Связанные

— Расскажи мне о ней, — попросила Алекситис, прижимаясь к груди уже засыпающей Нафи. — О ком? — отозвалась та сонно и, зевая, ласково погладила ее по спине. — О маме. Сегодня день Гамос, но мы даже не вспомнили о них, это неправильно. — Ты же знаешь, атта… — Расскажи! — потребовала Алекситис и немного отстранилась, чтобы посмотреть на сестру требовательным, чуть обиженным взглядом. — Она любила меня? — Да, очень… — Нафи с легкой грустной улыбкой нажала ей на кончик носа и хихикнула с недовольного выражения лица, — разве тебя можно не любить? — Я скучаю по ней… хотя помню только руки мамы и ее запах… она очень любила эльфийские духи, да? — Я тоже скучаю, Алекс, но она всегда рядом, знаешь? Лима хранит душу, а наши сердца — связь с ней. И мама нас любит так сильно, как только матери могут любить своих детей. — Если она любит нас, почему она оставила нас? — Алекситис села, сгорбившись. И в темноте ее фигурка казалась еще меньше. — Поверь, если бы она смогла, она бы ни за что… — Но она ушла! — глаза обожгло подступившими слезами. — О Алекс, — Нафи обняла ее, окутав своим теплом, — она правда любила тебя, поверь мне, ладно? Ты была ее счастьем. Алекситис тогда лишь зажмурилась и сказала, что хочет спать. Не поверила. Не верит и сейчас, вспоминая этот разговор. Любимых не оставляют. От них не пытаются сбежать в другую страну, так будто они никогда не были и не будут якорем жизни. Но Нафи всегда так рьяно защищала мать, что спорить с ней не хотелось совершенно, даже в 10 лет, когда спорить хотелось со всеми и всегда, когда Алекситис слишком сильно нуждалась в родителях, завидовала сверстникам, которые могли ссориться, обижаться любить родных и быть любимыми своей семьей, и цеплялась за мутные воспоминания о матери, за призрачный запах лаванды, обожаемый эльфийскими парфюмерами, за память о мягких и теплых руках. Сейчас она редко вспоминает об этом, лишь во снах, но каждый раз тяжелая тоска сворачивается в груди тугим жгутом и давит. Алекситис не знает, почему вообще вспомнила об этом. Может быть, потому что Нуктивромос напоминает ей мать своей нездоровой тягой к эльфам или потому что Нуктивромос тоже хотела оставить ее, Алекситис, позади (вдруг оставит потом окончательно?). Да, наверное, так и есть. В ушах все еще звучит сонное и отравляющее воздух в легких: «Лили». Нуктивромос сидит рядом и, конечно, читает, кажется, не замечая задумчивости жены. Она выглядит такой до боли далекой, что Алекситис приходится подавить в себе порыв спросить у нее: «Ты ведь не сбежишь снова?». Лилиам должна быть уже в Лимене. Эльфы приезжают задолго до бала, слоняясь по городу в поисках развлечений и подарков для близких. Некоторые из них ищут себе развлечения с дроу, желая насладиться их страстью, которой в детях богини любви всегда очень много (среди них есть и те, кто ищет запрещенной на Родине однополой любви). А некоторые зарабатывают уличными выступлениями на рынке. Пару-тройку лет назад Алекситис видела такое выступление Лилиам. Эльфийка, безусловно, красива. Другая бы и не смогла вскружить голову Нуктивромос. Золотые кудри красиво переливались огнем в лучах солнца. Фарфоровая бледная кожа, усыпанная родинками и веснушками манила взгляд. И голос. О боги, ее сладкий голос. Она пела так задорно и прекрасно, что дроу не могли пройти мимо нее и не остановиться. Многие пускались в безумный пляс, поддерживая выступление. Алекситис тогда тоже была заворожена и тоже танцевала, неловко сбивая всех вокруг с ритма неуклюжими движениями. И Нуктивромос была там. Она смеялась над ней громко, почти счастливо, позабавленная неопытностью, а потом сама принялась учить ее двигаться. Показывала легкие движения, кружила и посмеивалась, приговаривая: «Ох уж эти воины, им бы только мечом размахивать, никакой любви к жизни!». Алекситис давит вздох в груди и поднимается с ложи, разминая спину. — Ты куда-то уходишь? — Нуктивромос отвлекается от страниц и растерянно глядит на нее. — Схожу на рынок, нужно купить мяса. Да и прогуляться хочется. Не понимаю, как ты сидишь и читаешь от рассвета до заката? — она слабо приподнимает уголки и поправляет хитон на плечах, выравнивая его. — Мне нужно чем-то занимать голову, — пожимает плечами Нуктивромос и откладывает в сторону книгу, перед тем как встать, — сходим вместе? Конечно, Алекситис соглашается, мысленно стараясь успокоить свое сердце, застучавшее быстрее от того, как близко к ней встала Нуктивромос, когда поднялась с ложи, и от мысли о том, что, возможно, не только она стремится сблизиться, возможно, Нуктивромос тоже желает пойти навстречу, повинуясь нитям Гамос. «Лишь бы там не было Лилиам», — думает мельком Алекситис, уже на выходе из дома. Она бросает быстрый взгляд на идущую спокойным неторопливым шагом Нуктивромос и силой воли заставляет себя отогнать глупые мысли подальше. Она не такая, как другие дроу, она верит своей жене и знает, что Нуктивромос больше не изменит своей богине и… ей.

***

«Ох, вот я снова тут, — мягкий карандаш марает пальцы, треск свечи умиротворяет, и весь вечер пропитывается спокойствием и легкой усталостью после долгой прогулки, — я каждый раз пугаюсь пустого листа. Было так много мыслей, а как только руки дошли до дневника, все они пропали. Ладно, кратко расскажу, что сегодня было и все: 1) все еще не знаю, что делать с Плутосом и Геннадиосом. Сегодня они уже не ссорились, но все равно выглядели обиженными, Геннадиос вообще в перерывах разговаривал с другим магом, будто специально. Они справляются, но, боюсь, это продлится недолго. Оба работают исправно, разве что слишком резко, оставляют синяки на своих товарищах. То есть грубых нарушений нет, но мне в них не хватает озорства. Если дальше так пойдет, их придется разъединить, они не смогут сражаться в реальных условиях, если не будут чувствовать друг друга. Да, быть друзьями напарникам не нужно, но понимать — обязательно. 2) сходили с Оси на рынок. Да, снова вместе. Я боялась, что там будет Лилиам, но нет, хотя эльфов было очень много, возможно, я ее не заметила. Купили халву, кажется, Оси очень понравилось, я рада, что смогла ее порадовать хотя бы так. Я еще купила ей букет у какой-то старушки, не знаю, приятно ли ей. Она всегда принимает мои ухаживания, но так было и раньше, когда она служила в храме. Только раньше она всегда улыбалась и предлагала поцеловать столько раз, сколько в букете цветов, а теперь только смотрит на них и все. Интересно, если бы я согласилась хоть раз… даже мысль продолжить не могу! Не верю, что могла бы получить его. А может зря я вообще дарю цветы? 3) Оси снова дала мне отвар. На вкус полная гадость, но приходится пить. В этот раз мы спим у себя в комнатах, я рада этому. Вторую такую ночь, я, кажется, не пережила бы». Алекситис задумчиво прокручивает в руках карандаш, перечитывает запись и откладывает в сторону дневник. В доме тихо и темно. Кажется, словно весь мир замер в ожидании нового дня. Жизнь притаилась по углам, напуганная нахлынувшей тьмой. В битвах всегда казалось: главное пережить ночь, — хотя ночью никто никого не убивал, разве что разведку или заплутавших в темноте. И все-таки именно ночью подкатывал ужас и мерещилась опасность вокруг. «Я знала хорошего воина, который боялся темноты», — вспоминается фраза Нуктивромос. Алекситис знает, почему он боялся. Лучше видеть врага в лицо, чем позволять воображению рисовать его. Его размеры. Его бесшумные движения. Его местонахождение. Его. Она делает глубокий вдох, сражаясь с подкатившим к горлу страхом, и задувает свечу. Чтобы ночь пережить, ее нужно переспать.

***

Плутос и Геннадиос снова ссорятся, хотя и не выставляют это на всеобщее обозрение, насколько это возможно с огненным. Алекситис, наверное, бы даже не заметила, если бы не стала привычно изучать каждое движение своих воспитанников в поиске ошибок. — Ладно, — говорит Алекситис, прерывая схватки, — давненько мы с вами не отрабатывали удары, верно? Делимся: маги в одну сторону, воины в другую. С воинами в такой тренировке всегда просто. Они становятся в круг и под счет медленно нападают и медленно отражают удары, чтобы просто отточить технику. Скучно, нудно, но такое тоже нужно. Бой — это прежде всего навыки, и их нужно поддерживать. Гораздо сложнее с магами. Алекситис не владеет магией, ей трудно понять, как отточить мастерство магов. Конечно, она использует техники, придуманные до нее, может сказать, где что не так и, стараясь не выдавать свою неуверенность, предложить способ исправить недочеты, однако же с контролем ей приходится трудно. Для кого-то из учеников не вызвать торнадо — уже достижение, — а для кого-то зажечь фитиль — ознаменовать начало конца. Пока воины под счет оттачивают технику, маги стараются поддерживать свои силы в одном состоянии. Огонек должен едва тлеть, но не тухнуть и не разгораться. Воздух должен колебаться, но не превращаться в вихрь и не успокаиваться. Цветок должен вянуть, но не умирать и не оживать. Словом, магия должна висеть на тонкой грани между жизнью и смертью. А Алекситис должна следить, чтобы все не превратилось в хаос, потому что, когда большинство магов огненные и воздушные, беспорядок обеспечен. Хотя больше ее волнует Плутос. Тот неожиданно тихий и собранный. Магия под его пальцами зависла в одном идеальном положении, огонь, будто не живой, кажется, даже не двигается, превратившись в маленькую точку света. Алекситис бы похвалила его, но… слишком хороша знакома с затишьем перед бурей. Когда мир замирает: нет ни ветра, ни птиц, ничего, а через мгновение все сметено. И сейчас тишина своенравной магии напоминает ту же тишину перед нападением. — Плутос?.. — осторожно зовет Алекситис, а когда тот не отвечает жестом показывает остальным магам отойти. Маленькая точка разгорается, умудряясь оставаться сжатой. «Это плохо», — мелькает мысль и уже в следующее мгновение она кричит ученикам укрыть друг друга, выдергивает меч из ножен и бросается к начинающей быстро, быстрее, чем склоняется ветка под давлением ветра, увеличиваться точке. Плутос пугается своей же магии и необдуманно отталкивает уже не точку, а шар от себя, в сторону друзей. Он понимает свою ошибку уже слишком поздно, когда огонь потерял связь с хозяином и устремился в указанном направлении. Алекситис успевает заслонить собой учеников и отразить шар рубящим движением. Руки тут же обжигает с такой силой, что она отшвыривает от себя расплавленный меч, отлетая в сторону от силы удара. Падение выбивает из легких воздух и отдается болью в голове, хотя ее и заглушает невыносимое жжение в руках. На мгновение перед глазами темнеет, но потерять сознание ей мешают два громких вскрика, прозвучавших одновременно: — Лу! // — Учитель! Она сжимает крепче зубы, чтобы не застонать и с трудом приподнимается, к ней уже подбегают почти все ученики, кто-то помогает подняться, и Алекситис усилием воли заставляет себя отстраниться от чужого, пускай и надежного, но все-таки еще детского плеча. — На сегодня хватит, — произносит хрипло, потом откашливается и продолжает, — идите домой и постарайтесь хорошо отдохнуть, Плутос и Геннадиос останьтесь. — Вам нужно к лекарю… — Я сама разберусь, — огрызается Алекситис, но тут же заставляет себя успокоиться, никто не виноват в том, что ей больно и страшно, — простите, идите домой. Она ждет, пока все разойдутся, и останутся только двое. Плутос, бледный как эльф, кусает губы и, кажется, находится на грани слез. Геннадиос же находится за этой гранью и старается осторожно вытирать слезы левой рукой, правой приобнимая Плутоса. — Ты цел? — Алекситис внимательно осматривает мага, но не замечает никаких ран, только опустошенность. Плутос навряд ли сейчас в силах самостоятельно стоять, у него ушло слишком много сил. — Да, учитель. — Давайте-ка сядем, и вы расскажете мне, что между вами происходит, — она садится первой, с наслаждением прислонившись к дереву за спиной. — И лучше бы вам быть откровенными. — Это я виноват, — дрожащим голосом произносит Плутос и на несколько мгновений закрывает лицо ладонями. — Я плох в контроле. Ди купил мне успокаивающий отвар у Нуктивромос, и мы поссорились. Я сказал, что справлюсь со всем сам, ну и хотел доказать, но не смог. Я хотел быть независимым от лекарств, сильным, чтобы вы… чтобы… — он замолкает, не найдя в себе сил продолжить. Алекситис рассматривает его дрожащие руки, надежную хватку Геннадиоса у него на плече и тоже не находит в себе сил. Ладони жжет болью, с них точно капает густая темная кровь, и нужно поскорее перевязать их, но Алекситис думает о том, что если эта история станет известной королю, Плутоса могут наказать, и это волнует ее куда больше. — Вы сами… поверьте, Лу делает успехи, это… случайность, — делает попытку заговорить Геннадиос, но его прерывает суровый голос Алекситис. — Эта случайность могла стоить кому-то жизни, Геннадиос, — она вздыхает, откидывая голову, и несколько мгновений молчит, разглядывая мощные ветви. В голове настоящий водоворот мыслей, утягивающий то в боль, то в страх. — Плутос, тебя могут не просто исключить из отряда, но и в яму посадить на несколько дней. Я… постараюсь прикрыть тебя, защитить, если понадобится, но ты пропьешь лекарства, ясно? А еще вы не будете смешивать свои отношения и работу, если не получается контролировать свои чувства, миритесь до тренировок. Идите! — Мы поможем! — восклицает Плутос и подскакивает, чуть покачнувшись. Это вызывает усмешку. — Дети, идите домой, а, — устало произносит Алекситис, но уже оба ученика отказываются слушаться и помогают подняться с земли. Геннадиос придерживает ее за локоть, пока Плутос подхватывает с земли расплавленный меч и возвращается к ним. Алекситис приходится снова наворчать на них, чтобы отправить домой. «Где это видано, чтобы опытного воина мелочь тащила?», — мысленно возмущается и с шипением берет в обоженную руку остатки меча.

***

Алекситис даже не знала, что Нуктивромос может так злиться, не раздражаться, отфыркиваясь и усмехаясь, а злиться: ругаться тихим и от того даже более угрожающим голосом, сжимать крепко челюсти, сдерживая крепкое слово, хмурить густые брови в ответ на любую попытку оправдаться. Она напоминает ураган, тот, который ломает деревья одним порывом и прижимает к земле все живое в страхе, поэтому Алекситис молчит, лишь поглядывает в моменты, когда понимает, что можно безнаказанно поднять опущенную голову. — Ты как вообще… я думала, все воины умеют перевязывать раны! Что это такое вообще?! — Нуктивромос даже задыхается от возмущения. Несмотря на эмоциональные восклики, движения ее рук, развязывающие тугие ленты ткани на обожженных ладонях, осторожные, трепетные. Алекситис попыталась было сказать, что можно смело сдернуть, она это в силах выдержать, но на нее посмотрели таким грозным взглядом, что ей ничего не оставалось кроме как смирно сидеть и ждать, когда ткань отойдет. — Нет, я не могу понять, как так-то, а? Нет, ты мне скажи, ты, когда перевязывала, тебя ничего не смутило? «Да, я, если честно, и сейчас не очень понимаю, что не так», — думает Алекситис, но вслух ничего не произносит, лишь вздыхает и едва слышно шипит, когда Нуктивромос аккуратно отлепляет последний слой, обнажая обугленные ладони. Зрелище не из приятных. Кожа сгорела, почернела, в некоторых местах, кажется, видно кость, но большая часть — красное мясо. «Будут болеть на холоде теперь», — мысленно вздыхает Алекситис и на пробу сгибает палец, тут же зажмурившись от вспышки боли. — Да ты в кулак сожми, не мелочись! — тут же язвит Нуктивромос. — Сиди смирно! Она подносит свои ладони к рукам Алекситис, и через несколько минут боль начинает стихать, даже в голове становится чуть яснее, исчезает шум боли и попытки сдерживать себя. Алекситис прикрывает уставшие глаза и откидывает голову на стену сбоку. Она уже и забыла, какого это: терпеть мучительную боль и жар во всем теле от атаки огненных. Свежесть природной магии расслабляет сжатые судорогами мышцы и дарит легкую прохладу. Сон подкрадывается незаметно, будто из-за спины, и Алекситис даже снится что-то смутное, непонятное, но яркое, как воспоминание из детства. Острая вспышка боли будит ее, заставляя несдержанно простонать. — Все, тише, — негромко произносит Нуктивромос, — потерпи немного, еще одна рука осталась. — Я в порядке, — сонно бормочет Алекситис, разглядывая левую руку. Перевязка Нуктивромос выглядит аккуратнее и надежнее, ткань не болтается, но и не сдавливает слишком сильно, оберегая от загрязнения. Другая рука уже бережно очищена от обугленной кожи и смазана какой-то смесью, видимо, она и вызвала прилив боли. Нуктивромос осторожно перевязывает ее, стараясь причинить как можно меньше боли и завязывает узелок. — Тебе нужно поесть, — говорит, заглядывая в сонные глаза, — и поспать, но сначала поесть. Боюсь, если ты уснешь, потом проснешься только завтра. — Не хочу, — честно признается Алекситис, — мне жарко и совсем не хочется что-то жевать и глотать, сил нет. Нуктивромос вздыхает. — Немного все равно нужно, я сварю что-нибудь, только не спи. Алекситис кивает. И она правда пытается оставаться в сознании, следит за фигурой Нуктивромос, за тем, как она ставит на огонь небольшой котелок и бросает туда какие-то кости, купленные вчера на рынке; как она напевает себе под нос какую-то песенку; за локтями двигающимися за ее спиной, пока она нарезает что-то. Слабость оказывается сильнее, и Алекситис начинает дремать, прижимаясь к стене боком. Проснуться не заставляют даже руки Нуктивромос, подхватившие ее, когда она начала падать, Алекситис только что-то бормочет и тычется лицом в тепло, которое, несмотря на болезненный жар во всем теле, кажется таким необходимым сейчас. — Проснись, Алекситис, давай, — звучит в самое ухо. Алекситис недовольно хмурится, но тут же улыбается, когда чувствует на талии руку, а весь бок окутывает приятное тепло. — Всего пару ложек, и я отстану, — продолжает Нуктивромос и мягко тормошит за плечо. Алекситис с трудом разлепляет глаза и, прищурившись, замечает полупустую тарелку с кашей напротив. Нуктивромос сидит рядом, позволяя опираться на свою грудь и придерживая за талию. Другой рукой она набирает в ложку немного каши и протягивает ее ко рту. Алекситис даже просыпается от жара на щеках, от понимания, что ее сейчас кормят с рук. — Я сама, — говорит и уже даже поднимает руку. — Не зли меня, — голос Нуктивромос звучит так угрожающе, что Алекситис тут же обхватывает ложку губами, не возражая, — вот и хорошо. «И все-таки это унизительно», — думает Алекситис, съедая еще пару ложек каши. Много съесть не получается, от одной мысли об еде к горлу подкатывает тошнота, поэтому Алекситис немного по-детски надувает губы и прячет лицо в плече, отказываясь. Нуктивромос мягко фыркает, не настаивая. Она помогает встать из-за стола и отводит в спальню. Лечь самостоятельно Алекситис смогла бы, но снять лишнюю одежду — нет, поэтому ей вновь приходится терпеть чувство полной беспомощности, пока ее раздевают. А потом сон. Долгожданный и сладкий. Настолько крепкий, что он даже не прерывается от заботливо накинутого одеяла.

***

Ранение магией считается самым тяжелым и мучительным, поэтому во время битв запрещается использовать такие силы для нападения (хотя это правило часто нарушается), и Алекситис, находясь в состоянии между жаром и холодом, сознанием и бредом мельком думает о том, что правители не зря договорились об этом, правда, рассуждения у нее скомканные и расплывчатые, кажется, она даже говорит их вслух полупьяным тоном. То ли во сне, то ли в реальности Алекситис слышит голос сестры, совсем слабый и тихий, но привычно ласковый и теплый, с нотками беспокойства. — Нафи? — зовет хрипло и с трудом открывает глаза, тут же зажмуриваясь от ярких солнечных лучей. — Я тут, Алекс, — одновременно с этим Алекситис чувствует прикосновение к бедру и снова пробует открыть глаза. Нафи смотрит на нее с легкой улыбкой, ее лицо чуть опухшее, будто после слез, но в основном она выглядит спокойной. Нуктивромос стоит за ней. Ее глаза едва заметно светятся золотом, и Алекситис бездумно засматривается на нее. — Как ты? — вопрос Нафи заставляет отвести взгляд от жены, хотя и с долей сожаления. — Хочу спать. — Ты спишь уже второй день, Лекси, — говорит Нуктивромос со вздохом и подходит к ней ближе, присаживаясь рядом на кровать. — Это плохо? — спрашивает Нафи, взволнованно перебирая в руках края одеяла. — Не знаю, думаю, это очень сильный ученик, раз смог непрямым ударом вырубить опытного воина. — Он ребенок, — негромко возражает Алекситис, — неуровновешенный. Она устало прикрывает сухие от сонливости глаза и едва не дергается, когда чувствует прикосновение холодных пальцев ко лбу. — Жар все еще есть, но хотя бы не такой сильный, — произносит Нуктивромос. Она задерживает прикосновение. Алекситис тут же льнет к руке ближе и даже утыкается в нее носом, зарываясь в ладонь лицом. Едва ощутимый запах специй и трав от пальцев окутывает в мягкий и комфортный кокон, и Алекситис засыпает снова, уже не ощущая пульсации жара в висках.

***

Когда она просыпается еще раз, солнца уже нет, и в спальне царит приятный полумрак. Сухие глаза все еще сонно слипаются, и Алекситис поднимает руку, чтобы протереть их, но ее тут же останавливает чья-то бережная хватка на запястье. — Не трогай, руки не зажили, — Нуктивромос. Она снова здесь. Алекситис опускает руку со вздохом. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше. — Хорошо, — кивает Нуктивромос и поднимается с места, — я принесу тебе поесть. Она быстро выходит, и Алекситис расслабленно выдыхает. На ее руках уже нет бинтов, ожоги покрылись коричневой коркой, под которой, вероятно, уже появилась свежая, юная кожа. «На сколько же дней я выпала? Скрыть от короля такое невозможно», — думает растерянно. Главное суметь отстоять Плутоса. «Он же лишь ребенок, научится», — решает мысленно и вспоминает себя юной. Ее спасало только то, что она не маг, а воин, ее ошибка стоит не так дорого, хотя их было непростительно много. Алекситис не контролировала силу удара, легко увлекалась и часто выплескивала злость и обиду на своих товарищах, избивая соперников до крови и вызывая страх. Друзей у нее из-за этого, конечно, не было. Даже маг боялся ее и часто отступал на шаг назад, когда должен был помочь и остановить. Если бы не помощь, поддержка и индивидуальные занятия с учителем, у нее никогда не получилось бы научиться владеть собой и вовремя останавливаться. — Я приготовила рыбный суп, — прерывает рассуждения Нуктивромос, присаживаясь рядом с тарелкой в руках. Алекситис дарит ей улыбку и заинтересованно принюхивается. Пахнет рыбой, какими-то травами (вроде бы, Нуктивромос называла это укропом) и хлебом. — Запах вкусный, — говорит, потянувшись ближе. Нуктивромос пожимает плечами и набирает в ложку немного светлого, почти прозрачного бульона и рыбы, раскрошенной почти в хлопья. Она осторожно дает попробовать, и Алекситис, чувствуя пульсацию жара в висках, прикрывая глаза, обхватывает ложку губами. Тепло горячей еды приятно окатывает внутренности, и это почти срывает стон, полный блаженства. — О Гамос, как вкусно, — выдыхает, чуть зажмурившись от удовольствия, когда Нуктивромос протянула ей еще одну ложку. Хлеб она тоже, как выясняется, принесла. Он не такой, как у Нафи. Не такой пышный и мягкий, слишком соленый и со слишком большим количеством трав, но Алекситис все равно хвалит его тоже и едва скрывает удивление от расслабленного выдоха. — Я… первый раз готовила хлеб, покупала его раньше, — объясняется Нуктивромос, почесывая кончик носа. — Не пробовала еще, правда получилось? Алекситис не успевает ответить, как она уже откусывает немного от принесенного кусочка и тут же выплевывает, сморщившись. Ее плечи быстро опускаются. — Пойду выкину, — произносит легко и уже поднимается, отставляя в сторону тарелку, — и возьму хлеб Нафи. Надо было сразу его принести. Алекситис нервно сглатывает и хватает ее за руку, зажмуриваясь из-за всплеска острой боли в ладони. — Постой, — говорит сипло из-за сковавшего тело приступа боли, — не нужно ничего выкидывать, мне правда нравится. Нуктивромос скептично поднимает брови и усмехается, бережно отцепляя от себя пальцы и тут же осматривая ожог. Она качает головой, заметив немного крови, но ничего не произносит, только едва ощутимо проводит кончиками пальцев рядом с открывшейся раной. Ее глаза зажигаются золотом, прогоняя остатки боли. — Я серьезно, Оси, не выкидывай, оставь мне, — Алекситис подвигается к ней немного ближе, — пусть получилось немного… не так, как ты хотела, но ты сделала его для меня, и я хочу этот хлеб! Нуктивромос приподнимает уголки губ, и ее взгляд становится нечитаемым, непонятным. Вся она как-то стихает, напоминая спокойную Лиму после сильного дождя, волны катятся мягко, шуршат, восстановившись после разбивших покой капель. — Как скажешь, Алекситис, — звучит мягкий ответ. Нуктивромос снова берет в руки тарелку и помогает доесть суп, по просьбе Алекситис подавая ей и хлеб.