Связанные

Пока она доходит до дома, уже несколько раз умудряется передумать и повернуть назад, в пыльный грязный заброшенный дом, но каждый раз пересиливает малодушное желание и заставляет себя продолжать идти дальше, на окраину города, на границу лесного и центрального района. Ночь холодная, но безветренная, от того на улице совсем тихо, редко-редко раздается голос ночной птицы. Всюду царит тишина, покой и звезды. Тысячи мелких огоньков, словно чужие глаза, мерцают во мраке небес безучастным блеском. Луны нет, от того ночь еще темнее, а небо еще ярче от не ничем не затмеваемых звезд. Алекситис ежится от холода, обнимает себя за плечи и уныло бредет к Нуктивромос, одновременно желая и не желая ее увидеть. «В любом случае нам нужно во всем разобраться», — думает отрешенно и решает, что, пока Нуктивромос спит, будет собирать вещи, а утром уйдет. Их связь, навязанная, вынужденная не разорвется, но перестанет давить так явно. Лишь бы никто не узнал об их разъединении. Усталость давит на плечи, и Алекситис кажется, что она вполне может уснуть, просто неудачно моргнув. Она трет сухие, воспаленные глаза и широко зевает. Две ночи без сна сказываются слишком сильно, даже на ее привыкшем к разным трудностям теле. Зато, впрочем, в ней нет ни грусти, ни тоски, ни обиды, ни злобы, только глухая пустота. Дом издалека выглядит пустым и безжизненным, и это вызывает смутное чувство, будто совсем недавно где-то она уже такое видела, было такое же ощущение отсутствия тепла и уюта. Алекситис нерешительно замирает, но делает глубокий вдох и решительно подходит к знакомому крыльцу, чтобы тут же остановиться, сбитой с толку, и прищуриться в попытке рассмотреть фигуру, лежащую на столе и кружку рядом с ней. Она бы и не заметила ничего, если бы фигура не пошевелилась и черный волос, сливающийся с тьмой, не обнажил лицо. Ночной мрак мешает разглядеть черты, поэтому Алекситис осторожно подходит ближе, присаживается рядом на корточки и робко убирает локоны в сторону, чтобы открыть взгляду больше. — Оси? — удивленно выдыхает и уже увереннее касается, тормошит за плечо, встревоженная отсутствием реакции. Она хватает кружку рядом и принюхивается, узнавая в кисло-сладком запахе вино, вздыхает наполовину раздраженно, наполовину облегченно и тормошит снова, добиваясь сонного стона и слабой попытки стряхнуть руку. Нуктивромос зарывается лицом куда-то себе в сгиб локтя и снова засыпает. — Ловко ты это придумала, конечно, — ворчит Алекситис негромко и вздыхает снова. Она несколько мгновений смотрит на руки, оценивая себя и свои подошедшие к концу силы, а потом все же решается: осторожно подхватывает неожиданно тяжелую Нуктивромос, прижимая ее к груди крепче. Та только податливо льнет ближе и тычется носом в шею, выдыхая сонное «Лекси», от которого моментально идут мелкие мурашки по всему телу. Алекситис вымученно стонет, глядя на закрытую дверь, и мысленно выругивается, после чего осторожно, чтобы не уронить Нуктивромос старается подцепить выпирающий край ногой, потянуть на себя и тем самым отворить, но едва не падает из-за слабости и упирается поясницей в ограждение, сдирая кожу на ней. Нуктивромос не просыпается, все так же сладко посапывает в шею, поэтому Алекситис только облегченно выдыхает и несколько секунд медлит, набираясь сил, чтобы начать все заново. И на этот раз вполне удачно (если не учитывать, едва не упавшей Нуктивромос). До спальни они доходят уже спокойно, и кровать, куда Алекситис бережно опускает Нуктивромос, кажется величайшим даром от Гамос. Правда, отпустить Нуктивромос и уйти собирать вещи Алекситис не смогла. Она замирает, жадно рассматривая чуть опухшее лицо, поправляет выбившиеся из прически пряди и старается подавить тоскливый ком в груди и отзвуки ссоры в голове. А потом Нуктивромос открывает слезящиеся глаза и обвивает ее шею руками, притягивает к себе. — Постой, — шепчет практически одними губами. Алекситис все-таки пробует освободиться от нетвердой хватки, уйти от обжигающих прикосновений, но слабое «Лекси» ломает ее, и она, зажмурившись, прячется где-то рядом с ухом в волосах. — Не уходи, — снова просит Нуктивромос и обвивает плечи и спину руками, прижимая к себе, — прости меня. С ее губ срывается что-то похожее на всхлип, и Алекситис обнимает ее в ответ, стискивая в объятьях так крепко, как только может. — Я… я такая… — бормочет Нуктивромос, прерываясь из-за тихих, но полных боли всхлипов, — о Гамос… мне так жаль. Ты не заслужила все это… прости, Лекси… моя Лекси. Не уходи… ты… т-только не… не оставляй меня… побудь еще немного… еще чуть-чуть… пожалуйста… Лекси… Лекси, — всхлипы резко переходят в беззвучные рыдания, и Нуктивромос, несмотря на крепкость объятий, начинает крупно дрожать, словно ее сводит судорогами после атаки магией. Алекситис сглатывает, стараясь разжать болезненный спазм в горле и часто моргает, прогоняя жжение в глазах. Она не находит в себе сил ответить и только прижимает к себе еще ближе, еще теснее, хотя мгновение назад казалось, что это невозможно. Хитон на ее плече мокрый и неприятно липнет к коже, жжет ее горячей солью. — Скажешь что-нибудь? — хрипло спрашивает Нуктивромос через какое-то время и, получив немного нервное отрицательное покачивание головой из стороны в сторону, прерывающимся шепотом продолжает, — хорошо, хорошо… ладно… ладно, ты только… ты только не оставляй меня, хотя бы до утра. Алекситис потирается о ее макушку лицом, гладит по спине и позволяет тихому «не оставлю» сорваться с губ. Нуктивромос засыпает почти моментально после ее робкого обещания.

***

Она просыпается от ужасной жары и тут же подрывается с кровати. Вокруг бушует огонь. Дым наполняет дом, и Алекситис закашливается, прикрывая нос и рот ладонью. Она бежит к выходу, но та оказывается запертой. Пламя облизывает все: стены, пол, стол, кровать. Непонятно, сколько Алекситис спала, раз откинутая в угол свеча смогла распалиться настолько. Алекситис колотит рукой по двери, чувствуя как холодеют руки. Сердце стучится с такой силой, что удары различить не получается, грудь нещадно печет. «Я же была с Оси, — мелькает отчаянная мысль, — неужели сон?». Огонь подбирается все ближе, и, кажется, даже потолок подозрительно трещит, охваченный жаром. Алекситис жмется спиной к двери, зажмуривается и внезапно слышит крик. — Нафи? — зовет сквозь оглушающий шум огня. Ответ не раздается, и Алекситис снова стучит кулаками в дверь, всеми силами стараясь выбить ее, вырваться из охваченного пламенем помещения. Когда уже кажется, будто все кончено и в глазах темнеет от страха, она резко падает на улицу, ударяясь о ступеньки всем телом. Уши закладывает чужими криками, а потом ее грубо хватают за ногу и куда-то тянут. Алекситис вырывает меч из ножен, рубит им удерживающее запястье и моментально вскакивает. Оглядывает разрушенную деревню: горящие соломенные и глиняные дома, дерущихся то тут, то там огров с дроу. Перехватывает покрепче меч и… — Предатель! Чем ты думала?! Алекситис вжимает голову в плечи и зажмуривается. — Беги! — разносится совсем рядом. И она срывается с места, бежит так быстро, как того только позволяют ноги, оставляя позади деревню и предсмертные крики, пока не врезается в кого-то. — Ты трус, Алекс, — произносит Эфколия, глядя на нее с отвращением и отряхивает одежду в тех местах, где она коснулась его. — Дай пройти. Алекситис цепляется за его руку так крепко, что от ее ногтей появляются глубокие царапины. — Я не пущу тебя туда, — шипит сквозь зубы и тянет на себя изо всех сил. Эфколия разворачивается к ней лицом, и она растерянно разжимает судорожно сжатые пальцы. Перед ней стоит не Эфколия, а Нуктивромос. — Оси? — непонимающе выдыхает она и неосознанно делает шаг вперед. — Чего тебе? — спрашивает та грубо. — Что тебе нужно? — Чего ты хочешь, Алекс? — вторит Нафи за спиной. Алекситис зажмуривается и начинает сбивчиво бормотать: «Это сон, это сон, это сон». Яркие образы битвы превращаются сначала в тени и затем во тьму. Она открывает глаза, одновременно с этим, делая глубокий жадный вдох, будто прежде не могла дышать вовсе. Сердце продолжает бешено колотиться в груди, но связь с реальностью постепенно восстанавливается. Чувствуется жар от Нуктивромос, лежащей на плече, ее дыхание, опаляющее нежную кожу шеи, волосы, щекочущие лицо. Чувствуется холод в онемевших руках и замерзших ногах, касающихся пола. И чувствуется облегчение от понимания: Нуктивромос рядом. Правда, Алекситис все же осторожно сдвигает ее в сторону, освобождая плечо от приятной тяжести, разминает затекшие мышцы, поднимается с кровати и уходит к себе в спальню, чтобы взять свое одеяло. Нуктивромос, на удивление, не спит, когда она возвращается, хотя и выглядит так, будто вот-вот заснет. Ее глаза полностью не открываются, а на лице — непонимание и растерянность. Алекситис садится рядом с ней, нерешительно проводит по плечу и спрашивает: — Почему не спишь? — она бережно набрасывает на нее одеяло. — Стало холодно, — после этих слов следует широкий зевок, а потом Нуктивромос садится и податливо прижимается к плечу, прикрывая глаза, — уже утро? — Рассвет, — Алекситис заторможенно обнимает ее одной рукой, — поспи еще. Нуктивромос отрицательно мычит, но и вставать не спешит. Она быстро засыпает вновь, и Алекситис какое-то время сидит, слушая ее ровное тихое дыхание и поглаживая по тонкой спине поверх одеяла. Спокойно, даже не верится, что последние сутки были невыносимыми, полными боли и страхов, кажется, все хорошо и не было никакой ссоры, словно кошмар, все осталось где-то в сумраке ночи. После густого, похожего на смолу, отчаяния Алекситис неожиданно для себя почувствовала прилив спокойствия и тягучей сладкой нежности. Она внезапно вспомнила, почему решилась вызвать Нуктивромос на Сагинев, почему не испугалась осуждения толпы. Знать, что с ней все в порядке, она смеется, дышит, живет — уже настоящее счастье. Ловить тихое дыхание в тишине рассветного часа — уже настоящее счастье. Если бы в эту минуту Нафи вновь спросила, чего Алекситис хочет, ответ был бы очень прост: знать, что Нуктивромос живет. Это жалкое слепое помешательство, но это обнаженная правда. Вспоминается легенда о простом смертном, который пришел к Гамос. Он переплыл моря, преодолел лабиринт опасных скал, чтобы лишь увидеть богиню, хотя бы на несколько секунд почувствовать себя в центре ее внимания, а когда Гамос спросила его, что он готов сделать ради поцелуя с ней, ответил уверенно: «Умереть». И слово свое сдержал, сбросившись со скалы после мимолетного прикосновения губ к щеке. Алекситис чуть крепче прижимает к себе Нуктивромос, делает глубокий вдох, наполняя легкие ее запахом, и осторожно укладывает на кровать, после чего укрывает получше теплым одеялом и уходит. Все по привычному порядку: пробежка, разминка, тренировка, домой. (даже если дома ее ждет упаковка вещей и прощание с Нуктивромос)

***

Алекситис непонимающе хмурится, оглядывая ряды учеников. Значительно поредевшие ряды. Она вздыхает, мысленно обращаясь за помощью к Гамос, и задает повисший в воздухе вопрос: — Куда все делись? Сначала никто не отвечает, но потом по рядам проходится шепоток, и внезапно кто-то выталкивает вперед Плутоса. Он рассерженно фыркает, но, сталкиваясь с твердым и прямым взглядом Алекситис, теряет запал и неуверенно опускает взгляд в землю. — Плутос? — впервые за все тренировки Алекситис позволяет своему голосу звучать, не холодно, а мягко, практически ласково. И неожиданно это оказывает свой эффект. Плутос становится разбитым, расстроенным. От вида его чуть задрожавших губ внутри что-то тоскливо сжимается. — Они… то есть не они, а их семьи… хотя может и они тоже… выступают против вашего наставничества, учитель… — говорит Плутос. — А вы.? — А мы считаем, это глупо! — вспыхивает Плутос. Алекситис приходится подавить улыбку и напомнить ему о контроле эмоций. Правда, это не мешает ему разразиться целой тирадой и произнести настоящую речь о том, что все вокруг глупцы и ничего не понимают, несколько раз его пытается оборвать Геннадиос, но это ни к чему не приводит, поэтому он заканчивает, задыхаясь от эмоций: — Пусть думают, что хотят! Вы лучший воин и учитель, я буду заниматься только с вами! И все они тоже! Алекситис вздыхает, приподнимая уголок губ. — Я ценю вашу верность, — тихо говорит она, — но вы должны сохранять спокойствие и быть верными, в первую очередь, королю и Гамос, а не… — Тому, кто хотел бросить меня в яму и той, кто равнодушен ко всем нам? — Плутос! — Геннадиос с паникой в глазах, хватает его за плечо и грубым движением задвигает мага себе за спину. — Простите, он не… он не думает, что говорит. — Если не начнет, сядет в яму уже с моей помощью, — строго произносит Алекситис и окидывает каждого холодным взглядом, — занимаемся сегодня, как обычно, пока меня не снимут с должности, я ваш наставник. Передайте остальным, что этот день я… забуду, но, если пропуски продолжатся, исключу из отряда. Все понятно? Ученики нестройным хором соглашаются и расходятся по парам отрабатывать слаженность движений. Алекситис же наблюдает за ними растерянно, погрузившись в свои мысли. После Сагинева она редко сталкивалась с осуждением и открытой неприязнью, если не считать разговора с Нафи, косых взглядов и того случая в затопленном районе, но это никогда не переходило в открытое противостояние, она оставалась значимой единицей в городе за заслуги в боях и походах. Все отнеслись к ее браку с Нуктивромос, как к прихоти представителей знати. Несмотря на то, что сами совсем недавно возводили настоящий культ Нуктивромос. Они бы хотели ее казнить по всем законам Гамос. Раздеть до гола. Обрезать волосы. Связать руки за спиной. Привязать к ноге тяжелый камень. Сбросить на дно реки. И разбить кровавый хрусталь на мелкие кусочки, чтобы никто не мог даже думать о погубленной душе, обратиться к ней тихой песней скорби и тоски. От ярких образов перед глазами, смешанных со старыми воспоминаниями Алекситис становится дурно, и она усилием воли прогоняет их, стараясь сосредоточиться на учениках. Пересчитать их. Проследить за магией Плутоса. Оценить ловкость маневров и слаженность команд. Все что угодно лишь бы выкинуть из головы оживленные крики толпы, плач матери и жар от крохотного, но кажущегося таким большим и сильным тела сестры, к груди которой Алекситис прижималась лицом, чтобы не видеть и не слышать казнь. Она смутно помнит, как Нафи закрывала ей уши ладонями и иногда, стараясь отвлечь о чем-то говорила. И несмотря на гул толпы, попытки сестры закрыть все собой, звук погружения тела в воду и последний вскрик Алекситис все же услышала, запомнила, наверное, навсегда. Реальность врывается стремительно, Алекситис отточенным движением, перехватывает выпад ученика, увлекшегося схваткой и от того, упустившего, что его противник уже скрылся за барьером. — Не позволяйте уводить себя слишком близко к магам, — говорит негромко, — правилами запрещено использовать военную магию, но… случаи бывают разными, не забывайте о безопасности. Она убирает меч в ножны и замечает боковым зрением, что все перестали заниматься и смотрят на нее с любопытством. — А что бывает? — Плутос обнимает со спины за плечи Геннадиоса, от чего тот недовольно морщится. — Захотелось разговоров, м? — с беззлобной усмешкой тянет Алекситис. — Ладно, раз уж я сегодняшний день не помню, давайте, расскажу вам пару баек, — и она садится на землю. Ученики тут же садятся рядом, образуя неровный круг. Алекситис осматривает каждого, не торопясь начинать говорить, и думает о том, что, если ее всегда будут так жадно слушать, она готова пойти даже в сказочники.

***

Она совсем не удивляется, когда после занятия за ней приходит слуга короля и просит пройти с ним. «Ожидаемо», — думает, мысленно приготавливаясь к еще одному выговору. В этот раз ей совсем не страшно. Чтобы ни сказал король, ее поступок правильный с точки зрения законов богов, а это выше мнения простых дроу. Даже если короля сложно назвать простым. — Его величество сердится? — прерывает молчание Алекситис, стараясь не отставать от быстрого шага слуги. — Вам все скажут, Алекситис из рода Ма… — Можно без этого, — морщится та, — имени достаточно, уверяю. Слуга понимающе кивает, но на вопрос так и не отвечает, поэтому доходят они до замка в полной тишине, но, судя по тому что король встречает ее не где-то в залах дворца, а в саду, он вполне в хорошем расположении духа, хотя и выглядит слишком серьезным, подрезая лишние ветви кустов. Алекситис стоит рядом с ним безмолвно, только наблюдает за ловкими движениями крючковатых пальцев. Это невольно отсылает ее в прошлое, когда она была телохранителем и так же стояла, подобно тени, за спиной Ли беззвучная и внимательная. Кусты роз постепенно обрамляются в аккуратные круги, хотя количество красных кровавых бутонов значительно уменьшается. Цветы медленно опадают к ногам под равнодушным взглядом, сраженные острыми ножницами в руках. — Знаешь, зачем срезают бутоны, Алекс? — спрашивает спокойно король. — Нет, ваше величество. К ногам падает еще одна роза, и на нее опускается грубая тяжелая нога, растаптывая красоту. Впрочем, король этого даже не замечает. — Они красивые, но забирают слишком много сил и ресурсов у куста. Как вампиры из своих жертв. Поэтому, садовник, если хочет пышный куст, срезает цветы. Алекситис издает понимающий звук, но ничего не отвечает, ожидая ответа на немой вопрос: зачем она здесь? — Ты, наверное, задаешься вопросом: зачем ты здесь, верно? И уж явно не ради разговора о розах, — король отрезает последний бутон, бросает его на землю и жестом зовет пойти следом по тропкам густого сада. — Что произошло на балу? Алекситис поджимает губы, уводя взгляд в сторону. Она отвечает не сразу, стараясь правильно подобрать слова. Король неправильно поймет грубость в сторону друга детства. — Мы немного повздорили с Зисавросом, ничего ужасного, ваше величество. — Ты хотела напасть на него. — Я… э-э-э… — Ты мой друг, Алекс, — король останавливается и смотрит на нее долгим внимательным взглядом, — я не хочу видеть в тебе врага. Не после того как ты спасала жизнь моей дочери и защищала наши земли, но пока… — Он оскорбил мою жену. Я лишь вступилась за нее, по закону Гамос мне стоило бросить ему вызов, — отвечает Алекситис резко. — По закону Гамос ее стоило бы казнить. — Ее хрусталь чист. — Пока чист. Такие не меняются. Рано или поздно Нуктивромос все равно сбежит к чужим. Так было с твоей матерью, разве нет? Их невозможно исправить. Зисаврос лишь сказал ей, что заметил ее взгляд на эльфийке. Но это ладно. Ваши дела. Ты на опозорила нашу богиню распрями на празднике, что скажешь? Алекситис ничего не отвечает, лишь фыркает едва слышно и продолжает неспешную прогулку. Она мысленно просит себя успокоиться и не наговорить глупостей, не дерзить, сдержать закипающую злость стиснутыми зубами и кулаками. — Ты знала, что после Сагинева число учеников сократилось? Некоторые ушли, а некоторых забрали семьи из отряда, когда узнали, кто будет наставником. Я постарался убедить всех, что ты достойна уважения и почета. А ты так легко рушишь мои усилия, Алекс. Это даже обидно, — и король вздыхает, как будто действительно расстроенно. — Ваше величество… — После твоей выходки поднялся небольшой бунт. Родители выступают против тебя. Говорят, что жена изменницы; та, кто не может сдержать влечение жены к чужакам, — плохой пример ученикам, чему ты их научишь? Даже не знаю, что с ними делать, — король разводит руками и легко пожимает плечами. — У Оси нет никакого влечения к эльфам, ваше величество. Она моя жена и принадлежит мне или ей нужно убивать всех иностранцев, чтобы оправдаться? — Алекситис прикусывает язык и низко опускает голову, проклиная свою вспыльчивость. — Если она принадлежит тебе, почему вы почти весь праздник были порознь? Почему ты не ночевала дома две ночи? Тебя видели в храме Гамос, а потом в старом доме. Почему, наконец, Нуктивромос не дала себя защитить, как положено по закону Гамос? «И правда, у короля везде уши и глаза», — думает с ужасом Алекситис, но ее страх никак не выражается на лице, она выглядит все такой же спокойной и безучастной. — Чего вы хотите, ваше величество? — Я хочу, Алекс, чтобы ты и твоя жена не волновали народ, чтобы юные воины не сбегали с тренировок, а праздник проходил без попыток убить друг друга лучшими людьми города. — Что мне сделать? — Принести извинения Зисавросу для начала. — Нет. — Тогда мне придется снять тебя с должности. — Но ваше величество, — Алекситис едва не вскрикивает и даже смотрит в глаза, но тут же опускает голову, сжимая кулаки крепче. — Зисаврос влиятелен, Алекс. Он может исправить твою репутацию, так что поумерь гордость и извинись. — За что? — практически одними губами спрашивает она. — Даю тебе два дня, если Зисаврос не скажет, что вы примирились, я буду вынужден снять тебя с наставничества, — он молчит несколько секунд, а потом говорит уже теплее, — я бы рад помочь тебе, но… недовольство дроу растет, и унять его может только Зисаврос, поэтому вам стоит примириться. Алекситис кивает, мысленно задаваясь вопросом: в какой момент власти над народом стало больше у кузнецов и купцов, чем у королей? Она с тоской вздыхает и, когда ей позволяют уйти, уходит, уныло ссутулившись.

***

Нуктивромос встречает ее, немного бледнея и беспощадно кусая свои губы. Ее хрупкие руки мелко дрожат. Всегда гордо выпрямленная спина теперь чуть сгорблена, будто в попытке стать меньше, незаметнее. Красивые глаза опущены в пол. Весь ее вид несчастный, побитый, сломленный, и от этого Алекситис становится больно. Они стоят в коридоре дома напротив друг друга в тишине. «Так глупо», — думает Алекситис с усталостью, но не находит в себе сил, чтобы развернуться и уйти, либо заговорить. Нуктивромос же выглядит слишком напуганной и нерешительной для того, кто возьмет ситуацию под контроль. Она на мгновение поднимает взгляд, но тут же опускает его в пол. Алекситис вздыхает, вспоминая ночь и обжигающие объятья. Несмотря на боль, ей хотелось бы вернуться в тот момент, а не находиться в состоянии тоски и страха сейчас. — Я… — Ты голодна? — перебивает ее Нуктивромос. — Хотя, конечно, ты голодная, опять не завтракала, вернулась почти ночью, пойду соберу на стол. И она быстро уходит на кухню, не давая времени ответить. Алекситис лишь вздыхает, стараясь подавить вспышку тошноты от упоминания еды. Снова накатывают волной равнодушие и сильная усталость. Алекситис проходит к себе в спальню и поднимает с кровати дневник, рассеянно поглаживая его края подушечками пальцев, и тихо вздыхает, с тоской осматривая комнату. От одной мысли о том, что нужно начинать собирать вещи в груди спирает. Она открывает дневник на последней странице и недоуменно хмурится. Бумага в некоторых местах волнистая, словно на нее что-то пролили, слова немного размазались, хотя карандаш не должен повреждаться даже от влаги. «Я… я такая…- внезапно вспоминаются слова Нуктивромос, перемешанные с ее всхлипами, — о Гамос… мне так жаль». Алекситис прикрывает глаза и роняет ослабевшие в одно мгновение руки. Она думала, будет переживать из-за разговора с королем, будет волноваться из-за встречи с Нуктивромос, но в реальности в ней нет ни одной эмоции, только глухая пустота, которую изредка наполняют вспышки воспоминаний. Случайных. То слова Нафи, то Нуктивромос, то короля, то ее собственных, то Зисавроса, все события за последние несколько дней так или иначе прокручиваются. И сейчас, сидя с закрытыми глазами в слабо освещенной свечами комнате, она вспоминает спор в день Сагинева, когда нужно было заплести брачную косичку, а Нуктивромос сделала это с явной неохотой. Алекситис восстанавливает в памяти ощущение тонких пальцев в волосах, погружается в них. Вспоминает и ночь, когда Нуктивромос предложила лечь с ней, чтобы сон был спокойнее. Теплая, ласковая Нуктивромос. Заботливая, нежная Нуктивромос. Она во всех воспоминаниях только такая, хотя и кажется холодной. Образы перед глазами становятся яркими и живыми, будто наяву шею обжигают нежные касания и будто наяву она слышит мягкое: «Лекси». А потом по телу проходится сильная судорога, и Алекситис испуганно поднимается (когда только прилечь успела?), вырываясь из дремы. Глаза держать открытыми удается с трудом, поэтому ей приходится пройти к ванной, набрать полные ладони ледяной воды и намочить лицо. Несколько секунд тратятся на борьбу с собой и нежеланием мыться, но собственный запах пота, засохшая грязь на руках решают все за нее, поэтому Алекситис сначала берет одежду и мягкое полотенце, потом принимает быструю ванну и только после этого бредет к Нуктивромос на кухню. На столе уже стоит блюдо с несколькими вареными яйцами, кусочки сыра, сливочное масло, хлеб и кружки с чаем. Нуктивромос сидит на стуле безмоовно, даже не двигается. Ее взгляд направлен в стол, а руки расслабленно сложены на коленях. Алекситис осторожно садится на соседний стул, но ничего не берет. — Я наговорила тебе всякой чуши, — тихо произносит Нуктивромос. — Когда ты… когда я не дала тебе бросить вызов, это не было отвержением тебя, нет, это было как бы попыткой защитить тебя. Ты лучший воин, но Зисаврос он… что если бы он причинил тебе вред? Из-за меня. Я не заслуживаю твоей защиты, Алекситис, ты и без того даешь мне так много. Я… ты даже представить себе не можешь, как я благодарна тебе. За все. Алекситис касается косички с нитью, мнет ее в пальцах, сосредотачиваясь на ощущениях на подушечках пальцев, на том как волосинки перекатываются, щекочут кожу. Это помогает отвлечься от усиливающейся тошноты и жара в груди. — Скажи что-нибудь, — просит Нуктивромос дрожащим голосом. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — Алекситис заглядывает ей в глаза. — Я могу… дай только время собрать вещи. — Нет, не уходи, — Нуктивромос испуганно хватается за ее руки, сложенные на столе. — Не хочу быть одна. Не понимаю, зачем Гамос нас связала… это странно все, неправильно… но я не могу быть одна. — Ты… ты считаешь наш брак ошибкой? — на мгновение в глазах Алекситис темнеет, и она с силой прикусывает губу, прогоняя страх, затмевающий разум. Ответ раздается не сразу, но от него внутри что-то обрывается, а к глазам подкатывают жгучие злые слезы: — Это юношеская заносчивость и наивность. — Как ты можешь такое говорить? — и это могло быть криком, но звучит скорее как шипение рассерженной кошки. Алекситис вынимает руки из ее пальцев. — Это твоя жизнь, Нуктивромос! — И твоя тоже! — вскрикивает та. — Ты могла быть счастлива, понимаешь? Связаться с тем, кто смог бы подарить тебе покой и любовь! А ты выбрала героизм! — Но я хотела этого! — Алекситис обнимает себя за плечи, стараясь сдержать крупную дрожь. — Мне не нужен никто другой… мне ты нужна, понимаешь? Ты не любишь меня, — от произнесенной правды все внутри сжимается, и дрожь усиливается, — но я и не просила любви. Я лишь хочу, чтобы ты была жива и счастлива, если… если для твоего счастья тебе нужно… я все сделаю, только не говори, что наша связь — ошибка, — Алекситис сжимает крепко губы и зажмуривается, покачиваясь назад-вперед, — я так сильно люблю тебя. Нуктивромос опускается обратно на стул, словно лишенная сил, закрывает лицо руками и так замирает, лишь изредка она вздрагивает, но ничего не произносит. — Я мечтала о тебе еще до набега огров, — негромко продолжает Алекситис, — но ты казалась такой далекой, нереальной, а потом, когда ты пришла после побега, так обрадовалась, что ты хочешь именно моей защиты, понадеялась стать тебе кем-то важным, близким. Если бы я знала, что буду противн… Нуктивромос моментально хватается за ее руки снова, впивается в них цепкими пальцами и вглядывается в глаза, словно в попытке найти какие-то ответы на свои же вопросы. — И ты стала, — говорит она твердо, хотя дыхание ее сбивается, — ты никогда, слышишь меня? никогда не была и не будешь противной для меня. Ты прекрасная! Алекситис отводит взгляд в сторону, разрываясь между смущением и недоверием. — Оси… — выдыхает сдавленно. — Я говорю правду! Ты невероятная, — Нуктивромос тянется к ней и касается подбородка пальцем, заставляя повернуться к ней лицом. — Я всегда тобой восхищалась… хотя часто я не понимаю тебя… совсем… У Алекситис от ее ласки кружится голова. Она закрывает глаза и нервно сглатывает от понимания, что может чуть-чуть податься вперед и тогда поцелуя избежать не получится. Внезапно реальность, приглушенная усталостью и тошнотой, наваливается на плечи и давит. Давит звуками ветра и пением ночных птиц за окном. Дыханием Нуктивромос, оседающим где-то на переносице и немного на щеках. Давит теплыми пальцами на лице, от которых по коже распространяется приятный жар. Волосами щекочущими шею и грудь. Всего становится так много, что Алекситис чувствует себя так, словно вот-вот задохнется либо отключится. — Лекси? — и полный чего-то теплого голос Нуктивромос тоже давит, ударяет по ушам, подобно волне, заглушая все другие звуки. — Посмотри на меня. Алекситис почти слепо повинуется и открывает глаза. Фиолетовые, глубокие, уставшие глаза Нуктивромос тоже давят. И, пожалуй, сильнее всего, потому что от них становится совсем уж невыносимо сохранять спокойствие. Алекситис тянется ближе, обнимает за плечи и тычется лицом в шею, позволяя себе минутную слабость. — Выпей отвар и будем спать, тебе нужно отдохнуть, — шепчет Нуктивромос, поглаживая ее по голове. Алекситис только кивает, вдыхая сладкий запах кожи и пота глубже.