу, служащих крылатой богине. В конце концов, не понравишься слуге Гамос — не понравишься самой Гамос, поэтому каждый стремился поухаживать за служителями храма. Разница лишь в количестве ухаживаний. После дня, когда пела Нуктивромос, храм был полностью наполнен цветами, а желающих передать просьбу Гамос приходило в разы больше, чем в любой другой день, потому что по долгу службы Нуктивромос с каждым мило общалась и могла даже успокаивающе спеть что-нибудь, если молитва дроу была особенно тоскливой. Алекситис всегда только садилась у стены и наблюдала, не смея заговорить или же попросить о чем-либо. Ей хотелось, чтобы хотя бы пару минут Нуктивромос отдыхала, а не выслушивала чужие жалобы и пела. Наивное, детское желание не мешать, не прибавлять собой еще работы, смешивалось со сладкой влюбленностью. — Хочешь попросить Гамос о помощи? Ты, кажется, единственная приходишь к Богине просто так. Или, может, ты смущаешься говорить? — спросила Нуктивромос, присаживаясь рядом с мечом и с интересом рассматривая его благородный блеск. — Мне нечего просить, — смущенно ответила Алекситис, не смея оторвать взгляд от своих мозолистых рук. — Значит приходишь лишь ради меня и моего пения? — в голосе Нуктивромос звучала игривая улыбка. — Конечно. Так говоришь, будто поешь не для привлечения! — фыркнула Алекситис и наконец посмотрела на улыбающуюся Нуктивромос. — Для привлечения, — кивок, — но это не значит, что мне нравятся все, кого я привлекаю. Ты, например, нравишься. Зисаврос, — она скривилась и звонко рассмеялась. И Алекситис не рассмеялась вместе с ней только из-за жара смущения на щеках (он был слишком сильным, чтобы думать хоть о чем-то кроме как «ты, например, нравишься»), но широко улыбнулась. Сейчас Алекситис тоже улыбается, вспоминая теплый момент, но уже с тоской. Она бы отдала собственный верный меч, лишь бы услышать еще хотя бы раз смех Нуктивромос, вновь увидеть в ее глазах жизнерадостный блеск, а не холод и тихую, будто задремавшую, боль на дне зрачков. Тихий вздох срывается с губ, и Алекситис поднимается с грязного пола храма, переставая смущать тоскливым видом новенького слугу Гамос.

***

Жить на берегу реки опасно, но Алекситис всем своим существом любит свой дом, который она оставила, переехав, как того требуют традиции, к Нуктивромос. Он достался ей в подарок от королевской семьи, когда король узнал, что она сбежала из дома после ссоры с отцом и живет со старшей сестрой и ее мужем, мешая юной семье. Маленький (всего одна комната со столом, кроватью и шкафом с вещами, ванная с туалетом), сделанный из сосновых бревен и от того пахнущий смолой в жаркие летние дни. Чтобы вода не заливала домик, он стоял на сваях, и Алекситис часто сидела сбоку от лесенки, свесив ноги, и наблюдала за блестящей от солнечных или лунных лучей рекой. Ей всегда было комфортно и уютно, даже когда река разливалась, и на работу приходилось отправляться на лодке. Впрочем, было бы странно, если бы ей было неуютно у себя. Все-таки Нафи помогла ей обустроить его: принесла сшитые собственноручно шторы, подарила пушистый ковер (явно сделанный орками, но она никак не объяснила это) и заставила мужа прибить полки для всякой всячины. Так что домик наполнился семейным теплом, которое грело даже дождливыми зимними вечерами без камина. Иногда Алекситис, кутаясь в плед и глядя на унылый дождь, думала: «Понравилось бы Оси здесь? Было бы ей уютно жить тут?», — но отгоняла эти мысли. Тогда она даже не знала, что сама покинет любимое место, не догадывалась, а сейчас с тоской заходит в опустевшее помещение, с печальной улыбкой поглаживает лист засохшего цветка (отчего-то везти его с собой к Нуктивромос совсем не хотелось). И сидит, как раньше, свесив ноги и глядя на реку. Вновь не хотелось идти домой, сталкиваться с холодной Нуктивромос, поэтому Алекситис пришла в единственное спокойное место, вновь ощутив себя в тепле и под защитой семьи. «Надо помириться с Нафи», — думает, царапая ногтем мягкое дерево. С сестрой она всегда была близка. Нафи заботилась о ней, воспитывала и защищала собой, когда отец впадал в ярость. Это она учила манерам, помогала с заданиями старцев, она готовила еду и следила за домом, не требуя благодарностей и мягко обучая самостоятельности. Алекситис всегда озлобленным волчонком бросалась и морально и физически на отца, когда тот давил на старшую дочь и требовал больше, чем ему могли дать. Это она кинулась на помощь Нафи, когда на нее впервые подняли руку в ответ на бунтарское отрезание волос сразу после Сагинева. Это они жались друг к другу в холодные дни, чтобы согреть друг друга, потому что отец решил воспитать в них стойкий дух и не позволял растопить камин. И это они тайно таскали хлеб из столовой, чтобы накормить друг друга, когда кого-то лишали еды в наказание. Глупо терять друг друга из-за мелкой ссоры. Алекситис вздыхает и решается. Дом Нафи совсем рядом, в пяти минутах ходьбы. Сделанный из камня ее мужем, грубый снаружи (даже цветы не приживаются вокруг, так что там одна черная земля), но теплый и уютный внутри благодаря усилиям Нафи. Она украсила, как смогла, холодное из-за камня, не прогреваемое лучами солнца, темное из-за слишком маленьких окон помещение: расставила свечи и цветы в горшках, развесила по стенам гобелены. И самое важное, самое уютное в доме: наполнила его запахом своей еды. Так что Алекситис, отвыкшая от домашнего тепла, слегка теряется, когда ей открывают дверь. Нафи удивленно приподнимает брови, но улыбается и приглашает внутрь жестом. — Здравствуй, — скованно здоровается Алекситис и расслабленно выдыхает, когда оказывается в родных объятиях, — прости меня, я разозлилась. Нафи фыркает прямо в ухо, но голос ее звучит не насмешливо, а также ласково, как в детстве: — Я рада тебя видеть, Алекс. Ты голодна? — она отстраняет Алекситис за плечи и внимательно осматривает ее лицо и фигуру. — Опять похудела. — Мы не виделись всего неделю, — бурчит та в ответ, но волей-неволей замечает, как внутри разливается тоскливое тепло. Она, оказывается, так сильно скучала. И ей, оказывается, так сильно не хватает заботы. — Тем более. Ты всего за неделю стала еще меньше. Идем, я только испекла пирог. Как чувствовала, что ты придешь. Рыбный. Твой любимый. Алекситис подавляет жжение в глазах и лишь молча следует за сестрой. — Катагид на работе? — спрашивает как бы между делом, а на самом деле, чтобы узнать, как скоро ей придется уйти. — Да… он, э-э-э, в плавание ушел. Отправился к оркам на переговоры. Есть шанс наладить с ними торговые отношения. Он хочет попробовать продавать им свой товар, — Нафи прикусывает нижнюю губу и некоторое время задумчиво разглядывает засушенную траву и ягоды, словно не зная, что из этого заварить. — Самонадеянно, — фыркает Алекситис, — зачем оркам его шкуры? Они же сами прекрасные охотники. — Думаю, мой муж знает, что делает, — гордо произносит Нафи и уже уверенно, хотя и излишне быстро, дерганно разливает чай и отрезает горячий ароматный пирог. Алекситис не решается спорить, наоборот премило улыбается, так что небольшое напряжение между ними спадает, и дальше они уже разговаривают спокойно. Обсуждают службу Алекситис и ее учеников: — Я не думала, что буду учить кого-то, но они славные, хотя пока не доверяют друг другу. Работу по дому Нафи: — Все никак не могу засадить цветами двор, слишком уж он голый. Брак Алекситис: — Оси замечательная, мне повезло с ней. Брак Нафи: — Кати очень заботлив и внимателен, мне повезло с ним. И вскоре расходятся, крепко обнявшись, словно не желая отпускать друг друга. Нафи тоскливо вздыхает, отстраняясь и с легкой улыбкой ерошит волосы, чем портит прическу. — Скоро день Гамос… приходи с… с Нуктивромос. Нельзя отмечать такой день не всей семьей. — Атту тоже позовем? — настороженно спрашивает Алекситис и хмурится. — Нужно. Ты же знаешь. Он все-таки наш отец, Алекс. Алекситис не произносит ни одной из своих мыслей вслух, ни: «Он не часть семьи!», ни «Он все испортит, и ты сама будешь страдать!». Она лишь смиренно кивает. Спорить со старшей сестрой бессмысленно и неуважительно (иногда об этом следует помнить).

***

Уже подходя к дому, Алекситис замечает Нуктивромос в кресле под навесом. Она читает, расслабленно перелистывая страницы тонкими пальцами и изредка отпивая что-то из кружки. Ее хрупкое тело скрыто теплым пледом, а заходящее солнце бросает на темную кожу красивые оранжевые блики, затмевая теплым светом яркое пламя свечи около книги. Алекситис бы очень хотелось сесть рядом с ней и либо просто понаблюдать за сосредоточенным на чтении лицом, либо поболтать. Мысленно она даже выстраивает диалог: — Как день прошел? — спросила бы Нуктивромос. — Нудно, скучно, — и тут бы она ввернула что-то смущающее, игривое по типу: «Но теперь, рядом с тобой все хорошо». Алекситис бы рассказала о том, как ученики пытаются храбриться и выбирают себе соперников опытнее и сильнее. В основном, конечно, таким занимались воины (зато выделился Геннадиос, которого никто не смог одолеть), маги же наоборот сдерживали свои силы слишком упорно (настолько, что у одного — Плутоса — она не выдержала такого давления и вспыхнула ярче, напугав всех учеников). О том, как они по-детски удивлялись возможности меча, которые делает род Зисавроса, отражать нападение волшебников, тому что такое вообще нужно («Запрещено ведь атаковать магией!»). Удивительно, как в них еще сохранилась вера в нерушимость правил в битвах. Рассказала бы Алекситис и о встрече с Нафи, о ее чудесном пироге и способности в самый мрачный дом вносить уют и душевность. — Ох, точно, — говорит она и садится в кресло напротив, — Нафи пригласила нас на ужин в день Гамос. Мы же теперь… — она мнется и внезапно находит тонкую веточку на столе невероятно интересной, — семья, — голос становится чуть выше и ей приходится прокашляться. — Э-э-э… ну, разумеется, мы и к твоей семье сходим, или приг- — У меня нет семьи, Алекситис, — мягко перебивает Нуктивромос, ее прекрасные фиолетовые глаза блестят то ли от закатных лучей, то ли от пламени свечи, а уголки губ неожиданно приподнимаются в легкой улыбке. Алекситис даже теряется на несколько мгновений и вновь сосредотачивает внимание на веточке, вертит ее в пальцах, разглядывает острый кончик, а потом хмурится и резко поднимает взгляд: — Как это нет семьи? Нуктивромос равнодушно пожимает плечами и отвечает негромким голосом: — Меня нашли у порога в храм Гамос еще младенцем. В корзинке была просьба о помощи и защите. Жрецы приняли меня и воспитали сами. Мой учитель, пожалуй, дал мне больше, чем кто бы то ни было, но у него своя семья с двумя супругами и четырьмя детьми, в ней мне не было места. Так что… моя семья — это я и… — Нуктивромос замолкает, неловко осекаясь. Алекситис опаляет грудь тепло от нескромной догадки: «Она это обо мне. Я ее семья», — сердце заходится в радостно тревожном ритме. — Моя семья и твоя тоже, Оси, — ласково произносит Алекситис и не сдерживает нежной несколько глупой улыбки. Нуктивромос кивает и отпивает из кружки, вновь обращаясь к книге, пока Алекситис старается успокоиться и не расплавиться, как масло на солнце, от прилива горячей нежности.

***

— Сегодня отрабатываем синхронность, — Алекситис жмурится от яркого солнца и вытирает пот со лба. Зной выматывает и превращает тело в мягкую массу. — Вы должны уметь чувствовать друг друга в бою, чтобы суметь выступить одной линией за щитом магов. Помним, да, меч не только рубящее, но и колющее оружие, — рассказывает Алекситис, прохаживаясь вдоль шеренги учеников. — Хотите выжить, действуйте в команде. Стройный ряд — практически полная безопасность. Чего стоим? — громче произносит Алекситис. — Строимся, живо! И уже через мгновение она видит два стройных ряда. Алекситис придирчиво разглядывает их и вздыхает. — Вы же понимаете, что должны быть единством? Ближе друг к другу! Между вами и водный червь пролезть не должен! Ряды смыкаются в плотный ряд. — Магам нужно двигаться одновременно с мечниками, вы должны стать тенью того, кто перед вами, только тогда защита будет пластичной. Но мечники должны двигаться не менее синхронно, если кто-то разорвет строй, вас растянут в разные стороны, а там уже… каждый сам за себя. Алекситис еще долго объясняет тактику, выстраивает ряды, позволяя самостоятельно разбиться на пары и лишь Плутоса, против его воли и воли Геннадиоса, соединяет с Геннадиосом самостоятельно. Геннадиос — старший ученик. Долговязый, угловатый, нескладный, тихий, спокойный, но с неожиданно резкими и сильными ударами меча, упирается не особо яростно, но хмурым выражением лица ясно дает понять свое отношение к тому, что его соединили со вспыльчивым (буквально: Плутос — маг огня) ребенком, хотя его буйная яростная магия подходит стилю атаки Геннадиоса идеально. Впрочем, Алекситис не слушает возражений, лишь предлагает попробовать. И неожиданно оба, когда им удается одолеть товарищей в тренировочном бою, остаются довольными друг другом, быстро позабыв о разногласиях (и постоянных замечаниях: Плутос иногда давил магией слишком сильно, мешая быстроте движений, а Геннадиос все стремился убежать от него, увлеченный битвой). Ученики в конце тренировки мокрые от пота, запыхавшиеся, уставшие. — Вы молодцы, — мягко хвалит Алекситис, позволяя им сделать легкую растяжку, чтобы снять напряжение в мышцах. В такие моменты она рассказывает что-нибудь, вызывая легкие смешки и улыбки. — Мы страшно не любили такие тренировки и старались заболтать тренера, чтобы как можно меньше заниматься. — И получалось? — интересуется один из учеников. — Не-а, но мы все равно пытались. Юные воины посмеиваются, и Алекситис довольно улыбается, наблюдая за ними внимательно, стараясь вычислить того, кто послабее, чтобы потом налечь на него усерднее, помочь развить боевые навыки. Ей тяжело дается такой анализ в сторону магов, но она все равно старается, вспоминая своего учителя. Он был сильным магом и ловким воином, не любящим работу в команде. Про него ходило и ходит много легенд. Будто бы взамен за свои навыки в бою и удачу ему пришлось отдать в жертву своего сына орочьему богу. Самому кровожадному богу из всех известных. Алекситис в это не верит, но верит в упорный труд, благодаря которому оказалась на примерно том же уровне, что и наставник. В ней нет магии, и только это помешало ей стать таким же великим воином, и все-таки Эматирóс гордился ее успехами. Он увидел в ней, вспыльчивом, излишне активном и агрессивном дроу, огромный потенциал, хотя она была не самым лучшим учеником: калечила напарников, огрызалась в ответ на замечания и насмешливо смотрела на магов. Юная, дерзкая, яростная Алекситис нуждалась во властном покровителе, и Эматирос стал им. Он помог отточить навыки и взять буйный нрав под контроль, занимаясь с ней отдельно. Алекситис старается сделать то же со своими учениками. Помочь раскрыться и стать сильнейшими в своем деле.

***

В этот раз она не тянет время и идет домой, к Нуктивромос, а не бесцельно гуляет, хотя идет не очень охотно и почти сдается желанию побродить по Лимену пару часиков. Ключевое слово «почти». Алекситис делает глубокий вдох и входит в дом, но Нуктивромос не находит, поэтому немного выдыхает и решает пока поужинать, а потом почитать еще какой-нибудь любовный романчик, обязательно приторно милый и немного глупый. В общем-то за книгой ее Нуктивромос и находит. — О, — удивленно выдыхает она, замирая в проходе в комнату, — я думала, раньше заката тебя не дождешься. — Я… э-э-э, — Алекситис тушуется и закрывает книгу, стараясь придумать какое-нибудь оправдание, но в итоге только переводит разговор на другую тему, — а где ты была? — На работе, — хмыкает, забавляясь Нуктивромос, — ты же не думала, что старшая жена позволит себе сидеть на чужой шее? Алекситис вообще-то так и думала, но она об этом не говорит, только улыбается неловко, немного виновато. — А что за работа? — Лекарь, — пожимает плечами Нуктивромос и наконец проходит в комнату, садится в кресло напротив. — А… а как ты?.. — Что? Лечу? До службы у Гамос я так выживала, помню все травы и читаю записи талантливых дроу о лекарстве. Ее чуть насмешливые красивые фиолетовые глаза сбивают сердце с ритма, и Алекситис, будто испугавшись этого, подрывается с места и спешит к полкам с книгами, чтобы убрать роман на место. — Ты голодна? Я… пойду накрою на стол. Нуктивромос потягивается в кресле и чуть улыбается, осторожно кивая: — Я, кажется, голоднее всех гарпий, вместе взятых, — произносит со смешком. Алекситис тут же мчится на кухню, внутренне радуясь возможности позаботиться. Она накладывает еще теплую, оставшуюся после ее ужина рыбу на тарелку, наливает сладкое эльфийское вино и неловко садится, ожидая Нуктивромос. Та приходит уже переодетая в домашнюю одежду и с распущенными красивыми блестящими волосами. Алекситис вновь чувствует, как сердце пьяно спотыкается. Ей хочется до боли в пальцах прикоснуться к локонам, напоминающим шелк благородным блеском, приходится отвести глаза в сторону, чтобы не сделать какой-нибудь опрометчивый поступок (вплести пальцы в волосы, ласково растрепать их или заплести в косу, поиграть ими с нежностью и лаской). Пока Нуктивромос ужинает, они не разговаривают, но Алекситис довольствуется простым нахождением рядом (Нафи бы сказала, что это жалкое зрелище, но ей плевать, о чем она мысленно и говорит сестре). — Неужели все воины способны так тихо и внимательно следить за дроу? — спрашивает Нуктивромос и отпивает вино, после чего слизывает терпкие капли с губ. — Что? — спрашивает Алекситис, с трудом вырывая себя из очарованной дымки. — А… э, наверное. Нуктивромос слабо улыбается и залпом допивает остатки вина. Она мягко благодарит за ужин и уже собирается наводить порядок, когда Алекситис тихо просит позволить ей самой заняться чистотой и позаботиться о ней. Кажется, она выглядит такой нуждающейся, что Нуктивромос удивляется, но разрешает и уходит.

***

Следующие дни проходят похожим образом: Алекситис тренирует воинов, следит за магами; возвращается домой теперь уже вовремя, а не ближе к ночи; готовит ужин и с удовольствием наблюдает за тем, как ест Нуктивромос, любуется ей, вызывая недоумение и насмешку; ложится спать и… Дальше уже идут расхождения: иногда она спокойно просыпается и идет на работу, а иногда подрывается от кошмара и долго вглядывается в темноту, стараясь успокоиться. Чаще всего, успокоиться получается лишь после того, как она сходит к спальне Нуктивромос, убедится в том, что с ней все хорошо, почувствует острый стыд и снова уйдет спать, обещая себе в следующий раз пытаться справиться с тревогой самостоятельно. Чем ближе день Гамос, тем страшнее кошмары. Они изводят, не дают расслабиться и превращают Алекситис в живую оболочку без чувств и эмоций. Даже Нуктивромос замечает в ней перемены и неожиданно ласково произносит: — Я поужинаю сама, тебе нужно отдохнуть, Алекситис. Алекситис кивает и уходит к себе, надеясь поспать хотя бы пару часов без кошмаров. Уже завтра день Гамос. И ей придется встретиться с отцом. Столкнуться с его холодным взглядом и вежливо ответить на каждый вопрос, сдерживая себя от язвительности и попыток защитить Нафи от нападок. И не думать о том вечере. О криках и всхлипах Нафи. Звуках ударов. Не думать не получается. Даже сейчас, дома, с Нуктивромос, Алекситис кажется, что она слышит болезненные стоны и рыдания. Ей становится дурно, поэтому она подрывается с кровати и идет к Нуктивромос, уютно устроившейся с книгой в руках напротив чернеющего камина, лишенного теплого игривого огня. Алекситис садится рядом с ней и расслабленно выдыхает, сосредоточившись на том, как тонкие нежные пальцы перелистывают страницы, а губы проговаривают какие-то слова. — Что-то случилось? — спрашивает Нуктивромос, когда замечает, что ее одиночество нарушили. — Я просто посижу рядом, ладно? — качает головой Алекситис и устраивается удобнее на небольшом удалении, чтобы не мешать, но остаться рядом. Так она и засыпает: под шорох мягких страниц.