Связанные

Когда Алекситис просыпается, Нуктивромос еще спит. Во сне она продолжает обнимать за талию и спину, но ее слабая сонная хватка не мешает осторожно отстраниться, чтобы встать. После беспокойной ночи немного болят глаза и голова, впрочем, это не так сильно тревожит, как воспоминание о событиях ночи. «Я бываю такой глупой, — мелькает шустрая мысль, — будто кошмаров не было никогда, зачем только накинулась на нее?». Правда, когда перед глазами возникают картинки из сна, Алекситис снова становится дурно. Хочется увидеть Нафи, убедиться, что с ней все хорошо, поэтому Алекситис бросает еще один взгляд на Нуктивромос, поправляет одеяло, ласково проведя напоследок рукой по плечу, и бесслышно выходит из спальни сначала в ванную, где быстро ополаскивает лицо холодной водой, а потом на кухню, где, судя по звукам, уже хозяйничает Нафи. Она сосредоточенно нарезает грибы, чуть пританцовывая на месте, и тихо напевает мелодию, непохожую на те, что поют дроу, но оттого не менее красивую. Алекситис коварно улыбается и осторожно крадется к ней, чуть пригнувшись. Годы тренировок и бесконечные битвы научили вести себя практически беззвучно, так что она без труда подходит к сестре, оставаясь незамеченной, и резко проговаривает: — Что делаешь? — О Гамос! — вскрикивает Нафи и хватается за сердце. — Ах ты ж… Алекситис со смехом убегает от нее, но Нафи всегда была чуть более ловкой и стремительной, хотя и не занималась боевыми техниками так же усердно, поэтому скрыться не удается: ее быстро ловят и щекочут по ребрам. — Ты думала, тебе это сойдет с рук? — произносит Нафи и щекочет активнее. Алекситис с визгом выкручивается из ее цепких рук и уносится из кухни в коридор, но врезается в кого-то и ойкает, поднимая взгляд. Нуктивромос придерживает ее за талию, не позволив упасть, но, когда Алеситис выравнивается, отпускает и отходит так быстро, словно подавляет в себе желание отшатнуться. — И что тут происходит? — спрашивает негромко. — Кто-то пакостит, а потом убегает, — отвечает Нафи. Нуктивромос приподнимает брови в деланном удивлении, качает головой и фыркает с легкой усмешкой: — Этот ребенок бывает несносным. И пока Нафи активно с ней соглашается и рассказывает о проказах из детства, Алекситис пытается понять настроение Нуктивромос, насколько ее поведение ночью отвратило жену, насколько она раздражена. Но Нуктивромос пресекает все уничижительные мысли и развеивает туман сомнений, когда незаметно для готовящей завтрак Нафи наклоняется к уху и шепчет, опаляя чувствительную кожу дыханием: — Остаток ночи прошел хорошо? — Да… спасибо, — Алекситис немного поворачивает голову и ласково тычется носом под линию челюсти, благодарно потираясь о нее носом. Нуктивромос моментально отшатывается, и это наполняет сердце тоской и чувством вины. Не нужно было так наглеть, не нужно было так очевидно проявлять нежность. Алекситис вздыхает, но усилием воли заставляет себя скрыть испортившееся настроение. — Нафи, тебе помочь? — спрашивает. — О нет, тебе вход на кухню запрещен! Я все еще помню, как ты перевернула пирог, пока несла его до стола. — Это была случайность! — Сядь за стол, — непреклонно отвечает Нафи и возвращается к готовке. Алекситис повинуется, но в качестве мести ворует горячий кусок хрустящего хлеба. Она не обращает внимания на возмущенное: «Алекс!» — и откусывает, издавая стон наслаждения. Хлеб Нафи всегда готовила отличный. Ароматный, в меру хрустящий, мягкий и немного сладкий. Еще в детстве Алекситис любила украсть свежеиспеченный хлеб и отправиться к реке, подкармливать красивых потамид и слушать их сказки; надеяться получить вести от мамы, услышать, что она в порядке, возможно, она бы даже смогла записать свое пение на ракушку и передать его. Потамиды, конечно, поддакивали и часто звали поплавать вместе, говорили, что покажут мир, где живут все, кто к ним пошел. Лишь раз Алекситис согласилась на уговоры и прыгнула к коварным подругам. И если бы не Нафи, ее бы уже не было. — О чем ты думаешь? — Нафи ставит перед ней тарелку с жареными овощами, и Алекситис приходит в себя. — Вспомнила, как меня чуть не утянули потамиды. — Что? — Нуктивромос резко поворачивается к ней лицом. — Как? — О, моя сестра всегда умудрялась найти себе приключения, — начинает Нафи, — мы с отцом жили на самой Лиме, поэтому рядом с домом всегда было много потамид, и если меня они не трогали никогда, потому что я на них не обращала внимания, даже когда плавала, то Алекситис потамиды прямо-таки обожали, потому что она решила завести с ними дружбу: кормила их, разговаривала с ними, даже спасала от сетей торговцев. А потом решила посмотреть на царство потамид. Я спохватилась, когда ее уже тащили на дно. Прыгнула за ней, за шкирку вытащила. Парочку потамид пришлось побить, ты же знаешь, эти существа безумны. — Чем ты только думала? — потрясенно спрашивает Нуктивромос у Алекситис. — Я… э-э-э, мне казалось, мы друзья, а значит… они обещали, что не причинят вреда! Мне было всего 16, вы не можете винить меня! — Нафи, скажи мне, насколько хорошо Лекси училась у старцев? — с подозрением спрашивает Нуктивромос. — А это тут при чем?! — возмущенно вскакивает с места Алекситис, но на нее никак не реагируют. — Очень плохо. Она сбегала с занятий к учителю по борьбе. — Что ж, тогда все понятно. — Эй! — Алекситис обиженно складывает руки на груди, но едва слышит смех Нафи и замечает легкую улыбку Нуктивромос, как тут же расслабляется и сама смущенно приподнимает уголки губ.

***

Домой решают вернуться только ближе к обеду, когда с работы приходит Катагид. Они перекидываются с ним парочкой слов и уходят, не желая мешать отдыху, несмотря на то, что Нафи предлагает остаться на обед. Алекситис крепко обнимает ее и тихо выдыхает: «Спасибо», — зная, что сестра поймет все без лишних слов. И судя по тяжелому вздоху и мягкому «береги себя» она все понимает верно. Путь до дома проходит в тишине за исключением короткого диалога: — Вы очень близки с Нафи, — Нуктивромос говорит так задумчиво, будто должна продолжить мысль, но замолкает. — Да, ближе и дороже нее у меня никого нет. — А отец? — Ты ведь сама видела, какие у нас отношения, — с легким раздражением отвечает Алекситис. Больше они не говорят друг другу ни слова, а дома Нуктивромос привычно устраивается в кресле с книгой в руках. Алекситис же, немного подумав, следует ее примеру: принимается за любимый любовный роман. В нем нет какой-то яркой сюжетной линии, неожиданных поворотов, только сближение героев на фоне будней. Она знает, что в конце все будут счастливы, но все равно едва сдерживает слезы, когда доходит до ссоры возлюбленных, когда один из них говорит супругам: «Зачем Гамос связала нас, если вам хорошо без меня?». В книге много рассуждений о Гамос, о ее влиянии на семьи, о том, что она может ошибиться и связать не тех дроу друг с другом, но, как показывает роман, боги ничего не делают зря, нужно лишь довериться им и открыть свое сердце. Алекситис уверена в правильности идеи автора и знает точно: это встречается и в жизни. Она не так наивна, как может показаться на первый взгляд, знает, что есть несчастливые семьи, в которых младшие супруги оказываются подавлены, а старшие не любимы, но разве это не вина самих дроу? Вместо того, чтобы открыться друг другу, они погрязают в ненависти и боли. Родители Алекситис тому прямое доказательство. Отец вызвал на Сагинев уже состоявшуюся пару девушек, и первое время было тяжело (по словам Нафи, которая застала обеих матерей и знает от них всю историю), его не принимала ни одна дроу, но потом они поняли, что им жить всю жизнь вместе и решили дать шанс своему браку. Родилась Нафи и спустя десять лет Алекситис. Во время родов младшая жена умерла, и старшие супруги закрылись друг от друга. Нафи говорила, что они обвиняли друг друга во всем, постоянно ссорились и постепенно отдалились. А потом мать попыталась сбежать с эльфом, но не смогла и была казнена за измену Гамос. Словом, смерть жены разрушила идиллию семьи Макринос. И Алекситис кажется, что измена ее матери была ошибкой и заблуждением из-за боли потери, если бы отец не позволил ей закрыться и отдалиться, этого бы не произошло, но он всегда был холодным и, на первый взгляд, бесчувственным. Так что… да, Алекситис знает о несчастных семьях достаточно, чтобы понимать: в их страданиях виноваты сами семьи, Гамос лишь подталкивает друг к другу, но не делает все за дроу. Алекситис вздыхает и бросает взгляд на Нуктивромос, думая о том, что ей похоже тоже нужно приложить больше усилий для счастья их семьи. «Мне не нужна ее любовь, — решает твердо, — но мне нужно хотя бы стать ее другом». Возможно, ее взгляд слишком долог, потому что Нуктивромос отрывается от желтых страниц и вопросительно смотрит на нее. — Я, — Алекситис облизывает пересохшие губы, — может быть, погуляем? Мы мало проводим времени вместе. Если ты не против, конечно. Если не хочешь, мы не пойдем, только скажи. Я просто подумала, мы же семья, а… — Спокойно, — Нуктивромос с фырканьем поднимает ладони, — давай, я не против. — О, правда? Тогда… э-э-э, пойдем, да? — она резко встает и неловко почесывает заднюю сторону шеи. Нуктивромос плавно поднимается с легкой улыбкой на губах и делает это так изящно, что Алекситис, сама того не замечая, задерживает дыхание, думая: «Будто богиня», — в очередной раз понимая, почему у Нуктивромос были толпы поклонников. Кажется, лишь Гамос способна превзойти ее в красоте и грации (да и то ее неидеальность сделает ее еще привлекательней). — Мы идем? — с усмешкой интересуется Нуктивромос. Алекситис смущенно опускает голову и кивает.

***

Прогулка выходит неловкой. Алекситис считает шаги, чтобы немного расслабиться и отвлечься от бесконечного потока мыслей: «Ей скучно? Ну зачем я все это начала? Сто двадцать два, сто двадцать три, сто двадцать четыре… нет, ей явно скучно со мной… сто двадцать восемь». Нуктивромос иногда вздыхает и бросает быстрые взгляды, но тоже ничего не произносит. Она идет неспешно, поэтому Алекситис приходится притормаживать свой быстрый, отточенный работой шаг, и выглядит это немного нелепо: они то идут нога в ногу, то Нуктивромос чуть-чуть отстает. — Куда мы идем? — наконец не выдерживает Алекситис. Их уже окружили мощные деревья лесного района Лимена. И чем дальше они идут, тем темнее становится, потому что дома на сильных ветвях перекрывают теплые лучи. Алекситис ежится и ведет плечами, стараясь разогнать мурашки. — Просто гуляем, разве нет? — отвечает Нуктивромос, пожимая плечами. — Тебе холодно? — Немного… тут совсем не бывает тепла, да? — Наверху разве что, а внизу — да. Алекситис задирает голову и едва не врезается лицом в свисающую лестницу, ведущую к маленькому домику. Все дома на ветвях крохотные, чаще всего дроу достаточно встать в центр комнаты и развести руки в стороны, чтобы коснуться противоположных стен. В лесном районе Лимена всегда жили самые бедные дроу, жить здесь не только опаснее из-за близости к границе, но и тяжелее из-за постоянного лазания вверх-вниз, а также тесноты дома. Ни туалета, ни ванной в таких домах нет, приходится спускаться к реке, чтобы умыться, и углубляться в лес, чтобы заняться более интимными вещами. Запах в этом районе всегда стоит ужасный, но Алекситис не морщится. В походах и битвах бывало и хуже. В конце концов, нет ничего ужаснее трупной вони, смешанной с гарью. Она хмурится, прогоняя внезапные воспоминания и едва заметно качает головой, чтобы избавиться от криков в голове. — Тебе противно? Можем вернуться, — говорит Нуктивромос и заглядывает в глаза. Только в этот момент Алекситис понимает, что Нуктивромос из этих мест. Да, ее воспитывали в храме, но, во-первых, сам храм находится в этом районе, а, во-вторых, ей все-таки был нужен дом, поэтому ее поселили в один из свободных домиков до тех пор, пока она не получила славу самой близкой к Гамос слуги. — Нет! Конечно, нет! Я… воспоминания просто, не обращай внимания, ладно? — Алекситис слабо улыбается и оглядывается еще раз. — Здесь хорошо. Она не лукавит. Несмотря на противный запах и отсутствие света, в лесном районе есть своя прелесть: в свисающих, плетеных канатах, лестницах, украшенных разными лентами; в густых кустарниках и цветах, растущих там, где дома не перекрывают солнечный свет. И, конечно, в дроу. Здесь все дышит жизнью по вине самих жителей. Где-то слышна ругань соседей: — Дайте поспать, а! Достали уже! — А ты уши воском залей! — раздается задорный женский смех. Где-то слышно веселое пение, прерываемое какими-то хлопками. И все это смешивается в шум, полный чего-то светлого, теплого. Дроу здесь привыкли жить одной большой семьей. Стены тонкие, любой чих слышно в другом доме. Дома близко расположены друг к другу, можно спокойно перелезть к соседу в гости через окна. Всех видно и всех слышно. Беда одна на всех. Радость — тоже. — Да, иногда я скучаю по этому месту, — с улыбкой произносит Нуктивромос. — Здесь, конечно, было невыносимо… но я никогда не была одна. Алекситис хочет сказать, что Нуктивромос и сейчас не одна, но вспоминает свои долгие прогулки и нежелание возвращаться домой. Становится стыдно. — Мы можем чаще приходить сюда, хочешь? И в этот момент из окна одного из домов что-то выливают на землю. Алекситис чудом не задевает грязная жидкость. — Думаю, не стоит, — с усмешкой отвечает Нуктивромос, — пойдем домой? Алекситис соглашается, но следует за ней уже не так смело. В следующий раз вылить что-то могут уже на нее, поэтому она старается быть осмотрительнее. Уже на выходе из лесного района, там, где домов на ветвях нет, Алекситис замечает нежно голубой цветок и, не задумываясь, срывает его. Хочется остановить Нуктивромос, чтобы ласково положить ей его за ухо, но она смущенно мнется и решает пока лишь просто вручить цветок. — Оси… — зовет негромко, а когда к ней поворачиваются, протягивает небольшой подарочек, отводя взгляд в сторону, — возьмешь? Нуктивромос ничего не отвечает, но Алекситис чувствует прикосновение к пальцам и через мгновение стебелек исчезает из руки. — Красивый, — выдыхает Нуктивромос, — в детстве я часто собирала такие в букеты и дарила соседям. «Разве можно быть такой чудесной?», — думает Алекситис, одаривая ее таким влюбленным взглядом, что та не выдерживает и нервно отворачивается, продолжая путь домой.

***

Дневник — маленькая книжечка, в которой когда-то Алекситис писала каждый вечер. В нем маленькие кусочки ее чувств: симпатия к Нуктивромос, ссоры с Нафи, неудачи на тренировках и попытки избегать отца. Каждый вечер юная Алекситис проводила с карандашом в руке и старательно выводила слово за словом, желая закрепить события дня в памяти и распутать клубок эмоций в груди, но после смерти Эматироса она не смогла больше ничего написать там, только несколько, смазанных слезами фраз: «Зачем он спас меня? Нафи говорит, я не виновата. Но это меня он хотел защитить. Зачем?». А сейчас задумчиво рассматривает страницы и снова крутит между пальцев карандаш, надеясь вновь испытать то чувство облегчения, какое дарил ей дневник в детстве. Друзей у Алекситис никогда не было, обсуждать свою жизнь и получать поддержку тоже было не от кого (хотя Нафи за такие слова дала бы ей крепкий подзатыльник), поэтому карандаш и мягкие страницы заменяли ей слушателя, а неторопливый поток мыслей позволял расслабиться в тихом вечере и треске свечи. «Сегодня Нуктивромос предложила мне передать что-нибудь Гамос. Я отказалась, но она сказала, что все равно хочет поговорить со мной, а потом предложила прогуляться. Я так обрадовалась! О Гамос, неужели специально ты подбираешь себе таких слуг? Чтобы они одним словом приковывали к себе? Она так прекрасна!», — Алекситис против воли приподнимает уголок губ в легкой улыбке, несмотря на горечь тихой грусти в груди. Тогда все казалось таким легким и сладким, даже записи в дневнике пропитаны этой приторной нежностью и восторгом. Она некоторое время просто смотрит на пустую страницу, играется карандашом, перекатывая его между пальцами, а потом все-таки со вздохом начинает писать: «Столько времени уже прошло. Несколько лет уже, как я ничего не писала сюда, но вот сейчас я понимаю, что мне не хватает этого. Эматирос учил меня не думать, говорил, так легче биться и жить в целом. А я была его самой усердной ученицей, но почему-то мне кажется, мне нужно возвращать привычку размышлять. Слишком уж часто Оси называет меня ребенком, словно я ничего не смыслю в жизни! Стоит ли писать, что я связалась с ней? Ох да я уже, о Гамос, как неловко… и как я только писала раньше-то? Так, ладно, я вообще хотела сказать, что хочу сблизиться с Оси, не хочу существовать с ней в вечном холоде, но как это сделать? Как ей показать, что я не враг? Сегодня купила на рынке шоколад к чаю, помню, она как-то говорила, что любит сладкое. Мы даже вместе выпили чая, но она все равно, как это описать-то? Все равно равнодушная какая-то. Будто если бы меня не было рядом, для нее ничего бы не поменялось. Как стать ей хотя бы другом?». Она замирает над последней фразой и медленно, необдуманно обводит ее в кружок едва заметной линией, подавляя в груди еще один тяжкий вздох. День был тяжелым. Сначала пришлось выслушивать истерику Плутоса после тренировки, потому что: «Меня никто не воспринимает всерьез! Да, я младше, но я не слабее и не тупее, чем они все!», — и долго подбирать слова поддержки. Потом на рынке терпеть косые взгляды и не позволять себе отточенным движением явить острый меч, чтобы заставить замолчать, перестать обсуждать ее семью. Конечно, никто не решается сказать хотя бы слово в глаза (где приближенный короля, а где обычный торговец или житель?), но тишина, сопровождаемая каждый шаг и похожий на шипение змей шепот по углам, говорят красноречиво: «Народ не одобряет брак лучшего воина и предателя Гамос, не верит в него». Она надеялась, что купленный горький шоколад порадует Нуктивромос и сделает не напрасными мучения на рынке. Но… Нуктивромос отреагировала сдержанным «спасибо» и только приподняла уголки пухлых губ в легкой улыбке. Ее предложение выпить вместе чая выглядело вынужденным, а само чаепитие вышло неловким. И сейчас Алекситис часто-часто вздыхает, стараясь отогнать тоску, и совершенно не находит слов для дневника, чтобы передать свои чувства разочарования томительной грусти. Словно назло на улице бушует гроза. А дождь всегда нагонял на нее тоску. Ей всегда в такие вечера хотелось ласки и внимания. То ли от того что нет солнца, а без него все кажется серым и печальным. То ли от того, что когда-то именно во время грома и сверкания молний мама брала в руки книгу и звала ласковым: «Алекс, — милая, иди ко мне, давай-ка почитаем», предлагала лечь рядом, обнимала за плечо, прильнувшую Алекситис (совсем крохотную, без труда помещающуюся под рукой полностью), и они по очереди по одному предложению читали роман (это, пожалуй, были единственные часы, когда Алекситис училась с удовольствием). Так или иначе Алекситис в детстве, едва слышала грохот грома и перестук дождя, всегда шла к сестре и мешала ей заниматься своими делами, прижималась в объятьях ласковым ребенком, чем вызывала сначала ворчание, а потом смех, смешанный с недовольным стоном: «Алекс, мне же работать надо, ну!». Однако вот уже как несколько лет ей не к кому пойти, чтобы получить несколько капель тепла и любви. Хотя… «нужно же нам как-то учиться жить вместе», — думает перед тем как встать и решительным шагом пройти в центральную комнату, где сидит, уютно свернувшись на мягком ложе перед пустым камином, Нуктивромос и читает книгу, задумчиво склонив голову к хрупкому плечу. — Я посижу с тобой? — Алекситис замирает в нескольких шагах от нее и подавляет в себе желание спрятаться от пытливого, оценивающего взгляда. — Зачем ты спрашиваешь? Это и твой дом тоже, делай, что хочешь. Алекситис не знает, что ответить, и потому лишь пожимает плечами, а потом тоже устраивается на мягких подушках с книгой в руках. — Кстати, — прерывает ее внезапно Нуктивромос, — как твой сон? Алекситис моментально бросает в жар и пот. Ночи после дня Гамос стали еще тягостнее и невыносимее, кошмары более тягучими и выматывающими, но язык не поворачивается сказать правду. Какая из нее может быть защита, когда она сама не в силах себе помочь? — Уже лучше, спасибо, Оси, — врет, старательно избегая смотреть в глаза, всем видом изображая тягу к чтению. Нуктивромос понимающе мычит и возвращается к книге, на что Алекситис с облегчением выдыхает. Этот разговор звучит уже не в первый раз, и она знает, что выглядит достаточно потрепанной для возникновения сомнений в правдивости ее слов, но все равно выбирает притворяться до последнего. Дождь мерно стучит в окна и, кажется, если прислушаться, можно уловить нежное шипение реки. На душе становится тоскливо от холодного подвывания ветра и постукивания капель. В голову лезут воспоминания о самом первое бое, в котором участвовала совсем юная Алекситис. Тогда тоже шел дождь. Вода лезла в глаза, попадала в уши и рот, мешала держать контакт со своим магом, стоящим за спиной прочной защитой. Алекситис нервно сглатывала, глядя на надвигающееся вражеское войско, и повторяла заученные правила, словно они могли защитить ее от кровожадных мечей: нельзя никого пускать в свою безопасную зону, чтобы была возможность нападать, а не только убегать от удара; нельзя допустить удара вниз в магический щит, там, у самой земли, магия воздуха слабее, но никто не должен знать об этом; и ни в коем случае нельзя уходить слишком далеко от мага. Ее трясло крупной дрожью страха, настолько безумного по своей силе, что приходилось впиваться ногтями в мягкую плоть ладони, лишь бы вернуть себе трезвость ума и отвлечь от боли в ногах, призывающих сбежать. Мозг настойчиво рисовал перед глазами картину собственной смерти, было тяжело дышать. «Не думай, Алекс», — сказал тогда учитель и сжал плечо в знак поддержки. А потом все смешалось: земля, небо, эльфы, дроу, орки, огры, вода, грязь, кровь, мертвые тела — все слилось в единый безумный вихрь. Алекситис отточенными движениями убивала одного огра за другим, стараясь не думать ни о чем, ни о гаснущей искре жизни в существе напротив, ни о противной мягкости чужой плоти. В глаза тогда лилась дождевая вода, и Алекситис сражалась, ничего не замечая, машинально нападая и защищаясь. Она изредка проводила ладонью по лицу, но в основном терпела неудобство, лишь бы не отвлекаться от битвы. Азарт бурлил в крови бурным потоком, оглушал чувством опасности и ядовитого наслаждения. Каждая секунда могла стать последней. Но не становилась. И от того грудь жгло яростное желание жить. Никогда прежде Алекситис так не ценила, каждый вдох, как на той первой битве. И все-таки она была неопытна, заносчива и глупа. Сама не заметила, как оторвалась на несколько губительных шагов от уставшего мага, и осталась без надежной защиты. Что было дальше Алекситис не понимает до сих пор. Вот она срубает мечом огра. Он падает к ее ногам тяжелой тушей, жидкая земля из-за дождя облепляет его, словно засасывая в себя. А потом Эматирос отталкивает ее назад, к линии магов, сильным движением, заслоняя собой от блеснувшего в темноте грозы меча. И теперь уже ее учитель лежит у нее в ногах, и это его теперь засасывает земля. Кинуться к нему, поднять, спасти его Алекситис не позволили маги строгим: «Он умер, хочешь и нас убить?». Подавляя отчаяние и крик, застрявший в горле, ей пришлось покрепче перехватить меч, продолжить убивать. Алекситис крупно вздрагивает от грома и зажмуривается, прогоняя кровавую картину убитого учителя. — Боишься грозы? — спрашивает неожиданно мягко Нуктивромос и переводит взгляд со страниц на Алекситис. — Какой же из меня был бы тогда воин? — хмурится в ответ Алекситис с обидой в голосе. — Знала хорошего воина-мага, который ужасно боялся темноты, приходилось давать ему зелье, чтобы он мог спать, — пожимает плечами Нуктивромос и откладывает в сторону роман. — Хочешь выпить чая? Алекситис удивленно приоткрывает рот, но тут же берет себя в руки и быстро кивает. Она не знает и не понимает, почему Нуктивромос вдруг решила проявить инициативу, но рада ухватиться за возможность сблизиться со всем рвением, какое только в ней есть.

***

Нуктивромос тратит много времени на заварку чая, словно это какой-то сложный ритуал, а не простое заливание кипятком разных трав. Она тщательно подбирает цветы, принюхиваясь к каждому пучку с ними, добавляет немного лесных ягод и сладкий золотистый мед, а потом медленно размешивает все перед тем как залить водой. Алекситис лишь наблюдает за движениями ее рук. Все проходит в неловкой тишине, прерванной легким стуком кружек с наконец-таки готовым чаем о стол. — Как прошел твой день, Оси? — Алекситис отпивает горячий чай и с наслаждением жмурится. Что ж, это стоило ожидания. Чай чудесен, его цветочная сладость ощущается на языке так, словно они находятся в центре солнечной поляны в лесу и дышат его ароматами и солнечными лучами, а не сидят за столом в немного душной кухне. — Хорошо, — Нуктивромос пожимает плечами и откусывает кусочек подаренного днем шоколада. Она тоже делает глоток чая и приподнимает уголки губ, вдыхая теплый и ароматный пар. Дождь все также мерно постукивает по окнам и крыше, заливая все вокруг. Скорее всего, Лима вновь выйдет из берегов и зальет речной район, возможно, вода даже достигнет домика Нафи, и сестра (Алекситис уверена в этом) будет ворчать на то, что все цветы вновь убило своенравной рекой, и со вздохом будет вышивать (она явно проговорит: «Ничего не видно! Когда ж солнце уже выйдет, а»). Алекситис приподнимает уголки губ в легкой печальной улыбке. Она ловит на себе внимательный взгляд Нуктивромос и неожиданно чувствует волну мягкого тепла от ее фиолетовых глаз, от едва заметного наклона головы к плечу, от цветочного запаха чая. «Гамос ведь никогда не ошибается, да?», — думает отрешенно и вновь отпивает глоток сладкого чая.