Связанные

Дождь наконец стих. Однако же из-за него Лима разлилась так сильно, что город замер, многие жители оказались заточенными в своих домах. Весь речной район и близкая к нему половина центрального затопило. Почти все силы отрядов короля бросили на помощь тем, чей дом рухнул, не выдержав напора реки (это происходит каждый год: бедняки теряют кров и ожидают покровительства со стороны Гамос и короля, кому-то везет и ему дарят домик в лесном районе, а кому-то остается ждать, когда Лима вернется в свои берега и отстраивать свое жилье заново). Алекситис с учениками тоже направили в разрушенный район, и теперь она с трудом и заканчивающимся терпением пытается утихомирить своих подопечных, развлекающихся в прозрачной воде, словно пришли не работать, а отдыхать. — Учитель! Давайте с нами! — зовет Плутос (хотя он-то как раз и не со всеми, скорее в стороне от компании). Он ложится на спину, позволяя волнам покачивать себя. — Это все, конечно, очень хорошо и весело, но вам нужно помочь дроу, — напоминает Алекситис и ловким быстрым движением хватает Плутоса за ногу, из-за чего тот дергается и стремительно начинает уходить ко дну. Его подхватывает Геннадиос, не позволяя наглотаться воды. Он единственный, кто остался в лодке с Алекситис, а не прыгнул в манящую реку. Плутос нелепо барахтается и случайно утаскивает его за борт. — ЛУ! — выкрикивает тот недовольно и отцепляет его от себя, скривившись. Алекситис не сдерживает смешка. — Ладно, делимся на три группы одни помогают открывать дома, другие подбирают дроу на лодку, третьи оказывают первую помощь, пока не прибудут лекари. Будьте готовы ко всему, — говорит она серьезно и вздыхает, провожая взглядом лодку, в которой сидит рыдающая навзрыд женщина, в ее руках находится какой-то небольшой сверток, но понять, что там не получается. Затопленный город — зрелище не из приятных, пускай и знакомых с детства. Несколько раз в год Лима уничтожает дома рядом с ней, а вместе с ними и некоторых дроу. Хлипкие постройки не выдерживают напора воды. Все, конечно, знают, что дома в речном районе — временное убежище и крепкими их не строят, не обживают; знают и то, что в дожди нужно держаться подальше, потому погибает не так много жителей, но… погибает все-таки. И найти их нужно как можно скорее. Если они начнут разлагаться, вода будет отравлена. Алекситис вздыхает, оглядывая улицы, наполненные водой. Везде плавают деревянные обломки, некоторая нетяжелая мебель, и какая-то одежда. Их никто не убирает, со временем Лима сама вынесет все это в открытое море подобно тому, как выносит души дроу. «Впрочем, может и души тоже», — думает Алекситис, наблюдая за тем, как Плутос вытаскивает из дома мертвеца. «Старик, — оценивает она, — лет 60, наверное, хитон неплох, будто новый, даже ткань не посерела; решил умереть и не ушел из дома?». Плутос передает его королевскому отряду и бросает взгляд Алекситис, та кивает ему, и он возвращается в дом, выплывая из него снова, но уже без ничего, а потом переходит к следующим развалинам. Алекситис с еще одним вздохом берется за весла, направляясь к домам, где на крышах сидят дроу. Она пропускает мимо ушей слова благодарности, бездумно кивая, и неловко улыбается, отстраняя от себя женщину, прильнувшую к ней в рыданиях с бесконечным «спасибо». Столь долгий и сильный дождь застал всех врасплох, поэтому пострадавших больше, чем обычно. Женщины. Дети. Мужчины. Все растерянно жались друг к другу и тихо переговаривались: «Что же это такое? Еще даже лето не проводили», «Может Гамос отказалась от нас?», «Лишь бы все не повторилось, как было, когда дракон проплыл». Никто не жаловался, потому что каждый мог сказать: «Да это еще что, вот у меня», — и был бы прав. Алекситис так сосредоточена на работе (забрать, отвести к лекарям или просто в сухую часть Лимена), что даже не замечает, как работа подходит к концу. Она подплывает к лекарям с одним дроу со сломанной, по его мнению, рукой. Помогает ему выбраться из лодки, едва не падая за борт, когда та кренится в сторону. Лекари образовали себе небольшой круг возле костра, над которым висит котелок с каким-то отваром. Они двигаются без излишней суетливости, но расторопно, помогают друг другу, то успокаивая пострадавших магией, то подавая чистые тряпки и лечебные травы. Их немного: всего четверо. И среди них есть Нуктивромос. Она держится несколько в стороне, хотя от труда не уклоняется и когда к ней направляют последнего дроу, которого привела Алекситис, спокойно усаживает рядом с собой, принимаясь за работу. — Больно? — спрашивает негромко, касаясь опухшей руки. — Можете согнуть? — А… меня ты лечить будешь, да? — дроу нервно смеется. — Я подожду другого лекаря. — Конечно, подожди, — вмешивается Алекситис, — тебе ж рука не нужна. Нуктивромос бросает недовольный взгляд на нее, но ничего не говорит, только складывает руки на груди. — Почему это? — пострадавший хмурится. — Угрозы? — Никаких угроз, только знание. Руку ты ведь уже не чувствуешь? Значит скоро начнет отмирать. Видел, как мертвецы синеют и разбухают? Вот это тебя и ждет, но ты жди, конечно, жди. Может король калеке выделит домишко на дер… ах, ты же тогда подняться не сможешь, хм, — она задумчиво касается подбородка, — ладно, придумаешь что-нибудь. — Да ведь она же… — начинает запальчиво дроу, но обрывается, испуганно взглянув на брачную косичку Алекситис и заметив, как она опасно сужает глаза. Нуктивромос вздыхает и потирает ладонью лицо, видимо, мысленно выругиваясь. — Так что, — говорит она устало, — руку согнуть можете? — Могу. Алекситис довольно усмехается. «То-то же», — думает с легкой усмешкой и уходит, чтобы не мешать и заняться учениками, раскиданными по всему берегу Лимы.

***

Вечером на рынок Алекситис идет не одна, а с Нуктивромос. Непривычно. Но радостно. Предложение сходить вместе поступило, на удивление, от Нуктивромос. Она решила совместить вечернюю прогулку по Лимену с походом на рынок, а Алекситис и не думала отказываться, хотя немного и расстроилась, когда поняла, что поговорить спокойно у них не получится. Среди торговцев слишком шумно. Толпа восторженно (хотя иногда и раздраженно) гудит возле товаров, продавцы во все горло кричат о том, что самое лучшее только у них, и отстаивают каждую ракушку стоимости. И шум не самое ужасное. Хуже всего постоянная толкучка, Алекситис чувствует себя так, словно побывала в зубастой пасти дракона, из которой ее потом пожеванной выплюнули наружу. Пару раз, стараясь избежать столкновения, она врезается боком в Нуктивромос и та отвечает ей растерянной улыбкой, после чего продолжает всматриваться в лавочки. Она не останавливается нигде, но с особым любопытством глядит на полки с сушеными травами и украшениями, поэтому Алекситис не выдерживает и тянет ее за руку к одной из них. — Нравится что-нибудь? — спрашивает как можно равнодушнее, стараясь унять внутреннюю дрожь от того, что ее пальцы мягко переплетаются с пальцами Нуктивромос. Тонкими, длинными, нежными, такими отличающимися от ее мозолистых и грубых. Продавец — хийси. Как у всех его сородичей, у него высокий рост, круглые ярко желтые глаза, зеленые, всклокоченные волосы, в которых то ли запутались то ли вплелись листья. Алекситис передергивает плечами. Пугающий народ. Они выглядят неповоротливыми, но в бою… одного взмаха сильной руки хватает, чтобы снести парочку эльфов или дроу. Приходится отвести взгляд от него, чтобы случайно не погрузиться в прошлое. Сначала Алекситис разглядывает Нуктивромос, то как она нюхает какие-то травы и любезничает с продавцом: «Откуда вы?», «Иггдрасиль? Далеко», — потом же ее внимание переманивает пестрая толпа. До королевского бала еще есть пара месяцев, но многие иностранцы уже приехали в Лимен. Кто-то приезжает так рано, чтобы было время изучить чужую культуру подробнее (в основном, это эльфы, им вечно дома не сидится), а кто-то хочет подыскать себе удобное местечко чуть раньше, пока есть возможность. И оба вида приезжих первым делом идут на рынок за небольшими и пока не наступил праздник более дешевыми подарками. Они… Алекситис удивленно расширяет глаза и тут же прищуривается, чтобы разглядеть внимательнее заинтересовавшую фигуру. Орк, достаточно хрупкой комплекции для своего народа, со светлой кожей, напоминающей зеленый чай по цвету, длинной тонкой косой и… он поворачивается, словно почувствовав пристальный взгляд. Алекситис едва не подпрыгивает на месте, сталкиваясь с черными глазами. Она срывается с места с криком: — Хан! — смеется, бросаясь к нему на шею, и тому ничего не остается кроме как обнять ее за талию крепкой крупной рукой. Его низкий грудной смех отзывается в груди теплом. — Ты приехал?! О Гамос, мы не виделись, сколько? Пять лет! Хан! Дай же посмотреть на тебя! Она сама отстраняется и бегло оглядывает чуть постаревшие черты лица. Высокие скулы, мягкие щеки, узкие, напоминающие полумесяц при улыбке, глаза, шрам на высоком лбу. Ничего не изменилось, только появилось несколько морщинок вокруг глаз и рта. — Пr'ивед, — Хан улыбается, обнажая нижние клыки, и Алекситис на мгновение кажется, будто мир вокруг становится чуть ярче, чем-то этот орк всегда очаровывал. Может быть, милым акцентом («р» звучит подобно мурчанию кошки, «л» немного искажается, смешивается с каким-то призвуком, а каждое слово у Хана всегда заканчивается звонким звуком или гласным, из-за чего речь у него получается отрывистой, будто поделенной на слоги). — Каг дела? В этот момент Алекситис испуганно оборачивается, но расслабленно выдыхает, заметив рядом Нуктивромос, она подзывает ее ближе к себе и, не отдавая себе в этом отчета, приобнимает за талию. — Я связалась с Оси, — говорит радостно, — познакомься вот, моя жена Нуктивромос. Хан хмурится, оглядывая немного растерянную Нуктивромос, рассматривающую его в ответ. — У тебя две жены? Алекситис смеется. — Нет! Это, э-э-э, «Оси» — это сокращение от «Нуктивромос». — Я и жабыл, каг у важ шложно вще. — Ты неплохо говоришь, — с улыбкой произносит Нуктивромос. — Оу, — Хан смущенно смеется и машет в отрицании руками, — нед, я очень плоха. — Было хуже, Нафи его подтянула, — говорит с доброй насмешкой Алекситис, — раньше его было не понять. Ты уже был у нее? Представляешь, она тоже связалась. Ты должен познакомиться с ее мужем, он часто ездит к вам торговать. — У Нафтилии муж? — Хан удивленно приподнимает брови и тут же опускает взгляд, что-то произнеся на своем языке. — Да, она вскоре после твоего уезда на Сагиневе связалась. Хан натянуто улыбается, кивает и тут же спрашивает: — Она шчаштлива? — Что? — Алекситис прищуривается, стараясь понять искаженное акцентом слово и только после того, как Хан повторяет свой вопрос несколько раз, она отвечает. — А, да, она вполне счастлива. Теперь уже Хан улыбается искренне, добродушно. Они еще какое-то время болтают обо всем и ни о чем конкретно, а потом долго обсуждают королевский бал, на который Хан и приехал. Его, как и далекие пять лет назад, прислали выступать от лица орков во дворце. — Вще еще не понимаю, почему вы делите пражднование на королевшкое и народное. Алекситис пожимает плечами, ее тоже этот вопрос волнует с детства. Ей никогда не нравилось сидеть в душном зале, полном высоких особ и слушать музыку разных стран и народов, лишь иногда танцуя подчеркнуто холодно и благородно, манерно. В народе в этот день все пьют за общим столом, едят общую еду, играют в забавные поединки и поют знакомые с детства песни, приглашая Гамос встретить зиму вместе и не дать морозу заморозить сердца. Но род Макринос относится к знатным семьям, поэтому Алекситис приходилось с умным видом слушать чужую музыку (впрочем, лишь первые полчаса, потом ее можно было найти только в толпе пьющую вино стаканами залпом или сражающуюся с каким-то дроу на шуточном поединке). — Считается, — внезапно говорит Нуктивромос, — что дроу весельем могут согреть зиму, чем ярче все смеются, тем мягче пройдут морозы, а король иностранной музыкой задобрит Гамос. Наша богиня любит пение, недаром же она полуптица. Красивые голоса манят ее, но наши песни надоедают за год, чужими выступлениями мы развлекаем Гамос, а значит тоже облегчаем зиму ее благосклонностью. — Правда? — удивленно произносит Алекситис, неловко почесывая заднюю часть шеи, — а я думала, у нас знать зазналась. Нуктивромос закатывает глаза и качает головой, приподняв уголки губ. — Учиться надо было. Хан тихо посмеивается и ерошит волосы Алекситис. Он с особым трепетом касается косички, в которую вплетена брачная веревка, и его лицо смягчается. — А ты говоr'ила, что никогда… Алекситис его перебивает вопросом об его делах, так что ему ничего не остается кроме как прервать мысль и позволить увести разговор в другое русло.

***

Вечером Нуктивромос дает отвар для спокойного сна и следит за тем, чтобы она выпила все до последней капли внимательно и немного строго, Алекситис приходится приложить много усилий, чтобы не поперхнуться от столь пристального внимания, хотя это все-таки происходит, когда Нуктивромос говорит: — Спишь сегодня со мной, я хочу посмотреть сработает ли отвар. — Я могу сказать утром… — сипло произносит Алекситис, но тут же тушуется, когда раздается фырканье. И теперь, лежа в кровати Нуктивромос в окружении ее едва уловимого, сладкого запаха, Алекситис чувствует себя так, словно сходит с ума. Она всегда заходила сюда под покровом ночи или на рассвете, чтобы лишь посмотреть на умиротворенную Нуктивромос, а сейчас должна провести здесь всю ночь рядом с ней, с ее теплом. Сердце стучит бешено, приходится сглатывать вязкую слюну, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, особенно когда рядом ложится Нуктивромос, одеяло натягивается, и Алекситис затаивает дыхание, закрывая глаза. Кровать не такая большая, как у Нафи, поэтому они лежат совсем близко, всего в паре сантиметров друг от друга. Алекситис мнет в пальцах край одеяла и думает о том, что ночь, несмотря на отвар, будет бессонной. Она силится уснуть, расслабиться, но каждый шорох за спиной вызывает очередную вспышку трепета в сердце, а когда Нуктивромос во сне касается спины рукой, крупно вздрагивает всем телом и распахивает глаза. Нуктивромос утыкается носом в плечо, и Алекситис тут же затапливает обжигающие тепло и нежность. Она сосредоточивается на том, как дыхание Нуктивромос опаляет кожу сквозь ночную рубаху, и постепенно проваливается в сон. Ей снова снится что-то тревожное и мрачное, снова преследуют смерти и чужие крики, но в этот раз кошмар не рождает в груди ужас, несмотря на по-прежнему выматывающее влияние. Алекситис все-таки просыпается, когда во сне в нее стреляют из лука, но почти тут же засыпает опять, поменяв позу и откинув одеяло в сторону. Сквозь сон она чувствует, как Нуктивромос тоже ворочается, и улыбается уголками губ, слепо потянувшись к ней ближе. И если утром ей не хочется вставать, потому что ее неожиданно парализовали объятьями, то это не вина Алекситис. Она слишком сонная и слабая, чтобы отказывать себе в мимолетном наслаждении лежать и слушать тихое дыхание, чувствовать тепло и сладкий запах кожи, поэтому ее руки, словно против воли, трепетно обнимают за талию и спину, прижимая к груди чуть плотнее. Правда, тут же Алекситис убирает ладони с хрупкой фигуры и старается осторожно вылезти из-под Нуктивромос, стараясь ее не разбудить. Однако же в ответ на ее действия раздается протестующий стон, а потом к ней снова прижимается манящая теплом Нуктивромос, и все становится неважным. Алекситис робко кладет руку на макушку и с трепетом ласкает брачную косичку, наслаждаясь тихой близостью. До тех пор пока в уютной тишине не раздается сонное бормотание: «Лили». Моментально внутренности обжигает волна смешанных чувств. Теперь столь сладкий момент кажется пыткой, и Алекситис вновь пытается высвободиться. На мгновение ей начинает казаться, словно она превратилась в птицу в клетке, ей тесно, страшно, тоскливо от желания вырваться на волю и убежать как можно дальше от обжигающих чувств. — Уже утро? — хрипит Нуктивромос, просыпаясь от ее дерганных движений. Она немного отстраняется, но продолжает находиться слишком быстро, а вскоре, погруженная в дрему, прислоняется вновь и ласково трется лицом о плечо. — Да, — отвечает Алекситис, нервно сглатывая и стараясь делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы усмирить все чувства и вспыхнувшую нежность, и жгучую боль. Постепенно тишина утра ее расслабляет, и она находит в себе силы посмотреть на все еще дремлющую Нуктивромос. Рассветные лучи мягко подсвечивают темную кожу, играют с растрепанным волосом, даря им яркие блики. Она выглядит такой невозможно мягкой, что Алекситис не выдерживает и подрывается с постели. Она быстро переодевается у себя в комнате, умывается холодной водой и буквально сбегает на разминку, надеясь вычеркнуть из головы уютный вид Нуктивромос и желание вернуться к ней, стиснуть в руках, зацеловать. Коснуться губами каждого сантиметра манящего тела и заласкать одними только подушечками пальцев. Алекситис зажмуривается и по-глупому мотает головой, прогоняя образы. «Этого еще не хватало!», — думает со стыдом и ускоряет бег. Холодный воздух утра освежает и помогает прийти в чувство. Небо уже окрасилось нежными цветами, несмотря на то, что солнце только-только оторвалось от горизонта. Видимо, бог эльфов нынче по-особенному добр и ласков, раз приветствует население мира столь радостно. Может быть, этот день будет тоже полным мягкости и теплого трепета? По крайней мере, птицы уже активно напевают, заливаются яркой трелью, будто желая привлечь внимание своих покровителей. — Почему птицы так радуются солнцу? Они же предают Гамос! — вспоминается неожиданно небольшой разговор со старцем. — Ну, вообще-то, Гамос была влюблена в солнце и сама научила своих слуг петь ему, — Алекситис против воли улыбается, вспоминая ответ Эфколии, кто бы мог подумать, что самый преданный ученик превратится в настоящее бедствие для всех? — Верно, Гамос научила их петь и, даже когда разлюбила, не стала запрещать им петь в знак вечной памяти и уважения первой любви. Мы навек связаны с теми, кого однажды полюбили, и богам это известно также хорошо, как и нам. — Если Гамос любила солнце, почему дроу не могут полюбить эльфов? — Алекситис морщится, вспомнив свой же глупый вопрос. Пожалуй, это самое стыдное в ее обучении. — Боги независимы. А мы — нет. Как может дроу полюбить эльфа, если Гамос эльфам не покровительствует? Он уйдет к другому богу? Вы совсем не учитесь, Алекситис! Алекситис резко выдыхает и отпускает внезапное воспоминание. «Нет ведь ничего страшного в том, что она звала Лилиам, даже Боги не отпускают… не было у них любви!», — настроение портится окончательно, и домой она возвращается поникшей и уставшей. — Ты не позавтракаешь со мной? — удивленно говорит Нуктивромос, когда видит, как она берет меч и уходит к двери. — Ох, я не завтракаю. Тяжело будет заниматься. Плечи Нуктивромос немного опускаются, она поджимает губы и предлагает перекусить хотя бы легким салатом. Алекситис никогда не умела отказывать ей, несмотря на желание сбежать подальше от фиолетовых асимметричных глаз.

***

Что-то явно не так, понимает Алекситис во время тренировки. Она внимательно следит за каждым, но далеко не сразу понимает, в чем дело. — Плутос, сбавь магию, — говорит Алекситис, сжалившись перед воином, сбивающимся каждый раз о барьер из-за своей медлительности. — А может это кому-то стоит ускориться? — огрызается тот. — Вы должны быть командой, сбавь магию, — Алекситис говорит уже тверже и наконец ей подчиняются. Но совсем скоро она замечает, что проблемы есть у еще одной пары. Генадиос нападает слишком агрессивно, сбивая чужую магию с толку, соперников с ног. Его можно было бы похвалить за безупречную технику, если бы не одно но: — Ты чего такой смелый, а? У него так-то меч, осторожнее. Ко всем обращаюсь: забудьте про геройство, не стоит нападать так, будто вы бессмертны. Геннадиос, спокойнее. Тебя бы уже раз десять убили. Слишком далеко уходишь от мага. Тот кивает, стиснув зубы, и действительно нападает уже спокойно, хотя и не менее яростно. Алекситис вздыхает, но ничего не говорит. Пар иногда нужно выпустить. Она лишь следит, чтобы никто никого не покалечил, хотя в конце-таки объединяет Геннадиоса и Плутоса в одну команду, надеясь уравновесить их безумие друг другом. — Я не буду с ним, — тут же ощетинивается Геннадиос, — он чокнутый! Зашибет меня своей магией! — Это я чокнутый?! — тут же подскакивает тот. — Это не я едва не калечу своей палкой! — Поверь мне, мой дорогой, своей палкой я приношу только удовол… — Так хватит! — прикрикивает Алекситис. — Вы будете работать вместе, и это не обговаривается. Раньше же справлялись как-то. — Какая разница, — бурчит Плутос, — что один кривится от жара, что другой. — Попробуй пересадить паука со своей паутины на чужую. Какая разница? Паутина, она и у пери паутина, верно? — Алекситис вздыхает и потирает переносицу пальцами. — Вы… так или иначе подстроились под ритм друг друга, понимаете? Ты, Геннадиос можешь понять, где есть выход из защитного поля, пока он не закрылся, потому что знаком с паутиной магии. И ты, Плутос, знаешь с какой скоростью нужно закрывать и открывать проход, чтобы Геннадиос не застревал и спокойно размахивал… своей палкой. По рядам проходит смешок, и Алекситис легко усмехается. Тренировка продолжается, но теперь она внимательно следит за одной парой. Особенно за Плутосом. Огненная магия — своенравная, яркая и не каждый маг с ней в силах справиться, тот, вроде как, контроль держит, несмотря на то, что иногда Геннадиос все-таки болезненно морщится от близости барьера. Она его прекрасно понимает, работала с огненным, постоянно после тренировок уходила с ожогами (а они гораздо больнее, чем ожоги от настоящего огня), но, с другой стороны, надежнее огненных нет среди магов. «Из них получится отличная пара, если чувства не помешают», — думает Алекситис и снова вздыхает, когда слышит гневное: — Да ты можешь перестать жарить меня, а? Хотя не сдерживает смешка от ответа: — Не только же тебе палками удовольствие приносить.