Связанные

Дождь не стихает вот уже третий день. Алекситис приходится закончить тренировку раньше, потому что заниматься становится невозможно из-за заливающей все и вся воды. Маги с трудом сосредотачиваются на своих стихиях, отвлекаясь на холод. Воины несколько раз подскальзываются на мокрой траве. Сначала Алекситис с умным видом говорит о том, что такие тренировки идут только на пользу, но после того как Геннадиос со всей силы ударяется о землю затылком, а Плутос, стараясь противостоять враждебной стихии, едва не теряет контроль над своими силами, она решает закончить раньше. — Геннадиос, будь осторожнее, пусть Плутос проводит тебя, — говорит, глядя, как тот с трудом поднимается с земли и поджимает губы. — Почему я?! — возмущенно подскакивает Плутос. — Потому что я так сказала, — Алекситис приподнимает правую бровь и скрещивает руки на груди. — Вопросы? — Я в порядке, учитель, сам дойду, — Геннадиос неловко улыбается. — Уверен? — она с сомнением прищуривается, но, получив кивок, вздыхает и дарит ответную улыбку. — Хорошо, но все-таки будь аккуратнее, ладно? — Хорошо, учитель. — Послушный какой… — бурчит едва слышно Плутос. Алекситис делает вид, будто не услышала его, и распускает всех по домам, провожая взглядом Плутоса. Он единственный пошел в направлении лесного района. И единственный пошел неторопливым, медленным шагом. Даже Геннадиос и тот поспешил поскорее домой, несмотря на ушибленную ногу. Впрочем, Алекситис тоже не спешит уходить домой. Сначала несколько секунд стоит, глядя на небо, затянутое тучами, потом решает забежать на рынок, чтобы вновь попытаться порадовать Нуктивромос.

***

— Набрать тебе ванну? — интересуется Нуктивромос, когда Алекситис входит в дом, оставляя после себя мокрую дорожку. Дождь усилился, превратился в настоящий ливень, так что с рынка она уже не шла, а практически плыла по затопленным улицам, и теперь крупно дрожит от холода. — Н-нет, — произносит дрожащим голосом, — я-я, т-так, пер-переоденусь и ф-все. — Как скажешь, но трав я все-таки заварю. Тебе нужно согреться. Алекситис смущенно благодарит и уходит к себе в спальню. Она быстро скидывает на пол одежду и сначала подрагивающими руками вытирается мягким полотенцем, а затем заворачивает себя в сухой хитон, закалывая его неаккуратно на плечах булавками. Ткань сидит неопрятно, чуть выше, чем того требуют нормы приличия, и быстро намокает от мокрых волос. Алекситис вздыхает, но решает смириться со своим внешним видом. Даже если она выглядит так, что Нафи (хотя ладно Нафи, та всегда слишком много значения придавала одежде, даже Эфколия) закатила бы глаза и со вздохом произнесла: «Скройся с глаз моих, ради всех всевышних сил, а». — Заболеешь ведь, — тянет недоуменно Нуктивромос, когда Алекситис выходит на кухню. — Я… э-э, — многозначительно отзывается та. — О, Гамос, — вздыхает Нуктивромос и бормочет что-то подозрительно похожее на: «Связалась с ребенком!». — Идем, я дам тебе одежду и помогу высушить волос. — Не нужно… — начинает Алекситис, но тут же замолкает, когда ловит недовольный взгляд. Она покорно бредет следом в спальню Нуктивромос и также покорно принимает от нее странную, непохожую на одежду дроу одежду. Это тоже сделано из льна, как хитон, но похоже на мешок, в котором проделали три дыры и отрезали дно. Алекситис хмурится, склоняя голову к плечу: «И что это?», — думает мельком. — Ты что, рубах никогда не видела, а? Одевайся уже! — нетерпеливо и чуть раздраженно говорит Нуктивромос. — Не видела, чего? — растерянно спрашивает Алекситис и чуть ежится то ли от недовольства в глазах напротив, то ли от холода мокрой ткани, облепившей грудь и спину. — Просто сними этот хитон и надень то, что у тебя в руках. Алекситис все еще смотрит с подозрением на вещь в руках, но вскоре повинуется и раздевается, ощущая жар стыда на щеках. Нуктивромос тактично отворачивается и уже почти выходит из комнаты, когда ее останавливает робкое: — А как… — Алекситис путается в отверстиях, залезая в то, что по центру рукой, а в крайнее головой, застревает и пыхтит, мысленно причитая на неведомую «рубаху». Красноречивый вздох дает ей понять все: и что она выглядит крайне нелепо и что она действительно неумелый ребенок. Нуктивромос помогает выпутаться из тисков ткани и поднимает все еще мокрые волосы, чтобы не дать им намочить все снова. От того как близко она стоит, у Алекситис начинает слегка кружиться голова. Ей бы прижаться, уткнуться в изгиб шеи лицом, спрятаться в руках и дышать теплым запахом кожи, а не бороться со стыдом. — Подержи свои волосы, будь умницей, я схожу за полотенцем и вернусь. Алекситис выполняет поручение, подавляя желание совсем уж по-детски надуться в ответ. Позже, вечером в своей спальне, она пишет короткую запись в дневнике: «Насколько хороша тактика постоянно позориться перед ней, когда хочется сблизиться?».

***

Первое что слышит Алекситис, когда просыпается, — стук капель в окно. Дождь не стихает уже пятый день. Она со вздохом поворачивается на бок, кутается в одеяло плотнее, сжимаясь в комок. Вставать нет никакого желания, поэтому она позволяет себе прикрыть глаза и насладиться дремой. Мерный стук дождя и, словно чьи-то тихие вдохи-выдохи, порывы ветра звучат все более и более приглушенно, сплетаются с причудливыми образами, мелькающими перед глазами. Эфколия, смахивающий с лезвия меча кровавые капли, с брезгливой гримасой. Его маг — Психея — тонкая, хрупкая на вид девушка со строгими чертами лица, которые всегда смягчались, стоило ей улыбнуться. Алекситис не может услышать, о чем они говорят. Мешает дождь, бьющийся в окно, подобно обезумевшей птице. Шум заглушает разговор, и Алекситис пробует подойти ближе, но ноги вязнут в грязи, и сдвинуться не получается даже на шаг. Впрочем, одна фраза все-таки долетает до ее ушей: «Вокруг нее все умирают». Алекситис вздрагивает, просыпаясь, и потирает опухшие со сна веки пальцами. «Ненавижу дождь», — думает, бросая взгляд в окно. Из-за туч сложно сказать, как высоко поднялось солнце. Может быть, еще совсем недавно сошел нежно-кровавый рассвет, а, может быть, солнце уже почти поднялось в зенит. Так или иначе, времени прошло прилично. Алекситис давно так долго не спала и с непривычки чувствует не бодрость, а сонливость. Она делает легкую разминку, чтобы немного пробудиться. Меняет рубаху Нуктивромос на родной хитон и несколько мгновений разглядывает себя в зеркало, вспоминая, как Нуктивромос сушила ей волосы, промакивая их от лишней влаги мягкой тканью, пока они не из мокрых не превратились во влажные. Ее теплые пальцы касалась прядей бережно, заботливо, и так же заботливо и бережно заплетали в сложную косу, в которой спряталась и уже ставшая родной косичка с нитью. Алекситис осторожно распускает прическу, чтобы добраться до нее, и не сдерживает смешка: «Похожа на барана теперь», — думает, глядя на тугие мелкие кудри, а затем сама убирает их в низкий пучок. Нуктивромос, ожидаемо, читает. Она всегда читает, когда не работает и не прогуливается с Алекситис. И пора бы уже к этому привыкнуть, но Алекситис все равно каждый раз удивляется ее способности сидеть долго в одной и той же позе, за одним и тем же делом. — Доброе утро, Оси, — мягко здоровается, замирая в проходе. — Ты уже завтракала? — Доброе, — кивает та, — да, там осталось несколько яиц, можешь съесть их, — она даже не отрывается от пожелтевших тонких страниц, только чуть хмурит брови и, судя по движению глаз, возвращается к началу страницы. Алекситис переминается с ноги на ногу, вздыхает и тараторит: — Составишь мне компанию? — подавляя желание крепко зажмуриться, чтобы не видеть насмешку или вежливую улыбку, в которой будет считываться отказ. Нуктивромос несколько ленно отрывается от книги, потирает подушечками пальцев ее острые края, равнодушно пожимает плечами, отвечая: «Хорошо», — и поднимается с ложи. Она сонно потягивается, и Алекситис мимолетно задумывается о том, сколько часов ее тело провело в согнутом над страницами положении. «В разведке удобно было бы, с таким-то умением не двигаться», — мелькает мысль, оставаясь, впрочем, необдуманной. — Что? — спрашивает Нуктивромос с легким, едва заметным раздражением. — Так смотришь… будто, не знаю, я делаю что-то удивительное. — Прости, — Алекситис быстро отводит взгляд в сторону и практически сбегает на кухню. Она сама не замечает, как разжигает угли, чтобы подогреть воду для чая, как кладет на стол овощи, фрукты, яйца, творог и купленную вчера и чудом сохранившуюся халву (странный рассыпчатый комок серого цвета со сладким запахом; продавец обещал: это будет лучшим, что она пробовала в жизни). Все ее мысли занимает Нуктивромос. Ее краткие, немного колкие, как крошки льда, ответы, от которых Алекситис почему-то чувствует себя маленьким провинившимся ребенком. Когда Нафи обижалась на нее из-за грубого слова или глупого поступка, она тоже становилась такой раздражительной, холодной, отстраненной, до тех пор пока Алекситис не обнимет ее и не попросит прощения. — Извини, — со вздохом звучит, на удивление, голосом Нуктивромос, — я не хотела тебя обидеть. — Я не в обиде, — тут же отзывается Алекситис растерянно. Она кидает в кипяток листья молотиры, корицу и бездумно помешивает их, наблюдая за круговоротом. — Я все понимаю, тебе хочется больше пространства и времени, да? — Я лишь, — Нуктивромос замолкает, видимо, пытаясь подобрать слова, а потом продолжает с тем же едва различимым раздражением, — не понимаю, почему ты постоянно смотришь? Когда я была слугой Гамос, понятно. Я была накрашена, весела, красива, танцевала и пела. Но сейчас? Зачем? О чем ты думаешь? — Я не думаю, — выпаливает нервно Алекситис и тут же прикусывает несильно кончик языка в досаде на себя. — Ви… — начинает запальчиво Нуктивромос, но обрывается и спрашивает уже чуть спокойнее. — И что это значит? Алекситис снимает с огня котелок с чаем, снова его помешивает, добавляет туда щедрую ложку загустевшего меда и еще раз мешает до тех пор, пока мед не растворится. Она избегает смотреть на жену и не находит слов для ответа, от того вся обращается в приготовление простейшего чая. — Ты не ответишь мне? — говорит Нуктивромос. — Что ты хочешь услышать, Оси? — устало интересуется Алекситис и разливает чай по деревянным кружкам. — Я уже не слуга Гамос и… — Но это все еще ты, — перебивает Алекситис, — пей чай, не думаю, что он также хорош, как твой, но все же. Нуктивромос замедленно берет в руки кружку. — Ты смотрела на меня не потому что я слуга Гамос, а потому что я это я?.. — неуверенно произносит она и вся как-то сжимается, уменьшается так, будто стремиться исчезнуть. — Ну… да.? — таким же тоном отвечает Алекситис и немного нервно улыбается, касаясь брачной косички. — Ешь, кстати, я вчера купила. Не знаю, вкусно это или нет, просто пери так нахваливали, так нахваливали, что я решила взять, — и пододвигает тарелку с песочным камнем чужой сладости. Нуктивромос замедленно делает небольшой глоток чая и так и оставляет кружку возле губ, задумчиво глядя куда-то перед собой. Но сидит в таком положении недолго, совсем скоро она, словно отмирает и принимает привычный спокойно-равнодушный вид. Больше они не разговаривают, но Алекситис замечает, как приподнимаются уголки губ Нуктивромос и прикрываются в наслаждении глаза, когда она пробует отломанный кусочек рассыпчатой халвы. Самой же Алекситис не понравилось: слишком сладко и сухо, будто мокрый песок щедро посахарили; все-таки ей по душе больше ягодные пироги дроу, чем что-то заграничное, но Нуктивромос выглядела довольной и счастливой, смаковала халву и медленно мелкими глотками пила чай, жмурясь от тепла, и это самое важное.

***

Из-за невозможности выйти из дома Алекситис чувствует себя так, будто вот-вот сойдет с ума от скуки. Она несколько часов читает. Потом делает легкую разминку. Готовит ужин из мяса кролика. И… и все. Даже в дневник ничего не пишет, только вертит карандаш в руке и прочитывает некоторые старые записи. Нуктивромос же читает. Не отвлекаясь и не отрываясь. «Как ей это удается только?», — удивляется Алекситис и садится рядом с ней, вмешиваясь в ее уютное одиночество. — Что ты читаешь? — спрашивает с любопытством. — Заметки лекарей, описание болезней, лекарств. Многое забыла уже, пока была слугой, — Нуктивромос говорит все также глядя в книгу и отрывается только после тяжкого вздоха. — Что? — Мне скучно. На улице дождь. Заняться нечем, — Алекситис вздыхает еще раз и с легкой ненавистью смотрит в окно на бушующую непогоду. — Хочешь… сходим в гости к Нафи? Я смогу прикрыть нас от дождя магией. — Правда? — с надеждой спрашивает Алекситис и вся подбирается, немного ерзая на месте. — Конечно. Нуктивромос пожимает плечом и улыбается уголком губ. В ее глазах мелькает какая-то эмоция, но Алекситис не успевает понять, что она значит, лишь слегка смущается прямого взгляда.

***

Прогулка до дома Нафи разжигает в Алекситис что-то жаркое и в то же время ласковое. Нуктивромос неловко обвила ее локоть рукой, чтобы они были как можно ближе и не нужно было делать слишком большое защитное поле от дождя. От магии Нуктивромос исходит свежесть и чувство безопасности. Так всегда у природных магов. Только их силы могут погружать в комфорт, ничего для этого не делая. У огненных магия давит, поэтому с ними неохотно вступают в союз. У водных она ощущается легкой тревогой и дрожью в груди, подстегивающей следить за каждым своим действием. У воздушных она не ощущается вовсе, кажется, будто они ничего не делают. И только природные маги, подобно тяжелому одеялу, дают приятное давление и расслабление. Магия Нуктивромос такая — окутывающая в кокон безопасности и покоя. Алекситис сама не замечает, как расслабленно прижимается к ее плечу, и делает глубокий вдох, наполняя легкие свежестью дождя. Ноги, несмотря на защиту, все равно намокают от луж, но это не сравнится с тем, что им приходится проходить к дому Нафи по колено в ледяной воде и намокнуть полностью. — Ох, как же я не люблю воду! — шипит Нуктивромос. — Ты же живешь в городе у реки. Нам покровительствует божество с водных скал, — хихикает Алекситис. — Может ты еще и плавать не умеешь? — Не умею. — Как? — Алекситис даже останавливается, но ее упрямо тянут дальше. — Я выросла в лесу, бегать к реке, чтобы искупаться было не с кем, да я и не хотела. Что хорошего в плавании? Тебе холодно и мокро, ужасно же. — Я люблю плавать, — просто отвечает Алекситис и мысленно обещает себе научить Нуктивромос. Наконец они подходят к дому и несколько раз стучат. — Да вы… вы же заболеете! — начинает причитать Нафи, едва открыв дверь. Она пропускает гостей внутрь и тут же принимается суетиться. Приносит полотенца, чтобы вытереть замерзшие ноги, набирает ванну и, ничего не слушая, заставляет снять все мокрое и опустить ноги в горячую воду. — Я могла помочь магией, — словно между делом, замечает Нуктивромос, когда Нафи убегает, чтобы принести одежду и чай. — Могла, но… мы сидим тут, — Алекситис хихикает и с замиранием сердца слушает тихий смех в ответ. Она смущенно опускает взгляд на обнаженные ноги, проводит по нескольким тонким шрамам на них подушечками пальцев. Один из них, самый длинный, остался после первой битвы, и воспоминания уже начинают вновь кружить голову, когда Нуктивромос отгоняет их задумчивым: — Столько шрамов… жизнь воина и правда опасна. — Большинство из них получены на тренировках, — пожимает плечами Алекситис. — В боях раны обычно не оставляют, стараются сразу убивать, целятся в слабые места. — Например? — Колени, руки, шея, грудь, хотя грудь не самое удобное. Попадешь не туда — меч застрянет в ребрах, а нужно ведь быстро отскочить обратно к магу, — Алекситис едва не пускается в преподавание боя, как на тренировках, но сдерживает себя. — Ты так спокойно об этом говоришь. — Это сейчас так, — она поворачивается лицом к Нуктивромос и слабо улыбается. — Ко всему со временем привыкаешь. Нуктивромос вдыхает так, будто хочет что-то сказать, но в этот момент заходит причитающая Нафи, и она так ничего и не произносит.

***

Вечер проходит спокойно. Нафи кормит ужином, снова поит чаем, Катагид тоже сидит с ними пару часов, перед тем как уйти спать, разговоры льются плавной рекой и постепенно усыпляют. Алекситис даже начинает засыпать сидя, но ее состояние замечает Нуктивромос и говорит о том, что им пора домой. — Никуда вы не пойдете! — заявляет Нафи. — Точно заболеете ведь, нет, я вас не пущу! Дождь только усилился, даже у нашего домика сваи затопило, вы представляете, что творится на улице? — Я маг, — напоминает Нуктивромос, — я могу… — Нет, не можешь! — ее перебивают бесцеремонно и грубо. — Вы пришли ко мне насквозь мокрые, значит не можешь! — Нафи! — Алекситис инстинктивно вступается за Нуктивромос, желая защитить ее от критики и грубости, но тут же начинает смеяться, замечая искреннее возмущение в широко раскрытых глазах сестры. — Что «Нафи»? Что «Нафи»? Какая я буду хозяйка, если позволю гостям уйти в дождь? Все! Слушать ничего не желаю, пойду готовить вам спальню. Алекситис продолжает посмеиваться с нее и сталкивается взглядами с улыбающейся Нуктивромос. — Прости ее, — говорит, отдышавшись после смеха, — иногда она бывает невыносимой. Нуктивромос отрицательно качает головой, все также улыбаясь.

***

Кошмар на этот раз выматывает по-другому. Алекситис не просыпается, впадая в какой-то бред. Ей жарко. Сердце грохочет в горле. Но ей приходится бессмысленно бегать по разрушенной деревне среди трупов и костров. Вокруг никого нет. И она понимает, что спит, когда видит учителя. Тот неподвижно стоит, глядя на нее пустым, ничего не значащим взглядом. — Как мне выбраться? Я сплю! — кричит ему в лицо Алекситис. Ответа не следует. Ее оглушает внезапный визг и лязганье мечей. Вокруг идет сражение и на нее летит король, угрожая мечом. Когда ей все-таки удается проснуться, она испуганно отшатывается, пугаясь взгляда Нуктивромос. — Ты солгала мне? — ее тон холодный и строгий. — Оси, я… — начинает Алекситис все-так же с бешено бьющимся сердцем. — Что ты? Я не хотела связываться с тобой, а теперь еще вынуждена терпеть вранье? Гамос совершила ошибку! — Гамос не ошибается, — бормочет Алекситис, качая головой из стороны в сторону. Она повторяет эту фразу несколько раз, все сильнее и сильнее качая головой, пока не чувствует руки на плечах. — Алекситис! — теперь Нуктивромос звучит мягко и немного хрипло, будто со сна. Она осторожно поднимает прежде сощуренные веки, переставая повторять одну и ту же фразу: «Гамос не ошибается», — и понимает, что наконец-то проснулась, увидев взволнованные заспанные фиолетовые глаза. — Ох, Оси, — она трет лицо, но за закрытыми веками появляется пустой взгляд учителя, и это вынуждает вздрогнуть, — я в порядке. — Вижу я в каком ты порядке, — фыркает та в ответ, — зачем соврала? Алекситис испуганно дергается, страшась повторения кошмара уже в реальности, но… — Я не ругаюсь… просто я ведь могу помочь, зачем мучиться? Алекситис стыдливо прячет взгляд. — Я ведь защита, должна быть сильной, — бормочет неуверенно. — А я старшая жена и должна заботиться. — Прости, — неловко шепчет Алекситис. — Ложись спать, завтра сделаю тебе отвар для спокойного сна, а пока… — она кладет ладонь на грудь, в область, где бьется испуганное сердце, и через несколько мгновений Алекситис крепко засыпает, сонно прижавшись ближе.