Связанные

Алекситис не хотела ссориться, видит Гамос, нет. Она хотела прийти домой, принять обжигающую ванну, которая уняла бы сковывающую дрожь. Ей вовсе не хотелось выяснять отношения с женой, слушать налитый яростью голос и злиться, злиться, злиться до сжатого спазмом горла. Ей хотелось прийти домой лечь спать и утром сделать вид, будто не было ни этого бала, ни Зисавроса, ни Лилиам, приковывающей тоскливые взгляды Нуктивромос. Но Нуктивромос не спрашивала, чего хотелось бы ее младшей жене. Она разъяренной эринией накинулась на нее, разве что не вгрызлась зубами в плоть. Алекситис старалась не отвечать на ее выпады, отражала их как на поединках: осторожно, не забывая прятаться от них в защитном куполе замалчивания. — Ты ведешь себя, как ребенок! — высокие интонации Нуктивромос больно бьют по ушам. — Я?! Я веду себя, как ребенок?! — Алекситис теряет самообладание и неверяще смеется. — Серьезно?! — Да! О Гамос, — она что-то бормочет на непонятном языке, — твое поведение… у меня слов нет! Ты думала о последствиях, а? Хоть раз?! — Он. Оскорбил. Тебя, — будто желая вдавить эту информацию, говорит Алекситис. — Я должна была терпеть?! — Да! О, если бы ты думала хоть иногда о последствиях, ты бы не спорила сейчас! — Я твоя защита! Слышишь? Это моя обязанность — защищать тебя! О каких, к потамиде, последствиях ты говоришь?! — голос приобретает стальные нотки, от которых мучительно болит голова. — И от чего же ты защитила меня, м? От этого идиота? Нашла угрозу! — Он обвинил тебя в измене, Нуктивромос! Для тебя это ничего не значит? Тебе совсем плевать, что ли? На все, да? На то, что тебя не принимают дроу. На то, что Гамос может снова отвернуться от тебя. На… — голос срывается в едва различимый шепот, — о Гамос, тебе плевать, да? — Причем тут Гамос, причем тут дроу? Речь идет о нас, Алекситис! О твоем сумасбродном поведении! Ты бросаешься с мечом на именитого дроу, на крупнейшем празднике дроу! Ты ведешь себя безумно, не думая ни о чем! Ты. И если тебе не плевать, может быть не стоило тогда так ярко реагировать на чужой бред, м? Или ты поверила Зисавросу, м? — Я. Защищала. Тебя. — Нет, ты мне скажи, поверила ведь, м? Тоже думаешь, что я… думаешь, я мечтаю снова все бросить ради Лилиам? — Нуктивромос вызывающе смотрит в глаза и слегка прищуривается. Алекситис рвано дышит, сражаясь с болью во всем дрожащем теле и горячей голове. Она молчит. И ее молчание вызывает довольную, почти сытую ухмылку, словно Нуктивромос желала получить именно такой ответ и теперь чувствует себя победителем. — Вот видишь. Думала, брак исправит меня, а оно вон как все вышло… Скажи, разочарована ведь? — и тон такой же: ядовито довольный. — Я просто защищала тебя! Всегда! — отчаянно выкрикивает Алекситис и беспомощно сжимает кулаки. Почему-то в этот момент ей начинает казаться, будто между ними стоит та дверь в детскую: плотная, тяжелая, глухая и запертая. Они не видят и не слышат друг друга. Они по разные стороны. — А я никогда не нуждалась в защите, Алекситис. Алекситис отшатывается, ударяясь о что-то ногой, но тут же приходит в себя и язвительно произносит: — И поэтому пришла ко мне, да? Нуктивромос резко выдыхает, нервно вытирает лоб и устало произносит: — Разве изменник пойдет за защитой к тому, кто ловит изменников и слепо верит Гамос? — Я уже давно не работала в патруле. — Откуда мне было знать? Алекситис прошибает страшная догадка. — Ты пришла за… — она сглатывает, — сдаваться.? Ты х-хотела… я д-должна была… тебя на к-казнь… о Гамос… — Я сразу тебе сказала… ты сама знала, что я не буду счастлива, — резко перебивает Нуктивромос и скрещивает руки на груди. Алекситис внезапно чувствует, как холодеют дрожащие руки, как темнеет перед глазами, а к горлу подкатывает знакомая тошнота. — Я говорила… если… если ты хочешь… если ты хочешь, я уйду. Хочешь? Мне уйти? Скажи, Нуктивромос, скажи же мне! — проговаривает Алекситис и устремляет отчаявшийся, полный боли взгляд на жену. Нуктивромос резко меняется в лице, но прочитать ее эмоцию не получается: она тут же отворачивается. Становится к Алекситис спиной, словно не желая ее даже видеть. — Хорошо, — сипит та, потом откашливается и продолжает, — я уйду. Мне есть куда. За вещами… з-завтра з-зайду. Ей кажется, будто стены резко надвигаются и давят на нее, стараясь выгнать из места, которое еще недавно грело уютом. В глазах темнеет и все, что остается: тошнота и ощущение холода во всех кусочках тела. Эти чувства ведут ее, направляют. Алекситис смутно чувствует твердость земли под ногами, колкость камней и удары ветвей. Дыхание спирает, и теперь грудь горит не только от чувств, но и от нехватки кислорода. Это напоминает ей день, когда ее топили потамиды, но тогда из ледяной воды вытянули руки Нафи, а теперь… Алекситис силится сделать вдох, но вместо этого чувствует, как воздух наоборот вылетает из груди, а затылок обжигает острая боль. Звуки резко наполняют мир. Далекий шум родной реки. Шелест листьев. Едва различимые крики гуляющей толпы. Тихие пересвисты птиц. И собственное сорванное дыхание. «Все-таки дышу», — мелькает мысль. Алекситис прикрывает глаза, но тут же испуганно их распахивает, услышав: «Я не нуждалась в защите!», — будто наяву. И будто наяву она видит Нуктивромос с холодным, режущим по сердцу взглядом фиолетовых глаз. Алекситис пытается встать, но тело неожиданно не подчиняется, и она со злостью ругается, вспоминая все грязные слова, какие только есть, начиная с потамид и заканчивая: «Да чтоб оно все переебалось гнойными хуями огров!». Когда тело наконец подчиняется, Алекситис поднимается с мокрой земли и осматривается. Она на краю города, вдалеке от чужих домов и совсем рядом с храмом. И почему-то сейчас чувство одиночества охватывает особенно сильно. «Ты правда глупая, Алекситис, — думает она, — уже мечтала о любви? Огр и то умнее тебя! Она тебя ненавидит. Не нужны ей ни защита, ни любовь, ни… ты… глупая». Внезапно становится спокойно. Равнодушно. Храм Гамос выглядывает из-за деревьев. Мощные белоснежные колонны устремлены в небо, на них и держится изогнутая крыша. И Алекситис кажется, что многочисленные колонны, способны укрыть ее собой, несмотря на отсутствие стен, поэтому она устало поднимается с земли, бредет к нему, едва передвигая ногами. Пару раз Алекситис запинается о корни и ямки, но никак не реагирует на это, а, когда доходит до храма, не замечает встревоженного слугу и, словно лишенная сил, садится на пол напротив своего хрусталя, связанного нитью с хрусталем Нуктивромос. — Вы подходите друг другу. Защита и любовь. Забота и любовь. Опора и защита. Сагинев вас соединил, но свяжет ли вас Гамос? — слуга Гамос говори негромко, но уверенно, и его голос задевал какие-то точки внутри, грел чувством важности момента. Рука, надрезанная церемониальным ножом, мелко пульсировала, но это была приятная боль, и она бледнела по сравнению со счастьем от ощущения в ней чужих тонких пальцев. Больше всего Алекситис тогда боялась, что нить, напитавшаяся их кровью, не сможет обернуть ее прозрачный хрусталь и красный Нуктивромос, но нить с легкостью оплела их. От нее красный цвет хрусталя стал светлеть, пока не пропал почти полностью, а чистый хрусталь едва заметно окрасился кровью. — Великая Гамос подтвердила вашу бессмертную связь! Отныне вы два конца одной нити! Вы истинная любовь! И вы наконец обрели покой друг в друге, несмотря на ошибки и мороки судьбы! Нуктивромос тогда вздрогнула, и Алекситис мягко сжала ее ладонь крепче, стараясь успокоить. — Я была тогда самой счастливой, — шепчет Алекситис, — но если… все ложь, почему ты связала нас? Я была гибелью, а не защитой. Почему, Великая? Она закрывает лицо руками, с силой трет его, но легче не становится. — Она не дала защитить себя, потому что это значило бы, что мы связаны, но… она так не считает. Я… я заставила ее связаться со мной. О Гамос, какая глупость! — бормочет снова и затихает обессиленная и опустошенная.

***

Пойти за утешением к Нафи было не самой лучшей идеей, хотя тепло и уют ее дома, немного расслабил и согрел Алекситис, и она даже почувствовала сонливость. После бессонной ночи, проведенной в холодном храме, сил не осталось ни на что: ни на грусть, ни на обиду, ни на злость, — поэтому Алекситис первый час-два не произносит ни слова, только помешивает сладкий чай ложкой сначала в одну сторону, потом в другую и наблюдает за водоворотом, в котором вертится листок. Нафи тоже молчит, что-то сосредоточенно вышивая на льняном хитоне, иногда она бормочет себе под нос какие-то ворчливые ругательства, но в основном не издает никаких звуков. Когда Алекситис пришла к ней на рассвете, Нафи открыла ей в ночной длинной сорочке, растрепанная, сонная и невыносимо теплая, вызывающая тоску по детству и ночным объятьям. — Я… я не защита, я смерть, представляешь? — прохрипела Алекситис. — О, Алекс… — выдохнула Нафи и тут же обняла, прижимая к своей шее ее лицо, словно желая спрятать у себя в руках. Сонный жар сестры тут же прошелся по телу приятной волной и утерянным чувством дома. — Нафи, я так устала, — голос сорвался на тихий скулеж, и Алекситис вжалась в объятья крепче. Сколько они так простояли напротив открытой двери, сказать трудно, но Нафи позволила длиться моменту столько, сколько было нужно Алекситис, и отпустила ее, чуть грубо проведя по спине ладонью несколько раз, а потом отправила помыться и переодеться в чистую одежду, поэтому сейчас Алекситис сидит на кухне в чужом коротковатом хитоне, зато без ужасного чувства грязи и пота на коже. Она не торопится начинать говорить о событиях ночи, хотя и понимает, что Нафи ждет подробностей. — А где твой муж? — спрашивает тихо. Нафи замирает на несколько мгновений, перестав вышивать, но тут же вновь вонзает иглу в ткань, продолжая свое дело. — Кати на работе, готовится отплывать с товаром, — произносит спокойно, равнодушно. — Вы все-таки поссорились, да? — Нет, у нас все хорошо… ссориться не из-за чего. Алекситис усмехается и отпивает глоток остывшего чая. — Ты врешь, Нафи. — Но мы правда не в ссоре, Алекс, — она отрывается от рукоделия и смотрит прямым уверенным взглядом, — когда нам ссориться? Он вечно в работе. — И все равно ты врешь, — со вздохом произносит Алекситис и трет опухшие глаза ладонями. Нафи пожимает плечами и теребит нитку, то наматывая ее на иголку, то разматывая ее. Алекситис задумчиво рассматривает сестру. — Ты любила когда-нибудь слуг Гамос? Учитель говорил, что каждый был влюблен в них, но ты… ты ничего не говорила. — Была, конечно, — с легкой усмешкой отвечает та, — ты не помнишь, маленькая совсем была. — А Катагида ты также любишь? — Алекситис рассматривает свой смутно узнаваемый силуэт в отражении чая и тихо вздыхает. — Нет. Да и сложно назвать то, что было любовью. Мне он нравился. Красивый такой был, высокий, тонкий, как травинка, глаза огромные на пол лица. Я дарила ему всякое, он, вроде как, был в восторге. А потом маму казнили, и он перестал обращать на меня внимание. Дочь изменницы же. Алекситис понятливо мычит и делает глоток холодного чая. Горло царапает горечь трав. — Это было не так, как у тебя, Алекс, — говорит негромко Нафи. — Мне бы никогда в голову не пришло… вести себя так. — Как? — слабо отзывается та и устало закрывает лицо руками, скрывая уставшие глаза за ладонями. — Бездумно. — Нафи замолкает в ожидании ответа, но не получает его и продолжает. — Не пойми меня неправильно, я примирилась с твоим решением… но ты… ты никогда не думаешь о себе, понимаешь? Никогда. — ответа снова не следует. — Ты связываешься с ней, не думая, о том что рушишь свою жизнь, не думая о том, что не получишь даже благодарности. Ты почти бросаешь вызов Зисавросу, не думая о том, что находишься при короле, о том, что тебе это потом еще аукнется, а Нуктивромос даже благодарности не даст тебе. Ты всегда думаешь только о ней. — Я должна была отдать ее на казнь, по-твоему? — сухо интересуется Алекситис. — Да. Потому что этот брак делает несчастными вас обеих, Алекс. Если она пришла за смертью к тебе, значит ей не нужно было ничего. Она умереть хотела, а не связываться с кем-то. — Да это же бред, Нафи! — Алекситис с громким стуком ставит чашку и проливает несколько капель на стол и пальцы. — За что ее казнить? — За измену Гамос, Алекс. — Сама Гамос решила дать ей шанс. Сама Гамос! А ты говоришь… казнить! Да как ты вообще можешь говорить так жестоко, Нафи?! — Что лучше пять минут страданий или вся жизнь? — Что? — Алекситис неверяще расширяет глаза. — К-какие пять минут, Нафи? Какие пять минут?! Ее смерть ждала! Смерть! — она вскакивает на ноги, взбешенная чужим спокойствием. — Да как ты не понимаешь-то?! И какая вся жизнь? Она живет, как хочет. Я ничего не требую. Мне ничего от нее не надо! Я-я вообще ухожу из дома, ясно? Она… только для богов вы связаны… только для них… для нее… нет… — и она опадает обратно на стул, разрушенная разговором и отчаянием. — Алекс, — Нафи накрывает ее ладони своими и ласково поглаживает их, — скажи мне… чего ты хочешь? На самом деле. — Не знаю, ничего я не хочу. Ничего, ясно? — Зачем-то ведь ты… все это зачем-то тебе нужно, так зачем же? — голос Нафи мягок и так ласков, что Алекситис на мгновение теряется в ее тепле. — Я лишь хотела защитить ее… мне ничего больше не было нужно… ничего… — И ты это сделала. Что теперь? — Ничего, честно, — шепчет та. — Алекс… — Нафи придвигается к ней чуть ближе, — вы связаны самой богиней. Она жива благодаря тебе, твои любовь и верность спасли ее. Но теперь… благодарность спасла бы тебя в ответ? — Я не ради благодарности делала это. — А ради чего? Любви? Алекситис не отвечает, только опускает голову так низко, как того позволяет шея. Сердце колотится в груди слишком быстро, словно ударенное словом «любовь» оно заболело. — Я уже говорила… мне ничего не нужно… я хочу, чтобы она счастлива была и жива, вот и все, — голос предательски дрожит, — я не понимаю, что ты хочешь еще услышать от меня? В чем я виновата, что я сделала не так, Нафи? Она поднимает затравленный взгляд, сглатывая ком в горле. Нафи меняется в лице. Ее брови заламываются в сожалении. — Ох, прости, — она обнимает, прижимая к себе, — конечно, ни в чем, прости меня. — Нет, ты считаешь, что я неправа! — Алекситис отстраняется. — Скажи, в чем? Я хочу понять! В чем, Нафи? Нафи отводит взгляд в сторону. — Ты не виновата, Алекс. Никто не виноват.

***

День проходит скомкано. Алекситис все делает, не задумываясь. Проводит тренировку, стараясь не замечать любопытные взгляды учеников. Занимается с Плутосом, впервые за день искренне улыбаясь, когда у него не загорается бумага под барьером. И долго бродит по рынку, пропуская мимо себя ядовитые шепотки. По привычке она покупает, полюбившуюся Нуктивромос халву, и долго после разглядывает ее в руках, не зная, что с ней делать. Бредет к своему старому дому, нерешительно замирая перед ним. Отчего-то темные, лишенные света и тепла окна вызывают в груди тревожное давление, поэтому она лишь садится на крыльцо, спиной опираясь о холодную шершавую дверь. Лима шумит успокаивающе и своим плеском заполняет раздражающую пустоту в голове. Едва ощутимая прохлада приближающейся осени поднимается от воды и касается обнаженных ступней ледяным дыханием. Алекситис задумчиво рассматривает, как закатное солнце играет с мелкими волнами на поверхности реки, и ловит себя на тоске по плаванию, по чувству тягучей невесомости в мышцах и покою. Она бы сейчас прыгнула в реку, позволив течению утянуть себя вниз, но ее останавливает хихиканье потамид. Потамиды сильно меньше дроу (не больше метра, если быть точнее), поэтому без труда скрываются от глаз, но Алекситис, в детстве проводившая много времени в воде, легко находит их. Всего трое прекрасных существ: тонкие черты лица, лукавая улыбка ярко красных губ, длинный светлый волос, скрывающий обнаженное тело, облепливает светлую, почти прозрачную кожу, когда они выходят на берег. Каждый в Лимене знает: нельзя находиться рядом с ними, если хочешь выжить, соблазн поддаться чарам сладких речей и нежных взглядов слишком силен для простых смертных. Впрочем, Алекситис не боится их, знает, что сильнее и против воли ее никто не потащит под воду, поэтому лишь следит за речным народом с любопытством, чуть наклонив голову к плечу. А те, кажется, не замечают ничего, ласкаются развратно и откровенно, хихикая, целуются, поглаживают тела кончиками пальцев, а потом долго сидят, лишь прижимаясь друг к другу в объятьях. Они так похожи, что Алекситис с трудом смогла бы отличить одну от другой, но это не мешает ей откровенно наслаждаться чужой любовью и привязанностью. Когда ее замечают, потамиды сначала с озорством посылают поцелуи, а потом манят игриво ближе пальчиком, Алекситис фыркает и поднимается, чтобы подойти к ним ближе. — Какая прелесть, — мурлычет одна из потамид, — хочешь забыться, красота моя? Другая потамида сладко улыбается и нежно льнет к подруге: — Камень на сердце, тяжелее камня на ноге, не так ли, прелесть? Алекситис чуть подается спиной назад. — Думаете, облегчите, утопив? — фыркает беззлобно. — Фи, как грубо! — капризно тянет третья. — Мы дарим любовь, а не смерть. — Любовь дарит Гамос, — выученно отвечает Алекситис и отстраняется со вздохом. Она вынимает халву из сумки и протягивает ближайшей потамиде. — Возьмите, попробуете, вдруг понравится. Зима приближается суровая, отдъедайтесь, что ли. Потамида с интересом забирает халву и вдыхает запах сладости. Вся она загорается радостью и счастьем, даже хлопает в ладоши от восторга. Ее тут же окружают подруги, с визгом требуя поделиться. Алекситис усмехается и разворачивается, чтобы уйти от них, но ее останавливает самая тихая потамида мягкой хваткой на запястье. — Любовь невозможно подарить, — произносит она тихо и тычет пальцем в грудь, — она всегда здесь. Алекситис удивленно выдыхает и делает шаг назад, отшатываясь от прикосновения. Потамида вновь приближается, оставляет поцелуй на щеке, пьянящий холодом и запахом свежести, свойственной реке. — Спасибо, — негромко произносит она, — ступай домой. И уходит, мягко ступая по берегу и соблазнительно покачивая бедрами из стороны в сторону. Ее сладкий голос еще некоторое время звучит в ушах, и Алекситис в этот момент начинает понимать, почему так много дроу кидается следом за потамидой. В них слишком много красоты и ласки, а что еще нужно тоскующему по любви сердцу? *** В доме пыльно и грязно, но оно и неудивительно, Алекситис переехала к Нуктивромос несколько месяцев назад, а не часов. Весь уют и домашнее тепло отсюда выветрились, кажется, даже мышей здесь теперь нет. Она зажигает пару свечей, освещая комнату и заодно летающую пыль, и садится на кровать с одной свечой в руках. Нужно срочно навести тут порядок, восстановить дом, вдохнуть в него жизнь: убрать паутину, помыть полы, затопить камин, чтобы все наполнилось теплом и треском огня; тогда здесь снова можно будет жить. Алекситис сидит, сжимая в руке свечу и с любопытством следит за стекающим по пальцам обжигающим воском. В голове все также пусто, иногда вспыхивают воспоминания о ссоре с Нуктивромос и ее холодный взгляд, иногда вспоминается язвительный тон Зисавроса или что-то втолковывающий Нафи. «В чем я не права?», — думает Алекситис отрешенно и наклоняет голову на бок. Внезапно вспоминается день, когда Нуктивромос пришла к ней после побега. Стук в дверь раздался посреди ночи, уже ближе к рассвету, и Алекситис открыла, предварительно взяв меч, чтобы суметь защититься. Нуктивромос тогда казалась спокойной, мертвенно спокойной. Взгляд прямой, плечи опущены, уголки губ поджаты. — Вот я и… я верн-вернулась, — голос ее дрожал то ли от холода, то ли от страха. Алекситис пригласила пройти, накинула на чужие хрупкие плечи теплый плед, налила чая, накормила остатками пирога и пообещала помочь. — Помочь? — Нуктивромос растерянно смотрела на нее, сжимая горячие бока кружки тонкими ладонями. — Я предатель, разве ты не должна… — Это решать Гамос, — перебила Алекситис. — Мой хрусталь темней крови. — Скоро Сагинев, ты можешь найти защиту. — Но по закону ты обязана меня выдать… — Ты любимица богини, — пожала плечами Алекситис, — ты заслуживаешь второй шанс. Тогда она даже не могла подумать о том, что Нуктивромос хотела быть выданной и отправиться на дно реки. Окрыленная ощущением власти над судьбой своей любви, Алекситис думала только о спасении и ни о чем более. «И все равно я поступила бы также», — решает твердо. Снова вспоминается разговор с Нафи и ее вопрос: «Все это зачем-то тебе нужно, так зачем же?» — здравого ответа на который нет. Она хотела спасти, но о дальнейшем даже не задумывалась, а потом… когда каждый день стал проводиться под боком Нуктивромос; когда их стали объединять долгие прогулки и взгляды стали более ласковыми; в сердце вспыхнула надежда на любовь. — Любви, — шепчет она, не спуская глаз с пламени, — я бы хотела от нее любви. И это осознание вызывает в ней целую бурю из страха и ненависти к себе. Насколько справедливо требовать взаимность у той, кому даже их брак, по всей видимости, противен. И Нафи на это и намекала ей. Нуктивромос ни в чем не виновата, она против воли оказалась связанной браком, ее никто не спрашивал: хочет ли она быть с Алекситис или нет? Алекситис закидывает свечу куда-то в угол и закрывает лицо задрожавшими руками, марая его воском. Тошнота снова сжимает желудок и усиливается от мысли: «Я перееду сюда, не буду больше… не буду… оставлю в покое», — глаза жжет солью, но Алекситис жмурится, прогоняя противное ощущение, и подскакивает с места, оглядывая комнату. Свечи уже почти догорели, и темнота обступила в плотный круг, удушающе сжала. Алекситис сглатывает и быстро находит ведро с тряпкой, закинутые в угол давным-давно. Воду приходится набрать в реке (чудом избежав столкновения с потамидами), тряпку приходится долго полоскать, чтобы очистить от пыли и грязи. А потом Алекситис принимается хаотично смывать пыль с поверхностей, стряхивать паутину с углов и размазывать грязь по полу. Случайно она запинается о ведро, разливает воду и тут же опускается коленями в лужу, чтобы собрать все тряпкой. Руки мелко дрожат от холода речной воды и подчиняются крайне неохотно. Пальцы плохо гнутся. И все-таки Алекситис упрямо продолжает уборку, не замечая, что от ее действий дом выглядит теперь только хуже. К запаху пыли присоединился запах земли, случайно подчерпнутой со дна реки, а вместо свисающей паутины теперь разводы грязи. Все вещи перевернуты вверх дном, а некоторые сброшены с полок. Воск свечей застыл. Все погрузилось во мрак. Алекситис вновь ощущает, как стены сдвигаются и надавливают на нее, поэтому, как вчера, она выбегает на улицу, судорожно вдыхая свежий ночной воздух. — Да знаю я все это, знаю. Равный брак и прочая лабуда. Тебе-то это зачем? Ты могла бы сделать кого-то счастливым, сама… — А ты? Тебя я не могу сделать счастливой? Алекситис сдавленно скулит, прогоняя воспоминания, но те упрямо вспышками возникают перед веками. Голоса звучат будто наяву, и даже попытка зажать уши ладонями не помогает. «Ты ведешь себя как ребенок!» «Ты ведешь себя безумно, не думая ни о чем! Ты. И если тебе не плевать, может быть не стоило тогда так ярко реагировать на чужой бред, м?» Тело начинает бить крупная дрожь, попытка успокоиться, обняв себя руками ничем не помогает. Липкое отчаяние разрывает грудь на части. А потом вспоминаются руки Нуктивромос, запах трав, окружающий ее, ласковые прикосновения, и неожиданно даже для самой Алекситис это успокаивает, хотя и не дарит умиротворения. Все чувства исчезают, оставляя после себя пустоту и отрешенную мысль: «Я же обещала вещи забрать, а уже почти ночь… сегодня увижу ее, наверное, в последний раз». Алекситис обреченным шагом уходит в сторону дома.