Связанные

Нет ничего хуже, чем лежать целыми днями и ничего не делать. Привыкшая к постоянному движению, Алекситис постепенно сходит с ума от скуки. Если первые дни она по большей части спит и просыпается только, чтобы немного поесть, а потом дальше спать, то теперь сон упрямо не идет, и остается только бездумно пялиться в потолок. Она пока слишком слаба даже для самостоятельных прогулок, поэтому до возвращения Нуктивромос с работы вынуждена лежать. Впрочем, иногда ее развлекают гости. Нафи приходит раз в день, приносит свежеиспеченный хлеб и рассказывает последние новости. Однажды она даже пришла к ней вместе с Ли, и хотя та обиженно молчала большую часть времени, видеть ее все равно было приятно. День с ними прошел веселее (и виновата в этом малышка Ли, слишком уж забавно она дула губы и слишком уж забавно проговорила: «Мало того, что ты связалась не со мной, так тебя еще и не уберегли! Ну и жена у тебя!»), но Ли не может приходить слишком часто: все-таки принцессе нужно учиться. Были также и Геннадиос с Плутосом. Они умудрились застать обработку ладоней. Нуктиромос предлагала им подождать немного в другой комнате, но оба заупрямились и убедили, что спокойно переносят вид ран (Алекситис с трудом сдержала легкий смешок, заметив, как Геннадиос нервно сглатывал и избегал смотреть на руки). Плутос долго извинялся, убеждал, что такого больше не повторится, с трудом сдерживая слезы после тихого: «Я верю, Плутос, но работать тебе придется еще усерднее, понял?». — Не думала, что они все-таки придут, — после их ухода сказала Нуктивромос задумчиво, протягивая ложку с небольшим количеством каши. — «Все-таки»? — Помнишь, я говорила, что ходила к королю предупредить о твоей болезни? Алекситис кивнула. Это было в тот день, когда она спала, страдая от жара и ломки во всем теле. Сама она не могла отпроситься у короля на пару недель со службы, но сделать это было нужно, поэтому Нуктивромос отправилась сама и сказала об этом уже позже, когда Алекситис вскочила с кровати на рассвете и попыталась уйти на работу, но только рухнула от слабости на пол. Несколько минут она тогда пролежала, мысленно ругая себя за неосторожность, и упрямо поднялась, цепляясь за окружающие предметы. Потом ее ругала уже Нуктивромос, проговорив: «Ты серьезно думаешь, что я не знаю, как важна для тебя работа, и ничего не сделала?», — в ее интонациях читалась обида, от которой мучительно сдавливало грудь, будто сама Алекситис не воспринимает ее как старшую жену — заботу и опору. — Так вот, тогда я встретила Геннадиоса, — продолжала тем временем Нуктивромос. — Он просил у меня разрешение прийти к тебе с Плутосом… зачем-то говорил, что Плутос очень уважает и любит тебя и вообще хочет быть таким же хорошим воином. Я так и не поняла, что это было. Сейчас Алекситис думает об этом, разбирает по кусочками каждое слово, вспоминает каждое мгновение, проведенное рядом с Плутосом. Первую тренировку, на которой он совсем маленький и хрупкий сразу же привлек внимание скорбным видом. И все последующие, где его силы пугали товарищей и друзей, где каждая битва с ним приводила к его победе, если воин умудрялся понять, как работает огненная магия, или к травмам учеников в обратной ситуации. Ничего в нем не указывало на восхищение ей, Алекситис, разве что его редкие шутки и заигрывания. Какое-то время Алекситис смотрит в окно, наблюдая за облаками и руками-ветвями деревьев, вспоминая дни, когда высокое небо было столь же спокойно и безмятежно. Солнце греет мягко и нежно, не жарит как это было летом, теперь оно стало спокойнее, ласковее. Ветра нет. Редко-редко пошевелится какая-нибудь ветка. Птицы, бурно щебетавшие еще каких-то пару часов назад, сейчас молчат, только мелькают в окне, летая из одной стороны в другую. Алекситис устало подсчитывает их и через 10 птиц впадает в легкую дрему. Ей снится Нафи, разговаривающая с Ханом. Она мягко улыбается и изредка наклоняет голову к плечу, пытаясь понять искаженное акцентом слово. Ее кудрявые волосы распущены и лежат игривыми пушистыми облаками на плечах, иногда падают ей на лицо, закрывая, из-за чего она недовольно фыркает. — Красивые волосы, — произносит Хан, — жали отрезад будед. — Не говори так! — взволнованно подскакивает Нафи и оглядывается на растерянную Алекситис, чистящую новый и уже такой любимый меч. — Разве ты не хочеж брака? — Хан непонимающе хмурится. — Хочу, — кивает Нафи, — но у нас стригут волосы после смерти родных. Хан стыдливо закрывает лицо руками, не сдерживая неловкого смеха. — Простите, у наз, э-э-э, стригуд волосы, когда, э-э-э, — он замолкает, подбирая слово, — связываются. Это, э-э-э, каг… знаг новой жизни. — Ты спишь? Алекситис с трудом поднимает веки и сонно осматривает комнату, замечая рядом Нуктивромос. — Я разбудила тебя? — она осторожно садится рядом на кровати. — Как ты себя чувствуешь? — и бережно берет ладонь в руки, внимательно осматривая ожог. — Скучно, погуляем сегодня? — Алекситис зевает, зажмурившись до слез. — М-м-м, — задумчиво тянет Нуктивромос, разглядывая уже другую руку, — может и погуляем… тебе бы помыться сегодня, так что недолго. — Как я… — начинает Алекситис неловко, глядя на затянувшиеся, но пока не зажившие ладони. Она все еще не может ничего делать руками. Любое движение приводит к новым ранам. — У тебя вообще-то жена есть, — насмешливо произносит Нуктивромос, — я помогу. Алекситис будто окатывает жаром с головы до ног. Она садится, упираясь спиной в стену, и слегка испуганно бормочет: — Что? Как это? — Руками, Алекситис, руками. А что не так? Кажется, прежде ты была смелее, нет? — Нуктивромос вызывающе ухмыляется, наблюдая за смущением. — Нет… я… — Алекситис уводит взгляд в сторону и поджимает губы. — Ты. Алекситис не видит, но чувствует на себе изучающий взгляд и от того сжимается сильнее, стараясь отвлечься от жара в лице, разглядыванием дощатого пола. Тихий смех почти пугает ее. Она резко поворачивает голову в сторону посмеивающейся Нуктивромос и слабо улыбается. Сердце в груди забилось, подобно мотыльку, зажатому между ладошек. И ощущения от него такие же: легкая щекотка, томительная нежность и дрожь от осознания хрупкости момента. Алекситис так давно не слышала ее смех, что сейчас чувствует себя до глупости счастливой. Нуктивромос перестает смеяться, но уголки ее губ все равно слегка приподняты. — Поужинаем и прогуляемся, — произносит она мягко. Алекситис кивает, уже мысленно приготавливаясь есть с рук, как ребенок. Это по-прежнему неловко и стыдно. Она с нетерпением ждет, когда ладони достаточно заживут, чтобы можно было есть самостоятельно. Даже если в такие моменты Нуктивромос особенно мягка и заботлива. *** Если раньше Алекситис часто случайно опережала Нуктивромос, по привычке шагая быстро, то теперь она периодически отстает, не желая просить сделать перерыв. Остатки магии Плутоса еще не исчезли, и двигаться много ей по-прежнему тяжело: тело сковывают редкие судороги и усталость. Нуктивромос в такие моменты берет под руку и замедляет и без того неторопливый шаг. Алекситис в такие моменты спешит высвободиться из ее рук и показать, что она в силах со всем справиться сама. Они выходят вот так вот погулять уже третий день. И с каждым днем Алекситис чувствует себя все более крепкой и здоровой. В первый раз она смогла пройти лишь до леса, а потом остановилась и вымученно улыбнулась, приговаривая: «Сейчас-сейчас», — и стараясь найти в себе силы не рухнуть на землю, когда резкая судорога сводит все мышцы с такой силой, что тело парализует. Она сжала ладонь в крепкий кулак, и только прилив острой боли смог затмить собой отвратительное ощущение беспомощности. Нуктивромос тогда придержала ее за спину и осторожным движением привалила плечом к груди, позволяя переждать припадок. Она молчала и лишь изредка бросала быстрые взгляды, чтобы оценить, насколько Алекситис плохо, а дома терпеливо обрабатывала открывшуюся рану, только вздыхала иногда. Второй день был куда более удачным. Они смогли даже пройтись возле храма Гамос, хотя Нуктивромос всем видом показывала, как сильно ей тут не нравится и выглядела куда более холодной чем обычно. На обратном пути Алекситис предложила посидеть на опушке (судорог у нее не было, зато было желание гулять вместе, как можно больше), и Нуктивромос согласилась, поэтому какое-то время они вслушивались в звуки леса и тихо переговаривались ни о чем, сидя на мягкой, чуть влажной траве. И вот, третий день: Алекситис чувствует себя совсем превосходно, хотя Нуктивромос ей и не верит. — Да тут до речного района идти — пара шагов, Оси! — Это слишком далеко, ты еще слаба. — Я замечательно себя чувствую. — Пока. Не спорь, еще рано. Опять хочешь судорогу получить? Что тебе эта река, а? Алекситис вздыхает, глядя себе под ноги. Она старается не наступить на мелкую букашку, пробегающую мимо нее по тропинке, и потом слегка спотыкается на ровном месте. — Я соскучилась по Лиме. Я жила у реки, Оси. Всегда. В лесном районе мне слишком тихо и душно. Когда я уходила в первые походы, мне даже не спалось, потому что не было шума реки рядом. Сейчас, конечно, проще, я привыкла, но… Лицо Нуктивромос смягчается. Она слабо приподнимает уголки губ и произносит почти ласково: — Давай сходим завтра, ладно? Сегодня еще слишком рано, я не хочу, чтобы тебе снова стало плохо, — и заботливо проводит по спине ладонью, словно желая утешить. Алекситис сдается, не в силах сопротивляться. Да и неожиданный прилив усталости красноречиво говорит о том, что ей стоит послушаться. Вчера судорога началась, когда они вернулись домой, и Нуктивромос уложила ее сама: почти дотащила на себе, переодела, словно не замечая слабого протеста, и помогла улечься в кровать. Алекситис уснула сразу же, едва ее мышцы расслабились. Сегодня все может повториться, но, несмотря на крохи здравого смысла, в груди все равно рождается легкое расстройство. — Лето еще не закончилось, а тепло уже так быстро уходит, — произносит задумчиво Нуктивромос, глядя чуть прищуренными глазами в высокое глубокое небо. Алекситис тоже поднимает взгляд. Солнце уже не печет, наоборот кажется будто бы оно стало холодным, словно оно лишь источник света и на большее не способно. Вспоминаются переживания дроу после затопления речного района. — Думаешь, Боги от нас отвернулись? — говорит она с легкой усмешкой. — Чтобы отвернуться, сначала нужно посмотреть, а богам всегда было плевать, Алекситис, — холодно отвечает Нуктивромос и чуть выпрямляется, словно встречаясь лицом к лицу с теми, кому обращены вызывающие слова. — Это не так, и ты сама это знаешь. — И что же нам дали боги? — Жизнь. Друг друга. Что еще нужно? — Алекситис слегка улыбается и с нежностью наблюдает за пролетевшей над ней птицей. Нуктивромос лишь качает головой, что-то пробормотав себе под нос. Разобрать удается лишь одно слово: «Наивна». *** Когда они возвращаются домой, Алекситис всеми силами пытается избежать ванной. Она даже пытается предложить прогуляться еще раз или выпить чая, но Нуктивромос лишь насмешливо фыркает и уходит набирать ей горячей воды. (ведро в ее руках выглядит таким тяжелым и большим, что Алекситис едва подавляет в себе порыв забрать его из тонких рук, не привыкших к тяжестям) — Идем, — говорит Нуктивромос, чуть задыхаясь, — ванна готова. Не знаю, какие масла ты любишь, добавила по своему вкусу. — Может я похожу грязной? В походах мы вообще не мылись по неделе, — осторожно пробует Алекситис. — Нет. Чего ты боишься? Мы обе девушки, чего стесняться? Насиловать я тебя не собираюсь, — Нуктивромос берет ее за плечо и, не замечая легкого сопротивления, тянет за собой. –А жаль… — бормочет едва слышно Алекситис. Нуктивромос насмешливо фыркает и качает головой из стороны в сторону, а потом смотрит в глаза и произносит мягко: — Все будет хорошо, пойдем, — лишая сил сопротивляться. Уже в ванной она осторожно снимает тонкий хитон с Алекситис, из-за чего та крупно вздрагивает и покрывается мелкими мурашками. Они стоят так близко друг к другу, что хватит сделать всего полшага, чтобы поцеловаться. От одной только мысли об этом, Алекситис окатывает горячая волна трепета и возбуждения. Кажется, все ее тело начинает гореть от смущения и желания прижаться ближе, укрепить связь наслаждением. Или это остатки огненной магии? Нуктивромос помогает ей залезть в ванну так, чтобы не ранить себя, а потом невозмутимо начинает намыливать ей спину, изредка задевая пальцами чувствительную кожу. Алекситис каждый раз от ненавязчивого прикосновения вздрагивает, а потом и вовсе шипит от судороги, сковавшей мышцы в одно мгновение. Не упасть ей помогают заботливые руки, удержавшие за плечи. От цепких пальцев по телу медленно расходится расслабление. Судорога длится недолго, всего полминуты, хотя и кажется бесконечной. — А ты хотела еще гулять, — говорит Нуктивромос, осторожно отпуская ее, когда Алекситис сипло говорит, что все прошло. — Как долго это еще будет? — спрашивает, словно не замечая тонкого укора. — Не знаю, вообще странно, что они начались. Когда ты спала сутки, у тебя их не было. Они начались, когда ты набралась сил. Плутос — сильный маг. Ему нужно быть осторожнее. — Научится, — тянет Алекситис, задумываясь. Как она сама могла допустить то, что произошло? Это могло обернуться трагедией, не будь у нее хорошего меча. «Еще нужно меч новый заказать», — думает она тоскливо. — Могу сходить на рынок, — Нуктивромос поливает ей спину и грудь водой, смывая разводы мыла с кожи, и принимается расплетать прическу. — Я теперь говорю вслух? — смущенно говорит Алекситис и сжимается, чувствуя себя уязвимо такой: голой, расплетенной (особенно, когда Нуктивромос вытягивает брачную нить). — Иногда, — раздается смешок. — Не пугайся, сейчас начну голову мыть. Алекситис не успевает ответить, когда ей на голову начинает литься теплая вода. Она стекает по густому волосу на лицо и грудь, и моментально становится холодно. Нуктивромос выливает еще ковшика три, чтобы намочить всю тяжелую копну. И теперь Алекситис выглядит так, словно ей соткали вторую кожу из волос, настолько плотно они ее облегают. От этого вновь становится горячо от смущения, и она крупно вздрагивает, когда Нуктивромос касается ее шеи, чтобы собрать все пряди в руки и намылить их тоже. — Что ж ты так боишься, а? — говорит она, когда Алекситис уже начинает бить мелкая дрожь от легкого массажа головы. — Я н-не боюсь, — отвечает та, — мне неловко и все. Может быть, немного стыдно. — За что? Чего тут постыдного? Алекситис молчит. Она могла бы сказать, что не любит это чувство уязвимости, беспомощности, но знает, что это глупо и по-детски. Сама учит учеников в первую очередь думать о безопасности и здоровье, а уже потом о гордости и долге, а теперь вот сражается с желанием оттолкнуть заботливые руки Нуктивромос подальше от себя. — Думаешь, воин должен терпеть сам и ни в ком не нуждаться? — Нет, — отвечает Алекситис и отфыркивается от попавшей в нос воды. Разговор окончательно сходит на нет, только Нуктивромос говорит, что можно одеваться. Алекситис нервно кусает губы, когда поднимается, и старается избегать смотреть в глаза. Она сжимается в попытке прикрыться и трепетно вздрагивает от осторожных прикосновений Нуктивромос к спине и талии, чтобы помешать ей упасть, выбираясь из ванны. А потом уже привычная рутина: Нуктивромос одевает ее, расчесывает, вплетает ей в волосы брачную нить, потом кормит рыбой, перед этим вытащив все кости из нее, и помогает улечься спать. Алекситис надеется, что ее тело скоро восстановится.