Связанные

Тьма плотная, будто она находится не дома в уютной гостиной рядом с читающей Нуктивромос, а где-то в море, в ночи, когда тяжелые тучи закрывают нежный свет звезд и погружают мир в липкий мрак. Но Алекситис точно знает, что находится не на корабле, а где-то в доме, потому что ноги морозит ледяной пол, а не скрипучая палуба; перед ней находится не шумное вольнолюбивое море, а грузная деревянная дверь, знакомая с детства, (Алекситис знает: если провести по ней, можно найти подушечками пальцев выцарапанные в минуты тягостного наказания-изгнания ножом рисунки). Она толкает дверь, но у нее ожидаемо не получается открыть ее. Похоже на то, что было в детстве: мрак комнаты, тяжелая дверь перед глазами и невозможность выбраться. «Если это кошмар, я разочарована», — мелькает мысль. И едва она исчезает, как тут же в темноте что-то неощутимо меняется. Кажется, будто за дверью кто-то находится, дышит едва слышно, но все равно оглушающе в глухой тишине. Алекситис осторожно делает шаг назад и сталкивается с кем-то позади. Она вскрикивает от неожиданности, резко разворачивается и замечает Нафи. Юную, похожую на себя во времена еще до набега огров (это сейчас в ее фигуре сталь стати, а тогда она напоминала хрупкую травинку, тонкую и нежную) невероятно худую Нафи с короткостриженным волосом: — Хрусталь, — шепчет она. — Что? — Алекситис делает к ней шаг навстречу, но Нафи неожиданно разворачивается и убегает от нее. — Нафи! Алекситис сама не знает, зачем бросается следом. Кажется, будто было бы странно не сделать этого. От нее убегают, значит она должна догонять. Вот только лишь врезается в стену. И снова остается одна. Мрак все такой же плотный и непроницаемый. Комната все так же напоминает клетку, только, если жертвы могут глядеть на своих мучителей сквозь прутья, то Алекситис может только метаться от одной ледяной стены к другой. И слушать дыхание за дверью. Шумный вдох неведомого. Его шумный выдох. Шорох шагов от стены к стене. Шипение чужой, наполняемой воздухом груди. Вдох. Выдох. Шурх. Это начинает раздражать. Алекситис вновь пытается открыться, вновь у нее ничего не выходит. — Тихо плывут облака, но громче моей песни, — раздается над ухом. Алекситис разворачивается, но рядом никого нет. Вот только в комнате она не одна. Кто-то приближается к ней. Поступь, шелестящая и легкая одновременно, пугает сильнее резкого грома. Алекситис дергает ручку двери, толкает саму дверь, испуганно долбится в нее и неожиданно вылетает наружу прямо в чьи-то объятья. — Оси, — выдыхает расслабленно, но за спиной слышится топот босых ног, и ее грубо отталкивают. Это действительно была Нуктивромос, но теперь она неподвижно лежит, постепенно бледнея. Алекситис бросается к ней. С резким выдохом ей удается вырваться из липких оков кошмара, проснуться в знакомой обстановке. — Сон, — шепчет сухими губами и поднимается. Солнце только-только начало подниматься. Но ложиться досыпать уже нет никакого смысла, поэтому Алекситис решает умыться и сходить в храм Гамос перед работой. В голове раздается «хрусталь» голосом Нафи, и ей хочется убедиться, что с Нуктивромос все хорошо, Гамос не желает лишить ее своей милости. Еще раз. Прежде Нуктивромос не появлялась в ее кошмарах. Мог ли это быть какой-то знак?

***

В храме всегда светло из-за хрусталя, которым заставлены колонны, а на рассвете в нем еще и невероятно красиво из-за нежно розовых лучей. Алекситис с наслаждением впитывает в себя умиротворение и покой этого места, искренне радуется, заметив, что хрусталь Нуктивромос и ее хрусталь, обвязанные ниткой благословения, чисты и светлы. Кошмар остался простым кошмаром, поэтому Алекситис тихо бормочет благодарность могущественной богине и, поддаваясь порыву, присаживается, как когда-то у стены, расслабленно откидывая голову на колонну. Сегодня из слуг Гамос на посту незнакомый Алекситис совсем юный дроу с тонкими чертами лица, она пытается разглядеть его подробнее, но не может зацепиться ни за одну черту: не красив, но и не уродлив, никакой. И это вызывает вспышку интереса. Никогда раньше Алекситис не видела, чтобы Гамос служил кто-то столь не притягательный, всегда ее слуги отличались сбивающей с толку красотой, манящей столь же сильно, сколь и пение сладких песен к Богине. А этот юнец? Обычный ребенок. Впрочем, поет он замечательно. Мальчишеский голос рвется ввысь с нежной легкостью, душу медленно оплетает, словно паутиной, мелодия тихой любви.

— Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос.

Эту песню пела и Нуктивромос. Алекситис помнит, как странно жизнерадостно звучал ее голос в пустом храме на закате, переходящем в ночь. Все в ней горело каким-то жадным, отчаянным пламенем.

— И прелестный смех, — тянет мальчишка, срываясь с невыносимой звонкости на тяжелую мягкость. — У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слова.

Перед глазами: дымка красного, залитого кровью света и тьмы неба, радужные блики от прозрачного хрусталя; кружение меж ними тонкой несгибаемой поднявшимся ветром фигуры. И пение из воспоминаний, пропитанное легкой насмешкой, несуразной, но все-таки прекрасной — это пение затмевает детский голосок.

— Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи: чересчур далёко

Все зашло…

Алекситис не сдерживает горького смешка. Нуктивромос на следующий день сбежала. На нее она тогда даже не смотрела, поглощенная своим планом и желанием получить что-то взамен за свой отчаянный проступок. «Зачем же ты… думала умрешь и все равно бежала?», — задается вопросом Алекситис и тут же отталкивает его от себя. Она знает: начнет думать — сойдет с ума. Пыталась уже разобраться, писала в дневник дрожащей рукой: «Она сбежала… говорят за эльфийкой, зачем? Столько дроу готовы отдать за один только поцелуй жизнь, а она предала нас всех. Меня. Даже слово не сказала. Я сидела перед ней, слушала ее, а она впервые ничего не сказала мне, чтобы исчезнуть навсегда?». Попытки разобраться не привели ни к чему, только путали. Тогда Алекситис еще и не понимала, почему ей было так… непонятно потеряно, словно весь ее мир лишился чего-то важного. Связи с Нуктивромос не было. Гамос любовь еще не дарила. Почему было так одиноко и больно? Теперь понятно: Гамос уже тогда думала связать их, а иначе как она могла допустить возвращение своей любимицы? — Вы Алекситис из рода Макринос, жена Нуктивромос? — мальчишка присаживается напротив робко, испуганно, сжимается весь, напоминая собой маленькую птичку, замерзающую под ледяным дождем. Он опускает голову и лишь бросает быстрые взгляды, съеживаясь под прицелом темных глаз Алекситис. — Да, — произносит та, ожидая продолжения беседы. Слуга молчит, только едва заметно подрагивает плечами. — Ты боишься меня, что ли? — не выдерживает Алекситис. — Нет! — детский голос срывается на писк, и мальчишка откашливается, неловко поджимая губы. — Вы хотите поговорить с Великой Гамос? Попросить что-либо, рассказать что-либо? — Мне нечего, разве что благодарить, но Боги не нуждаются в нашей благодарности. — Могу я узнать, за что вы благодарны? — ребенок наконец поднимает вжатую в плечи голову и смотрит любопытно в лицо, выискивая что-то в глазах. — За благославение, за лучшую жену, — произносит Алекситис. — Э-э-э, не поймите меня неправильно, но… Нуктивромос? Предательница и верный защитник Лимена? Это должно было стать вашим наказанием, а не счастьем, — слова вылетают так быстро, словно их чирикает какая-то птичка, а не дроу; и звучат так грубо, словно не раздаются практически перед Богиней. — Вы в храме великой Гамос смеете оспаривать ее решение? — сухо спрашивает Алекситис. — Я не… я лишь хочу понять, — мальчишка вновь сжимается в дрожащий комок. Алекситис против воли чувствует укол вины и жалости. «Совсем ребенок, как же ты попал сюда?». — Гамос всегда права. Она простила Нуктивромос и дала ей еще один шанс. Моя жена чиста перед богами и своим народом. — А вы? Будете лечить ее? — Она уже чиста, — повторяет Алекситис, — от чего ее лечить? Ее поступок был ошибкой, которую она сама осознала и связалась со мной хорошим крепким браком. — Счастливым? — почти шепотом спрашивает мальчишка. — Конечно, — со смехом пожимает плечами Алекситис, — разве не в этом мудрость богов? Одним решением осчастливить двух, даже если их решение не всем и не всегда понятно. — Да, вы правы, спасибо, — тихо отвечает слуга. Алекситис скомкано прощается и уходит, мысленно задаваясь вопросом: «Почему сейчас я читала проповеди слуге Гамос, а не наоборот?», — и сводит все к юности слуги, его незрелости. Когда-то ведь и она сомневалась в мудрости Гамос, увидев страдания Нафи в браке. Но сейчас у самой Нафи все хорошо: муж ее любит, она его любит в ответ. Им нужно было немного времени и только. Так и у них с Нуктивромос все наладится, Алекситис в этом уверена.Обнадеживающие мысли успокаивают потревоженную кошмаром душу. Цветочная поляна за храмом Гамос привлекает взгляд. Алекситис повинуется спонтанному желанию нарвать цветов Нуктивромос, желая ненавязчивым подарком сделать первый шаг к появлению мирного счастья в браке. Нуктивромос еще спит, когда она осторожно кладет букет рядом с кроватью, и неслышно покидает спальню, стараясь не потревожить сон шорохом шагов в тишине утра.

***

Кладбище в Лимене находится практически на границе города, недалеко от беснующейся реки, поэтому, когда весной Лима выходит из берегов, ее упругие волны накрывают собой могилы и равняют их с землей, забирая души умерших за год дроу с собой в далекое синее море. От близких остается только безжизненный хрусталь на надгробии — ненавязчивое, призрачное напоминание о том, что этот дроу существовал, ходил по земле, дышал воздухом, любил, ненавидел, жил. Алекситис осторожно присаживается на землю и облокачивается спиной о надгробие Эматироса — огромный камень. Она тихо выдыхает, прикрывая глаза, и вслушивается в шепот реки, шорох листвы деревьев и разговоры птиц. Как такового смысла в том, чтобы приходить на могилу дроу спустя год, нет, душа уже унеслась в ветры далеких морей, но Алекситис всегда кажется, словно когда она сидит вот так, прижавшись спиной к камню, ее приобнимает Эматирос, поддерживая молчаливо и надежно, поэтому она приходит сюда не только в день Гамос, как это принято у дроу, а когда захочет. — Я связалась с Оси, — тихо проговаривает она, — а вы говорили, забыть о ней… конечно, она не любит меня, но вас ведь супруга тоже не сразу приняла, да? Гамос никого не связывает просто так… хотя вы бы поспорили, конечно, — она приподнимает уголки губ в легкой улыбке и вздыхает, вспоминая чуть грубоватый хриплый голос учителя: «Нам платят за то, что мы не думаем, но, скажу откровенно, все это полная чушь». Она сидит некоторое время, вспоминая, как Эматирос качал сочувственно головой, слушая восторженные речи Алекситис о Нуктивромос. Он тогда говорил, что слуги Гамос никогда никого не любят («В них есть красота, но сердца нет»), а потом с улыбкой ерошил волосы и повторял: «Ничего, все через это проходят. Нет ни одного дроу, кто не был бы увлечен какой-нибудь слугой». Алекситис фыркала пренебрежительно и отвечала, что с ней все иначе. Фыркает она и сейчас. Что сказал бы Эматирос теперь? — Ох, я же тоже теперь учу детей сражаться, — спохватывается Алекситис, — они делают успехи, только сегодня пришлось разбираться с их спорами. Знаете, маги и воины, наверное, всегда будут так цепляться друг к другу… Несмотря на то, что Плутос и Геннадиос поладили, сегодня они рассорились в пух и прах. Впрочем, ссора и не была на соперничество и даже на ненависть друг к другу, а на обиду, простую обиду. И вот это Алекситис удивляет, потому что при ней никто никого не задевал, но уже спустя жалких десять минут разгорелся жаркий спор. — Ты перебарщиваешь! — Геннадиос недовольно морщился, но говорил спокойно, почти как разочарованный взрослый, а не обычный подросток. — Ты будто намеренно не даешь мне сражаться. — Да я едва магию использую, если ты не умеешь пользоваться мечом, это не моя проблема! Алекситис пришлось разбить их пару и другую наименее сплоченную, чтобы понаблюдать за каждым в отдельности. Плутос действительно делал напор магии слишком сильным, воинам рядом с ним приходилось изрядно попотеть, чтобы пробиться сквозь поток, но все-таки им удавалось, значит в его действиях нет ошибок, только пока неумение обращаться со своими силами, но это придет с опытом. Геннадиос работает мечом отлично, без труда сходится с воинами и ловко отбивает их нападения, хотя и немного медленнее, чем нужно. Выходит так, что они оба правы и оба неправы, и Алекситис не понимает, что с этим делать. Они оба достаточно сильны, она видит: их уровень навыков подходит друг для друга идеально, — но что тогда случилось? Личная неприязнь? До этого и Плутос и Геннадиос ладили отлично, даже с тренировок уходили вместе, подшучивали над своими товарищами, все было хорошо. Кто-то не хотел работать? Всю оставшуюся тренировку они оба работали хорошо, только Плутос иногда направлял слишком плотный поток магии, чем следовало бы, но жалоб на него не было. — Не знаю, что с ними делать. Понаблюдаю еще немного, наверное, — говорит Алекситис. Она медленно поднимается с земли, стряхивает грязь с одежды и скомкано прощается перед тем, как уйти с чувством тоски и неловкости. Всегда в такие моменты ей кажется, будто она оставляет что-то рядом с надгробием от себя, и возвращается в шумный мир живого города не такой, какой уходила из него. Но это проходит быстро, едва мощные деревья скрывают кладбище от глаз.

***

Несколько дней до дня Гамос проходят незаметно, все время Алекситис пытается разобраться во взаимоотношениях Геннадиоса и Плутоса. Расспрашивает сначала одного и получает уставшее: «Он самоуверенный ребенок, никого не слушает», — а потом обиженное от другого: «Почему он учит меня, как правильно? Он сам ничего не знает!». И их работа в команде также страдает. Геннадиос пару раз всем своим телом влетает в крепкую стену магического щита. Чудом у него получается обойтись без ушибов и травм. Плутос с трудом удерживает магию под контролем, стараясь уследить за каждым движением воина, чтобы вовремя открыть ему в нужном месте проход. Он выглядит таким изможденным в конце тренировки, что Алекситис не сдерживает своего желания помочь и ласково говорит ему передохнуть, но тот отказывается и упрямо продолжает работу, изредка вытирая потный лоб ладонью. Впрочем, не одна она замечает его состояние. Геннадиос после ее предложения начинает двигаться значительно медленнее, что делает из него легкую жертву для соперников, но ему удается ловко уходить от атак, хотя и собирая мимоходом синяки от ударов. Алекситис с трудом подавляет улыбку, а, когда возвращается домой, думает о том, что все у ее своенравных учеников будет хорошо.

***

— Я думала, ты освободишься раньше, — произносит Нуктивромос, едва она входит в дом, — мы опоздаем к твоей сестре на ужин в честь Гамос. Она складывает руки на груди и недовольно поджимает уголки губ. На ней тонкий льняной хитон, расшитый прихотливыми узорами по краям фиолетовыми нитями, и фиолетовый пояс, обхватывающий тонкую талию. Легкие сандалии, в которых ее хрупкие ноги кажутся совсем уж хрупкими, словно такие ноги созданы не для ходьбы по твердой земле, а для свободного полета. Волосы Нуктивромос тоже убрала по-особенному: длинные пряди убраны в низкий пучок и обернуты широкой лентой, а короткие у лица слегка подкручены. В ушах длинные золотые серьги. Они тонкие, напоминающие лист дерева и от того теряются в густоте волос у ушей (Алекситис отдала бы многое за то, чтобы иметь возможность коснуться их, поиграться с украшением нежным касанием). — Прости, я быстро! — бормочет она, суетливо скидывая с ног обувь и спеша поскорее в свою спальню, чтобы быстро переодеться в чистый хитон. Алекситис ловкими движениями закалывает хитон на плечах булавками, чтобы не дать ему упасть с них, тоже повязывает пояс на талии, вздыхая от понимания, что она выглядит не так изящно, как могла бы. Натренированные мышцы выглядят несколько инородно в нарядной ткани, но на самоуничижительные мысли у нее не так много времени, поэтому она отгоняет их и выходит к ожидающей ее Нуктивромос. — Ты такая красивая, песен не хватит, чтобы воспеть тебя, — говорит Алекситис неуверенно, пока надевает сандалии и робко поднимает взгляд на холодное лицо жены. Нуктивромос уводит взгляд в сторону, слегка пожимая плечами. Она ничего не отвечает.

***

Нафи встречает их в домашнем виде: в простом, неукрашенном хитоне без пояса и распущенными волосами (за исключением косички с брачной нитью, конечно). Это на нее не похоже, обычно на всех праздниках, а иногда и вне них, она наряжалась в яркие одежды и подкрашивалась эльфийскими румянами (несколько инородными на темной коже). Впрочем, ее скромный вид украшает широкая улыбка, горящие счастьем глаза, поэтому Алекситис не пытается разузнать, в чем причина перемен, а лишь поддразнивает («Решила не наряжаться, чтобы хоть в этот раз не затмевать меня?»). — Нафтилия из рода Макринос, — представляется Нафи и чуть кланяется Нуктивромос, — рада видеть у нас дома старшую жену моей сестры. Можешь звать меня Нафи, мы теперь связаны в одну семью. — Нуктивромос, — мягко кланяется та, — спасибо за теплый прием. Алекситис кусает губы, стараясь сдержать широкую радостную улыбку. Только в этот момент она осознает, насколько для нее важно, чтобы Нафи приняла Нуктивромос. А Нафи не просто приняла, она подчеркнула их семейность, разрешила неформальное обращение. Сделала все, чтобы показать свое радушие. Алекситис благодарно обнимает ее за шею, вызывая задушенный смех и теплое: — Алекс, мне нечем дышать! Она хочет обнять Нуктивромос, но в последний момент останавливается, смущаясь прямого взгляда фиолетовых глаз и лишь неловко ей улыбается. Нафи проводит их в столовую, где стоит уже накрытый стол. Пахнет свежим хлебом, любимым пирогом Алекситис, какими-то травами и немного рыбой. На столе стоит бутылка красного вина и бутылка светлой сладкой медовухи. Катагид, расставляющий деревянные стулья, приветственно кивает и приглашает за стол. Алекситис внимательно разглядывает его. Он не очень красив. Черные глаза маленькие, блестящие. Нос крупный с широкой спинкой. Темный волос густой, но не ухоженный, не блестящий и даже в прическе выглядит неаккуратно. — Рады видеть вас у нас, — говорит он низким, грудным голосом и немного кланяется. — Спасибо, — мягко отвечает Нуктивромос, тоже кланяясь. Алекситис лишь кивает, продолжая наблюдать за Катагидом. Несмотря на то, что они уже давно знакомы, и Алекситис даже некоторое время жила с ним и Нафи, ей все равно постоянно кажется, будто она смотрит на резко помолодевшего на несколько десятков лет отца, а не мужа сестры. Его строгая выправка, грубые даже на вид пальцы, взгляд, осанка — все напоминает отца. От этого всегда становится не по себе, и неосознанно тянет спрятаться самой и защитить от него Нафи и теперь Нуктивромос, которая, впрочем, выглядит достаточно расслабленной и пока ее жена напряженно следит за Катагидом, она спокойно обсуждает с ним погоду и обменивается условностями. Алекситис несколько раз подрывается помочь Нафи, но ее каждый раз осаживают твердым: «Гость должен отдыхать!», — поэтому ей приходится подчиниться и сидеть дальше. — А ты, Алекс, как? — спрашивает Катагид неожиданно. — Нафи говорила, ты теперь воспитываешь воинов? — Не только воинов, магов тоже, учу их командной работе. — Давно? — он удивленно приподнимает брови. — Нет, практически сразу после Сагинева. — Как это король тебя отпустил? Я думал, лучше тебя никто с охраной не справится. — Да я ж давно уже не работаю в патруле, — со смехом машет рукой Алекситис, — еще до Сагинева ушла из него, думала остаться в королевской свите, заниматься с Ли, но… так даже лучше. Они продолжают разговор, и Алекситис постепенно отпускает напряжение и даже с интересом слушает истории Катагида из путешествий во время торговли.”Все-таки он не такой же как атта, и на Нафи вон как смотрит», — думает Алекситис, когда Нафи наконец присоединяется к их разговору и садится за стол, а Катагид смотрит на нее так, словно она самая большая драгоценность в этом мире, с неприкрытым обожанием, так влюбленно, что Алекситис не выдерживает и отворачивается, сталкиваясь взглядом с задумчивой Нуктивромос. — Все хорошо? — спрашивает у нее обеспокоенно. — А? — отзывается рассеянно Нуктивромос. — Да… да… да, все отлично. У тебя прекрасная семья, Алекситис. — Вы обращаетесь друг к другу так формально? — неожиданно спрашивает Нафи и хмурится. Алекситис ощущает жар в голове от накатившего волной страха и дергается в сторону Нуктивромос, неосознанно спрятавшись за ее спиной. — Нет, это мне нравится полное имя Лекси, — спокойно отвечает Нуктивромос. — Гамос дает не так много сложных, древних имен. И пока Нафи и Нуктивромос разговаривают об именах, Алекситис старается справиться с собой, унять обезумевшее сердце. Слышать нежное «Лекси» от Нуктивромос и знать, что это лишь игра на публику, поддержание образа идеальной семьи, — невыносимо. Ей одинаково хорошо от ласки и плохо от нее же. В себя приводит лишь голос, знакомый с детства: — Рад видеть всю семью, спасибо, Нафтилия. Алекситис почтительно поднимается и здоровается с отцом, целуя его грубую от работы руку, пока Нафи целует другую. Отец знакомится с Нуктивромос, приветствует Катагида и завязывает с последним беседу. Алекситис внимательно всматривается в Нафи, стараясь уловить ее эмоции, но та не показывает ни одной, только осторожно убирает руку мужа с коленки. Алекситис заставляет себя отвлечься от бдительной слежки за отцом и завязывает беседу с Нафи. — Ты помнишь про королевский бал? — говорит Нафи, отпивая вина. — В этом году у тебя не получится отказаться от него. Вам с Нуктивромос нужно будет прийти. — О, нет, — выдыхает Алекситис, — я забыла и не хотела об этом вспоминать. Ты же знаешь… — Ты хорошо танцуешь, Алекс, вот даже не начинай. К тому же тебя любит малышка Ли, она будет расстроена, если ты не придешь. Алекситис ласково улыбается, вспоминая младшую дочку короля. Ли действительно очень привязана к ней после того как они вместе провели месяц, пока ее семье нужно было уплывать к эльфам. Она очень хотела отправиться со всеми, но король решил на случай покушения на семью оставить одного из детей. Выбор пал на Ли, потому что это не вызвало бы подозрений у эльфов, она ведь слишком мала для королевских приемов. Никому кроме как главе патруля Лимена король не мог доверить дочку, поэтому Алекситис месяц заботилась о малышке и завоевывала ее сердце играми, которые не разрешают родители. — Она уже такая взрослая, трудно называть ее малышкой, — мягко произносит Алекситис, пока отрезает ножом кусочек мягкого сочного мяса. — Уже в следующем году она может участвовать в Сагиневе. Как же вкусно ты готовишь! — она с наслаждением жмурится, откусывая мягкий, хрустящий хлеб. Нафи дарит ей легкую улыбку. — Спасибо, Алекс… Ли все равно сводит с ума родителей проделками. Она сказала, что король решил перестать учить ее языку орков и перестала ходить ко мне. А король потом упрекал меня в том, что я ей поверила, представляешь? — Это у всех детей так, — раздается неожиданно голос отца. Алекситис от неожиданности даже выпрямляется, нервно облизав губы. — Вы вот не перестаете проделками баловать отца. Нафи натянуто улыбается и отпивает немного вина. — Ну что ты, атта, мы чтим тебя и стараемся не волновать, — произносит она почтительно. Тот фыркает, но ничего не произносит, только сверлит задумчивым взглядом Алекситис. Она чуть ежится, но умело подавляет детский порыв спрятаться. — У вас замечательные дочери, — произносит мягко Нуктивромос, — мы, как старшие супруги, можем с уверенностью сказать: Гамос сделала щедрый подарок, связав нас нитью. — Так и есть, — соглашается хозяин и нежно приобнимает Нафи за талию, та неловко сжимается и опускает взгляд. Отец снова фыркает, не сводя глаз с Алекситис. И наконец та не выдерживает и тоже устремляет взгляд в глаза. Все в ней будто бы каменеет от тревоги, когда она понимает на уровне интуиции: отец на нее очень зол. Его глаза холодные, брови чуть нахмурены, а желваки постоянно ходят, жесты и без того всегда резкие, сейчас отрывистые. — Чем же мы вам не угодили, атта? — спрашивает холодно. — Подумай, — краткий ответ вызывает такую же реакцию, как в детстве: злость, страх и обиду. — Смею предположить, ничем, — цедит сквозь зубы и тут же вскакивает, когда замечает знакомую ярость в глазах. — Ничем?! — шипит отец. — Атта, Алекс, — пытается Нафи, но ее грубо прерывают. — Молчи! И она сломлено затихает, лишь тихо шепчет: «В день Гамос». — Ничем?! — продолжает отец, словно ничего и не произошло. — Одна шьет да вражеский язык учит, словно не из рода воинов, другая с изменщицей спуталась! Алекситис чувствует, как темнеет от злости в глазах, ощущая потребность защищать. Нафи. Оси. Себя. Она привычно тянет руку к поясу, где всегда висит верный меч, но понимает, что по традиции оставила его дома и бормочет: «День Гамос». — Что? Нечего сказать?! Алекситис действительно ничего сказать не может. Ее трясет от страха и злости одновременно, но второе неожиданно для нее же сильнее, поэтому взгляд у нее остается упрямо прямым и острым, напоминающий отцовский. — Я не позволю оскорблять мою жену, — проговаривает хрипло, — и сестру. — Алекс, — пробует еще раз Нафи, но Алекситис не реагирует на оклик, только стискивает плотнее кулаки. — Я думаю, вам стоит уйти, — из-за стола поднимается хозяин, совершенно бесстрашно хватает отца за локоть (Алекситис тут же вспоминает отцовскую стальную хватку на своем локте, после которой оставались синяки) и практически силой выводит его из комнаты. Алекситис прослеживает путь взглядом, ожидая продолжения ссоры. Она знает своего отца и знает, насколько непредсказуемым он может быть. Кажется, будто буря прошла и теперь все позади, но вот он кидает ядовитое, полное гнева слово, и все начинается сначала. И если Нафи привыкла отмалчиваться, никак не реагировать на яростные выпады по поводу и без, то Алекситис вспыхивает каждый раз, как в первый, бросается с головой в скандал, защищается всеми силами, какие только есть. Она никогда не дралась с отцом, хотя всегда знала, что может, и лишь однажды, защищая Нафи, кинулась на него, но была слишком мала, а потому ее лишь пренебрежительно закинули в комнату и закрыли со словами: «Не бросай вызов тому, кто сильнее». С того дня все в ней стремилось доказать свое превосходство и отомстить за тот день, за каждый удар, нанесенный сестре, за ее слезы. На удивление, сейчас он ничего не делает, просто уходит. Алекситис еще некоторое время не успокаивается, всматриваясь в коридор, в котором скрылись отец с хозяином, но в себя ее приводит тихий голос Нуктивромос. — Нафи, — зовет она мягко, — ты в порядке? И Алекситис тут же переводит взгляд на Нафи. Нафи сидит бледная, темная кожа стала едва ли не такой же по цвету, как у эльфов; ее губы едва заметно подрагивают, а глаза блестят уже не от радости. С детства она помнит: спрашивать или говорить что-то бесполезно, Нафи всегда отвечает легким смешком и «пройдет, Алекс» — словом, проще не трогать ее. Нуктивромос этого не знает, поэтому осторожно заглядывает в глаза, спрашивает еще о чем-то, стараясь дать поддержку. — Оси, — зовет устало Алекситис, — не нужно. Нуктивромос хмурится и не обращает внимания на нее, наоборот сосредотачивается на Нафи, а когда та неожиданно резко поднимается с места, перехватывает за руку. — Остановись, Нафи, успокойся, — говорит спокойно, почти безэмоционально. — Неужели ты оставишь гостей одних? Ее фиолетовые глаза загораются мягким золотым оттенком, и Алекситис понимает: Нуктивромос использует магию. Она совсем забыла, что ее жена из рода магов природы, а те прекрасные лекари, способные помочь не только физическому, но и эмоциональному состоянию. Судя по тому, что глаза Нуктивромос горят другим цветом достаточно долго (даже Катагид успевает вернуться), помощь Нафи была очень нужна и нужна была срочно. Алекситис опускает виноватый взгляд на руки, едва сдерживая слезы от понимания, что вновь не смогла уберечь сестру и вдобавок хотела лишить ее помощи. Она с силой кусает губы и зажмуривается на несколько секунд, однако, когда Нуктивромос заканчивает лечить, быстро приводит себя в порядок и умело скрывает свое состояние заботой о Нафи. — Тебе нужно отдохнуть, идите с Катагидом спать, а мы наведем здесь порядок и уйдем домой, — говорит мягко и подходит к Нафи ближе, проводя по спине ладонью. — Нет, я сама все сделаю, я в порядке. Как-то не задался у нас день семьи, верно? — она горько усмехается. — Ты моя семья, Нафи, а теперь еще и Оси с Катагидом, то, что мы вместе уже неплохо, не думай об этом, — Алекситис, как в детстве, прижимается лбом ко лбу, слегка бодаясь, и мысленно выдыхает, когда слышит мягкий смешок. — Останьтесь у нас до завтра. Хоть позавтракаем вместе, — произносит шепотом Нафи и отстраняется с легкой улыбкой. — Я не знаю, — с сомнением тянет Алекситис и бросает беглый взгляд на Нуктивромос, следящей за ней странным, нечитаемым взглядом. — Оставайтесь, у нас есть гостевая спальня, — говорит Катагид и тоже смотрит на Нуктивромос. — Оси? — Алекситис смотрит на нее неуверенно, робко, но с такой надеждой, что ей самой становится стыдно. — Если ты хочешь… — пожимает плечами Нуктивромос. Алекситис дарит ей благодарную улыбку.

***

Лежать рядом с первой любовью и не сметь притронуться к ней — тоскливая и сладкая пытка. Алекситис чувствует тепло, исходящее от Нуктивромос, и даже улавливает едва заметный сладкий запах, когда осторожно поворачивается лицом к лицу и утыкается носом в разбросанные по подушке волосы. Сердце стучит быстро-быстро, словно желая пробиться наружу и сбежать либо от своей хозяйки, либо от своей возлюбленной, а может быть и от обеих. Нуктивромос заснула быстро, едва они легли в кровать и укрылись одеялом. Ее красивое лицо в неярком свете звезд выглядит волшебно, кажется, словно сама Гамос одарила ее своей неземной красотой, настолько безупречны нежные черты, скрытые тьмой. Острые скулы манят провести по ним подушечками пальцев, а мягкие губы, расслабленно приоткрытые, вызывают внутри дрожь и томление. Алекситис знает, что ей нельзя смотреть, но остановиться не может, поэтому она, сама того не замечая, придвигается ближе и поправляет одеяло, чтобы укрыть оголившееся плечо. Рука замирает над плечом и осторожно опускается на него. Нуктивромос сонно причмокивает губами и неожиданно придвигается ближе, утыкаясь лицом в ключицы. Алекситис едва не подскакивает, словно обожженная горячим теплом, и зажмуривается, чтобы сдержать порыв крепко обнять и уткнуться носом в макушку. Впрочем, второе у нее не получается подавить, уже через несколько минут она аккуратно опускает подбородок на голову и прикрывает глаза, размеренно вдыхая и выдыхая сладкий запах. Постепенно тепло Нуктивромос расслабляет тело, и усталость накатывает мягкой волной утягивая за собой в сон.

***

Алекситис просыпается от чьих-то криков. Она подрывается с кровати, мчится к деревянной двери, пытается ее открыть, но та не поддается. — Алекс! — теперь крик складывается в ее имя, и Алекситис узнает голос сестры. — Нафи! — она ударяет по двери ладонью. — Нафи, я здесь! Только в этот момент она, повернувшись в поисках чего-то, что могло бы помочь открыться, замечает все еще спящую Нуктивромос и подбегает к ней, тормошит за плечо. — Оси! Оси, проснись! Помоги мне, Оси, — просит, но резко отшатывается, когда видит кровь на кровати. Она снова спешит к двери, зовет Нафи, но дожидается только слабого вскрика, бросается к Нуктивромос и с плачем активно трясет ее, умоляя проснуться, а потом вновь мчится к двери, врезается в нее и вылетает в коридор. Дверь захлопывается. И ее вновь не получается открыть. — Нафи! — зовет отчаянно и ступает по неожиданно длинному коридору на носочках. — Нафи? Нафи поворачивается к ней лицом с ножницами в руках. Алекситис бежит к ней. — Нафи, — зовет рыдая, — там Оси… Нафи… — Так больно, Алекс, — шепчет та, падая на ее руки, — зачем ты путаешься с предателями? Алекситис отшатывается и отползает от нее (почему-то Нафи уже не лежит на руках, а нависает над ней) закрывая лицо и уши руками. — Алекс, скажи, зачем? Сердце бьется от страха так быстро, что перекрывает кислород. — Зачем? В глазах темнеет. — Зачем? Тело бьет крупная дрожь, а по лицу скатываются слезы. — Алекси.! Она, зажмурившись, мотает головой из стороны в сторону. Перед глазами окровавленная Нуктивромос и Нафи, вонзающая в себя ножницы. — Алекси.! Крупные рыдания сотрясают тело, становится невыносимо холодно. — Лекси! — голос Нуктивромос вдруг раздается так близко, что Алекситис против воли распахивает глаза и видит над собой взволнованное лицо. Алекситис тут же подрывается и не успевает даже подумать, как уже обнимает за шею Нуктивромос, рыдая и повторяя бесконечное: «Оси…» и «Сон». Она не позволяет себя отстранить, только жмется ближе и оплетает ногами талию, забираясь на колени. Нуктивромос обнимает в ответ, и это вызывает еще один прилив слез и рыданий. — Все хорошо, — бормочет на ухо Нуктивромос, поглаживая по спине ладонью, — все хорошо. Алекситис быстро кивает несколько раз и тычется лицом в шею, вдыхая успокаивающий запах тела и тепло. Она уже не рыдает, но по-прежнему дрожит. Нуктивромос мягко отстраняет ее и цепкими пальцами обхватывает подбородок, чтобы поймать опущенный взгляд. Ее глаза загораются золотом, и Алекситис замирает. Сначала у нее расслабляются судорожно сжатые пальцы, потом бедра, между которыми была стиснута Нуктивромос, а затем голова становится легкой, все мысли и тревоги исчезают, оставляя после себя только пустоту. Алекситис моментально начинает засыпать и улавливает напоследок только: — Спи. Мы все обсудим позже. Она вновь утыкается куда-то в плечо лицом и тут же засыпает, будто кто-то хорошенько ударил ее по голове, чем-то тяжелым.