Связанные

Утро встречает ее запахом какой-то выпечки и лезущими в лицо солнечными лучами. Алекситис хмурится и прячется от них, зарываясь носом в подушку. Сон впервые после многих лет бессонницы и кошмаров был крепким и сладким, поэтому Алекситис с удовольствием прижимает колени к груди, подкладывает ладони под голову и засыпает снова. Почти. Мешает легкое поглаживание по плечу. — Просыпайся, — раздается мягкий голос. Алекситис отрицательно мычит и крепче вжимается лицом в подушку. Кровать в нескольких сантиметрах от нее немного прогибается, а одеяло натягивается. — Вставай же, уже давно рассвело, — поглаживание становится более требовательным и напористым. И это действует подобно ведру холодной воды, которым ее будил отец. Алекситис подскакивает, чуть не ударяясь о нависающую над ней Нуктивромос, скидывает с себя одеяло, подхватывает с пола вчерашнюю одежду и мчится в ванную, где быстро умывается, чтобы освежить опухшее со сна лицо, потом возвращается в спальню за мечом, спотыкается о собственные ноги, задевает плечом дверь и сдавленно, сквозь зубы шипит. — Еще и не туда пришла! — ворчит шепотом, когда не находит в привычном месте меча, и разворачивается, чтобы выйти, но сталкивается лицом к лицу с Нуктивромос и замирает, смущенно опустив взгляд. — Что? — Без завтрака не пущу никуда, — твердо произносит Нуктивромос, и Алекситис замечает у нее в левой руке свои ножны. На мгновение ее удивляет контраст между ее женой вчера и ее женой сегодня: между встревоженностью и твердостью; но это удивление затмевается легким смущением, смешанным с возмущением. — Я опоздаю! — Ничего страшного, подождут. — Но… Нуктивромос поднимает одну бровь, и спор тут же прерывается. Алекситис остается повиноваться и уныло пойти следом на кухню, где со вчерашнего дня еще стоят яйца, хлеб и масло, но теперь к ним присоединился еще и небольшой круглый пирог. Такие продают на рынке, но их всегда быстро разбирают. Алекситис выдыхает: «ух ты», — округляет глаза, — и тут же хватает один кусок. Мягкий, теплый, будто только из печи, с нежной начинкой с рыбой, едва на падающей на стол. Алекситис вдыхает поглубже запах выпечки и запеченной рыбы и откусывает, блаженно прикрывая глаза. Пирог такой же, как тогда, когда ей удалось попробовать кусочек у самого пекаря в лавке: сочный, жирный с насыщенным вкусом рыбы. Приходится приложить чуть больше усилий, чтобы довольно не застонать. Впрочем, все и без того видно по ее лицу, если судить по тихому смеху Нуктивромос. — Как ты его достала? — проглотив кусок, спрашивает у нее Алекситис и уже не так голодно откусывает еще раз. — Глюкос покупал у меня мазь для матери от боли в коленях, а в благодарность принес пирог с утра, — пожимает плечами Нуктивромос. Она улыбается одними уголками губ и подталкивает пальцем тарелку с пирогом ближе к Алекситис. — Ешь. А потом наливает свой ароматный горячий чай и тоже ставит его рядом. В ее плавных, осторожных движениях мелькает какая-то эмоция, но Алекситис, поглощенная пирогом не замечает ее, только благодарит с набитым ртом и выпивает чай практически одним глотком. Она с наслаждением потягивается, радуясь теплу сытости, и расслабленно облокачивается спиной на стену. Нуктивромос смотрит на нее нечитаемым взглядом, от которого к щекам стремительно поднимается жар. «Я так люблю тебя» всплывает в голове неожиданно. Алекситис моментально отводит взгляд, поднимается с места, все также не смотря на Нуктивромос, протягивает к ней руку. Пальцы обжигает ласковое тепло чужой хрупкой ладони, и Алекситис крупно вздрагивает, удивленно глядя на то, как трепетно пальцы Нуктивромос лежат поверх ее, словно вот-вот они начнут танцевать. — Я, э-э-э… меч? — произносит с нервной улыбкой. Нуктивромос тихо посмеивается и вкладывает в руку ножны, позволяя наконец сорваться с места на работу.

***

Погода не располагает к грусти и тоске. Солнце светит ярко-ярко, обжигает обнаженную кожу лучами. От него спастись получается только в тени мощных деревьев и в редких порывах легкого ветерка. Алекситис мимолетно наслаждается теплом, подставляя лицо приветливому нежно-голубому небу, а потом вспоминает, с чего хотела начать тренировку, и хорошее настроение моментально пропадает. — У меня для вас плохие новости, — начинает хрипло, откашливается и только потом продолжает. — Завтра у вас сменится наставник. К сожалению, меня снимают с должности. Но вы всегда можете обратиться ко мне за советом или помощью. Повисает тишина. Даже Плутос, несмотря на явное желание что-нибудь выкрикнуть, молчит, только крепко сжимает губы. — И мы ничего не можем сделать? — робко интересуется Геннадиос. Его голос настолько грустный, что Алекситис невольно чувствует желание утешить его. Их. Все ученики выглядят поникшими. У некоторых даже застывают слезы в глазах. И никто из них не находит в себе силы оторвать взгляд от земли. — Мне жаль, — негромко произносит Алекситис и дарит им легкую улыбку уголками губ. — Тогда… — задыхаясь, заговаривает решительно Плутос, — тогда я не хочу быть воином! Я уйду! Если для них важно кто с кем связывается, к потамидам их! — Лу! — шипит на него Геннадиос. Тот на мгновение тушуется, но тут же вновь вспыхивает возмущением. — Что?! Я не прав разве?! Сначала ты жертвуешь жизнью ради них всех, а потом тебя… — ЛУ! — Геннадиос сжимает его плечо, и на этот раз Плутос замолкает, только раздраженно щелкает суставами пальцев. — Проблема воинов в том, что мы нужны только, как защита, Плутос. Когда нужно биться с кем-то вас осыпают почестями, в мирное время… вы обычные дроу и важно помнить о законах и правилах народа. Держаться, — говорит Алекситис со вздохом. — У нас много хороших воинов, которые смогут вас обучить, не брезгуйте знаниями, ладно? А пока давайте заниматься! Она прослеживает за тем, как все расходятся, дает задание, а сама привычно погружается в пристальное наблюдение, перебиваемое собственными мыслями. Решение практически добровольно уйти с наставничества было принято без особых раздумий. Одна только мысль об извинениях перед Зисавросом, признании своей вины перед ним вызывает такой протест, что было бы глупо надеяться сохранять внутренний покой и равновесие после стыдливого «прошу прощения». Алекситис всегда стремилась быть честной с собой и другими, потому не может себе позволить пойти против своих правил. С Нуктивромос она это не обсуждала, предчувствуя еще одну ссору с ней, на которую, признаться, не осталось никаких сил. Легкий ветер, ласкающий лицо, немного отвлекает от грустных размышлений, уводя внимание сначала на шелест листвы и ее переливы в лучах солнца, а потом на то, как развиваются волосы учеников, путаясь в потоках воздуха и от их отточенных движений. «Я хорошо их выучила», — думает с удовлетворением и не сдерживает немного грустной улыбки.

***

К королю ее пускают не сразу. Сначала досконально проверяют, с чем она пришла, заставляют сдать оружие, чем вызывают раздраженный вздох и мысленное: «Никогда никого не пугал мой меч, а теперь-то что!». Потом ее останавливает в коридоре непривычно тихая Ли. Она просит стражу оставить их одних, но никто из них никак не реагирует на просьбу принцессы, из-за чего та фыркает. — Серьезно? Вы что Алекситис не знаете? — проговаривает недовольно, но и эта ее фраза остается без внимания, так что она лишь закатывает глаза. — Я пройдусь с тобой до его величества. — Как пожелаете, ваше высочество, — с легкой улыбкой произносит Алекситис. Несколько шагов они делают в тишине, а потом Ли оглядывается на тени в лице стражников за их спинами и быстро проговаривает: — Не вздумай извиняться, я Зисавроса к потамидам отправлю, если он вздумает что-то сделать тебе, — впервые, на памяти Алекситис, голос ее бывшей подопечной звучит так твердо и уверенно, без присущей ей игривости. — И не думала, — с усмешкой отвечает Алекситис, на что получает довольный взгляд принцессы. Они доходят до дверей, за которыми скрывается занятый делами Лимена король, в тишине, прерываемой лишь шорохом шагов, а потом Ли осторожно берет ладонь Алекситис в свои, бросает грозный взгляд на тут же приблизившихся к ним стражников и, преданно заглядывая в глаза, произносит: — Ты и Нафи всегда можете мне доверять. Алекситис непонимающе хмурится. — Причем тут Нафи? — Вам пора заходить, Алекситис из рода Макринос, — прерывает ее один из сопровождающих. Ли кидает на него еще один уничижительный взгляд, коротко обнимает ее, окутывая запахом эльфийских духов, и быстро уходит, позволяя войти к своему отцу только после очередного предупреждения стражи. Король находится за картой Лимена, в окружении книг. Он не сразу отрывается от разглядывания столицы, окруженной густым лесом, в котором затерялись еще несколько городов дроу, и буйной рекой города, что-то помечает карандашом и только после этого говорит: — Здравствуй, Алекс, а я вот вспоминал тебя… смотрю, сколько городов ты защитила, помнишь сколько? — Пять, ваше величество, — отвечает, не задумываясь Алекситис, — но защитила не я, а наши воины вместе со мной. — Да, да, да… один только ограм отдали, да? Алекситис кивает. В тот день они попали в ловушку. Огры объединились с оборотнями и окружили их со всех сторон. Погибло огромное количество дроу. Как воинов с магами, так и простых жителей атакуемого города (их перебили почти всех, за исключением тех, кого оборотни выбрали себе в качестве платы и тех, кого удалось вырвать из кольца врагов). Город был небольшим, у скал, по другую сторону леса, самый дальний от Лимена, но самый защищенный из-за скал, воды и леса вокруг. Никто не думал, что огры решат напасть именно на него. — Неплохая картина вырисовывается, да? Пять к одному. Из всех сражений ты выходила целой и невредимой… прямо-таки любимица богов… вон даже Гамос не дала казнить твою жену, любопытно, — король складывает руки на столе, наблюдая за растерянной Алекситис. — Ладно, ты не за этим пришла, верно? Что ты хочешь? — Я… — она обрывается, ощутив резко весь гнет того, что именно она собирается сделать. Вся ее жизнь прошла с мечом в руках, в службе Гамос, а что будет теперь? — Я не стану извиняться. Я поступила по законам Гамос. — Сдавай оружие, — чеканит король. — Ты не воин, Алекситис. Воин бьется за свой народ, а не за изменников. — Хрусталь чист, — упрямо бормочет Алекситис, опуская голову. — Еще и гости в Лимене. В прошлый раз, едва они покинули город, потемнел и хрусталь. Ладно, это не так важно. Ты сделала свой выбор. Иди. — Ваше вели… — Иди. Алекситис понуро уходит все также в сопровождении стражников. Становится пусто и одиноко, но как бы она не вдумывалась в свои чувства, найти в них сожаление у нее не получается.

***

«Нужно поговорить об этом с Оси», — повторяет про себя Алекситис, пока подходит к дому, но понимание того, что, вероятнее всего, принятое самостоятельно решение вызовет еще одну ссору, заставляет замедлить шаг и отдалить момент возвращения. «Что я веду себя как… как не знаю кто!», — думает, делая глубокий вдох, и решительно шагает вперед из тени деревьев, но воздух тут же резко вылетает из легких из-за неожиданных крепких объятий со спины. Ее стискивают за талию так крепко, что ей становится трудно дышать. Руки, обнимающие за талию, гораздо меньше, чем у нее, и выглядят совсем тонкими. В спину утыкается лицо, и Алекситис чувствует, как хитон в том районе начинает намокать. Раздаются тихие, сдавленные всхлипы, и они вынуждают применить чуть больше силы, чтобы вырваться и развернуться. — Ох, Плутос, — выдыхает она пораженно и тут же притягивает его к себе. Всхлипы перерастают в по-детски громкий плач. Алекситис растерянно поглаживает его по спине ладонью, только в этот момент понимая, насколько он еще мал. Совсем малыш, едва достающий ей до ключиц макушкой, тонкий, как тростинка, худощавый, угловатый подросток. Плутос плачет недолго, но громко и задыхаясь от своих же всхлипов. Он жмется близко-близко, обнимает крепко, со всей силы и кажется таким несчастным, обиженным, что Алекситис даже удивляется, как это магия огня не вспыхнула, случайно подпалив ее. Невольно она чувствует гордость за самообладание Плутоса и обнимает его чуть крепче, пока он сам не отстраняется, вытирая мокрое от слез и соплей лицо локтем, чем только размазывает их еще сильнее. — Что такое? — мягко спрашивает у него Алекситис, едва заметно сочувственно заламывая брови. — Ненавижу их всех! — обиженно произносит Плутос и тут же упирается лбом в плечо. — Почему вас прогоняют? Это нечестно! — Ох, Плутос, — Алекситис вздыхает и снова ласково проводит ему по спине в попытке немного успокоить, — все хорошо… — Нет! Ничего не хорошо! Вы уйдете, а я? К-как же я?! Они все боятся меня! А-а, — заикается он, — этот новый учитель… е-если я с-снова сорвусь? Я не хочу других учителей! Мне вы нужна! — Хэй, — тихо зовет Алекситис, словно пытаясь вырвать его из своих страхов и мыслей нежностью, — я никуда не денусь, Плутос, ты всегда, всегда можешь прийти ко мне, понимаешь? Ты мой ученик, даже если будешь получать знания у других тоже. Я не бросаю тебя, веришь? — Все равно я не хочу… может если мы все уйдем, его величество передумает? Алекситис качает головой с легкой улыбкой. — Вас лишь прогонят либо накажут. — Это нечестно! — Плутос дует губы и снова прижимается в крепкие объятья. Алекситис подавляет вздох и возобновляет поглаживания по спине круговыми движениями. Случайно она вспоминает себя в том возрасте. Правда, тогда ей некогда было бороться за справедливость, она пряталась от отца и какое-то время от Нафи, когда у той зажили побои после Сагинева; жила у реки возле кладбища на окраине Лимена, ловила рыбу, спала на земле, свернувшись в комок возле костра (это потом ей наставник в походе сказал, что земля вытягивает тепло, и нужно делать место для сна хотя бы из веток, а тогда приходилось постоянно мерзнуть по ночам и долго отогреваться днем, заново распалив потухший костер). Она даже не приходила на тренировки, сама отрабатывала приемы на берегу (хотя без наставника это было не только бесполезно, но еще и вредно, потому что тело привыкало двигаться неправильно). Ее нашел потом учитель, но не ругал, не заставлял вернуться домой, лишь сел рядом у костра и протянул рыбный пирог, испеченный супругой. Немного пригорелый, недостаточно соленый, сухой пирог казался тогда самой вкусной в жизни едой. И Алекситис съела его за два укуса, даже не смущаясь своего одичавшего вида. Учитель потом дал выпить немного разбавленного водой вина и долго сидел в полной тишине рядом, пока она сама не сказала, что лучше будет жить на улице, чем вернется к отцу, что Нафи не поймет ее и отправит домой, и слезно просила не выдавать семье, где она скрывается. А учитель в ответ лишь потрепал по волосам и позвал к себе. И Плутос напомнил ей себя потерянную, для всех чужую, отчаянную. — Все будет хорошо, — повторяет она ему мягко. Плуто сжимает талию в руках сильнее и тихо говорит: — Вы хорошая и Нуктивромос — тоже. Это они все неправы! Все! И что что она полюбила однажды эльфа? Какая разница кто кого любит! Да она даже уже очистилась, почему они так?! — он отстраняется и выглядит уже не таким побитым и несчастным, а разозлившимся. — А когда Зисаврос стал открыто оскорблять ее, почему вы должны извиниться перед ним?! Это несправедливо! — Откуда тебе это известно? — нахмурившись, спрашивает Алекситис. Плутос тут же замолкает, смутившись, и отводит в сторону взгляд, неловко почесывая шею. — Плутос! — Все говорят об этом! — он словно в защиту выставляет перед собой ладони и зажмуривается, пока тараторит. — Я был на празднике вместе с Ги. Мы веселились, играли во всякое, пили, ели. Развлекались. Потом нам стало интересно, как проходит королевский бал, поэтому я предложил потихоньку прокрасться в зал. Благодаря тренировкам у нас получилось стать слаженной командой, и мы легко пробрались внутрь благодаря магии. Конечно, если бы охрана не пила вино со всеми, у нас бы ничего не вышло, но… они были пьяны. Мы пришли в тот момент, когда вы ругались с Зисавросом, но потом нас вытянула за руку ее высочество. Охрана почти проснулась, нам могло здорово влететь, если бы не она. И что было дальше мы тоже от нее знаем. И ее высочество тоже считает, что это все несправедливо! — Вы что сделали?! — шипит Алекситис. — Прокрасться во дворец! Да вы… да как… о Гамос, — она касается лба ладонью и вздыхает, — не вздумай хоть кому-то еще рассказать это! И вообще больше так не делать, ясно? Плутос кратко кивает, еще раз порывисто и крепко обнимает, срывая тем самым мягкую улыбку и тихий выдох. Алекситис зарывается рукой ему в отросшие, но все еще короткие волосы, ласково поглаживая макушку в успокаивающем жесте. Она позволяет ему обнимать себя столько, сколько потребуется, а потом, когда Плутос отстраняется, спрашивает: — Все хорошо, да? — Да, — Плутос вытирает сопли рукой, шмыгает опухшим носом и мелко кивает, часто заморгав. — Пойду… пойду домой, что ли? — Иди, — Алекситис пускает смешок, и Плутос быстро уходит в сторону лесного района, оставляя после себя тихое чувство неловкости и легкой тревоги. Алекситис еще какое-то время смотрит ему вслед и задумывается о его словах. Она не знает, кто заменит ее на тренировках, но искренне надеется, что после нее не начнется открытая ненависть к Плутосу, что о нем позаботятся, несмотря на сложность его сил и вспыльчивость характера.

***

Запах трав и специй привычно обволакивает внутренности, согревая их ощущением дома и уюта. Нуктивромос тихо напевает своим чарующим нежным голосом народную песню об опасном плавании, корабле и беснующейся воде, норовившей поглотить смелых дроу, пока раскладывает пучки трав для чая в деревянные банки. Она иногда наклоняется к ним и глубоко вдыхает запах, прикрывая глаза, и тогда песня либо прерывается, либо превращается в бормотание. Стол на кухне завален сушеными травами, впрочем, среди них можно разглядеть аккуратные кучки растений. У одних с разноцветные веточки, у других листья крупные широкие, тогда как у третьих они совсем мелкие, напоминающие песчинки, облепившие мокрую веточку. И каждое растение пахучее настолько, что Алекситис чихает, вдохнув коктейль ароматов. Песня Нуктивромос обрывается на моменте, когда волны принимают в свои объятья сброшенного в воду пленника, а сама Нуктивромос немного неловко улыбается и отряхивает ладони от прилипших к ним кусочков трав. — Голодная? — спрашивает она, бегая по кухне глазами. — Я совсем забылась, нужно освободить стол! Сейчас, сейчас, сейчас я все быстро уберу, можешь пока принять ванну, привести себя в порядок, сейчас! Она выглядит встревоженной и напуганной, но Алекситис может думать только о ее пении. Нежном. Сладком. Тут же вспоминается первый раз, когда ей удалось услышать чарующий голос. Был вечер, постепенно переходящий в ночь. Стояло позднее тепло, и в воздухе витал дух осени: облетающая листва, сырость, грязь после дождей и дым костров. Солнце уже почти опустилось за горизонт, и начало заливать небо яркими кроваво-оранжевыми оттенками. Несколько птиц перекликались с противоположных веток, и их щебет удивительным образом сплетался со звонким тонким голосом. Каждое слово тогда простреливало грудь, подобно стреле, столь любимыми эльфами и ограми, сердце билось испуганно быстро. Голос будто бы вел не в храм Гамос, а к самой богине. Алекситис слепо пошла на него и, увидев Нуктивромос, замерла на входе, пораженная красотой. В тот момент стало понятно, почему многие в Лимене считали, что Нуктивромос — сама Гамос, облаченная во плоть и кровь. Фиолетовые глаза, черный смоляной волос, собранный в тугую прическу, плавные черты лица с пухлыми губами, темная, словно сама ночь, кожа, тонкая изящная фигура. Если бы не асимметрия глаз, ее можно было бы назвать идеальной. — Ты постоянно о чем-то думаешь, о чем? — внезапно прерывает поток воспоминаний Нуктивромос. Она уже убрала все травы и даже накрыла на стол, а сейчас заваривает отвар для спокойного сна, поэтому даже не смотрит на Алекситис, хотя всем видом показывает, что слушает ее. — Я… э-э-э, вспоминаю. Всякое, — Алекситис мнет косичку с нитью, пока неловко проходит к столу. — У меня плохо получается сдерживать это. Нуктивромос понимающе мычит. — Рассуждаешь о прошлом? — Вспоминаю. Я как бы возвращаюсь в тот момент. У тебя такого нет? Нуктивромос качает головой, поджимая губы. — Нет, но я тоже часто думала о прошлом… думала: хочу я что-то изменить или нет. — И как? Хотела бы? — с замирающим сердцем спрашивает Алекситис и поднимает взгляд в глаза, незаметно для себя расслабляясь от тепла в них. — Нет, я… каждое… каждый мой поступок был определен моей жизнью, я бы не смогла поступить иначе, нет смысла винить себя. — Ты бы хотела что-то изменить, да? — больше всего в этот момент Алекситис пугает мысль о том, что Нуктивромос желает вернуться в прошлое и не пойти к ней той ночью. — Говорю же, нет. Алекситис кивает, хотя понятно ей не становится. О чем думала больше всего Нуктивромос? О чем? О Лилиам? Блике ее золотых волос и задорном голосе. Это объясняет тоскливый взгляд Нуктивромос, направленный на нее. Может быть, Нуктивромос не хочет менять прошлое, потому что для нее важна эта запретная связь? Голова начинает слабо болеть от потока мыслей и растерянности. Алекситис потирает виски ладонями и едва не вздрагивает, когда перед ней ставят кружку с отваром от кошмаров. Она вздыхает, берет кружку в руки и практически залпом выпивает его, едва заметно морщась от травяного вкуса.

***

В постели сон упорно не идет. Алекситис долгое время рассматривает потолок, потом изучает темное окно, за которым покачиваются ветви деревьев, едва различимые в полной темноте. И думает. О Плутосе и своих учениках. О том, что не сказала о потери работы. О том, что не знает, как быть дальше. О Лилиам. О словах Нафи, тревожащих душу. И о Нуктивромос. Тяжелые от усталости веки жжет, голова ощущается тяжелой, но бессонница все равно оказывается сильнее желания провалиться в мрачные сны. «Вы связаны самой богиней. Она жива благодаря тебе, твои любовь и верность спасли ее», — звучит голос сестры в ушах. И Алекситис задумывается: «Гамос связала нас, но почему и зачем, если Оси не видела во мне ни защиты, ни любви? Я желала брака с ней, я хотела спасти ее от смерти, но она — нет. Так почему же богиня связала нас?». Она переворачивается на другой бок и настолько погружается в мысли, в попытки найти логику во всем, что даже не сразу понимает: ее глаза, несмотря на желание уснуть, открыты и направлены куда-то в дверь в спальню. Приходится сосредоточиться на том, чтобы держать их закрытыми, но они все равно упрямо открываются, стоит потоку мыслей увлечь ее за собой. «Ты только не оставляй меня», — будто наяву звучит тихий голос, и Алекситис вскакивает с места во внезапном приступе тревоги. Кажется, ей все-таки удалось немного задремать. Она садится и с силой трет лицо, задерживая ладони на щеках чуть дольше. Ночь теплая и тихая. Луна совсем крошечная и свет от нее не доходит до комнаты, поэтому кругом плотная тьма. В детстве Алекситис бы уже либо спряталась под одеяло, либо сбежала к Нафи, та точно наворчала бы на нее, но все равно сонно обняла и пробормотала тихо: «Спи, все в порядке». Алекситис будто наяву чувствует ее успокаивающие поглаживания, родное тепло. Становится тоскливо от желания вернуться в те далекие ночи хотя бы на мгновение. Получить покой. Жизнь стала слишком сложной и запутанной. Какое-то время Алекситис еще продолжает сидеть, всматриваясь во тьму комнаты пустым взглядом, а потом решает осторожно заглянуть к Нуктивромос. И сталкивается к ней в коридоре нос к носу. — Ты чего тут? — шепчет испуганно. — А ты? — Не могу уснуть, — Алекситис чуть прищуривается, стараясь в темноте рассмотреть лицо Нуктивромос, но увидеть удается только белки глаз и то с трудом. — И я… — выдыхает Нуктивромос и внезапно касается плеч ладонями, оглаживает их пальцами, словно прощупывая тело. — Вот ты где. Алекситис подается всем телом вперед навстречу прикосновениям, даже делает шаг вперед, чтобы столкнуться телами, прижаться, но проваливается в пустоту. Теплые руки исчезают, оставляя после себя только призрачное покалывание. — Оси? Алекситис слышит свой голос будто со стороны и ежится. Вокруг по-прежнему густая тьма, но теперь кажется будто в ней кто-то есть. И этот кто-то наблюдает за ней пристально, считывает каждое движение, выжидает малейшую ошибку. — Оси? — зовет Алекситис и оборачивается вокруг себя. — Где ты? Она слышит позади топот ног и неосознанно хватается за пояс, где должны быть ножны, но рука ничего не находит. А потом на нее налетают со спины и крепко обнимают. — Оси? — пробует еще раз. — Я не буду верным той, кому плевать! — вопреки ожиданиям звучит в ответ голос Плутоса. Алекситис старается вырваться из объятий, но у нее это не получается, наоборот они становятся все крепче и крепче, затрудняют дыхание. Она начинает задыхаться, но через пару мгновений приходит в себя, перехватывает ладони и меняется местами с таинственным гостем, прижимая его своим телом к кровати, только в этот момент осознав, что все это было сном. — Оси? — говорит удивленно, когда слабый свет звезд падает на дроу под ней, освещая плавные черты. — Вот это реакция, — со смешком произносит та в ответ. — Ох, прости, — Алекситис отпускает ее и садится рядом, — что ты тут делаешь? Нуктивромос следует ее примеру. Она отворачивает голову в сторону окна и потирает запястья. Звездный свет блестит в ее глазах, отражаясь от белков. — Не могла уснуть и услышала, как ты зовешь меня, пришла, увидела, что ты спишь сидя, хотела помочь лечь. — Я… сама не заметила, как уснула, — Алекситис неловко трет заднюю сторону шеи, а потом ложится. Нуктивромос молчит, все также глядя в окно. Алекситис теперь, когда глаза привыкли к темноте, может различить ее силуэт, а потому не отводит взгляд, наслаждаясь тишиной и близостью. — Можно мне остаться с тобой? — выпаливает внезапно Нуктивромос. — Конечно! — Алекситис двигается, чтобы освободить больше свободного места, едва не падая с края, и с трудом сдерживает улыбку. Нуктивромос с облегченным вздохом ложится рядом на спину. — Терпеть не могу оставаться в одиночестве, — говорит со смешком, — спать тем более, пугает сама мысль о том, что нужно несколько часов лежать беззащитно, прости, если мешаю отдыхать. — Нет-нет! — слишком эмоционально начинает Алекситис. — Поверь мне, я только рада! В смысле, э-э-э, с тобой лучше спится. — Кошмары так и не прошли? — Я больше не просыпаюсь от страха, — пожимает плечами Алекситис. — Все-таки попробую приготовить другой. Повисает тишина. Алекситис даже начинает засыпать, уютно свернувшись в комок, чтобы не замерзнуть. — Лекси, — тихий оклик моментально рушит дрему. — М? — Ты… ты говорила, что любишь меня… полюбила еще до нашествия огров и… но почему? За что? Алекситис подавляет порыв подскочить, только нервно сглатывает и старается восстановить спертое дыхание в сжатых легких. — Я не знаю, — шепчет едва слышно, — твое пение с первой встречи очаровало меня, а потом… ты… в тебе столько тепла и света, как я могла не влюбиться в тебя? — А потом… когда я сбежала? Алекситис прикусывает нижнюю губу, задумываясь и случайно погружаясь в воспоминания о тех днях. Первое время было тяжело. Было противно, в голове крутилось только одно: «Я не думала, что она такая, что она из таких дроу». Однако же больше всего раздражало собственное упрямое сердце, которое искало оправдания Нуктивромос и упорно продолжало среди всех дроу выбирать одну конкретную. Храм Гамос казался холодным и пустым без нее, пение слуг не трогало душу и совсем не радовало. И чем больше проходило времени, тем больше не хватало Нуктивромос. Тихих бесед с ней в храме, ее голоса, танцев, искрящихся глаз. Алекситис молилась Гамос, просила ее простить изменницу, вернуть ей свое покровительство и со страхом глядела на кровавый хрусталь. Она думала только о том, что Нуктивромос потеряла все: дом, богиню, любовь; ради ложных, неправильных чувств, и ей было ее ужасно жаль, хотелось взять за хрупкую ладонь и увести за собой, показать, как было бы поступить правильно, сказать, что стоит отвергнуть чужие чары. — Ты… — Я подумала, что ты запуталась и ошиблась, — перебивает Алекситис. — Думаешь, это моя вина и ошибка? — Из-за той эльфийки ты потеряла все, разве это не говорит об ошибке? — Если бы я осталась, меня бы казнили, это был вопрос времени, а так я хотя бы попыталась быть с тем, кого любила. В чем же ошибка? — Дроу не может любить эльфа, в этом ошибка. Это неправильно. — Почему? Ты думаешь, я не любила? Потому что мои чувства связаны с эльфом? В чем разница между однорасовой и многорасовой любовью? — Гамос дарит любовь, а она не могла образовать многорасовую связь. — Тогда получается, это я так захотела? Захотела умереть, лишиться дома, почета, опозориться вместо того, чтобы влюбиться в какого-нибудь… — Оси, я не хочу ссор, пожалуйста, — умоляюще произносит Алекситис, — я не знаю, что правильно, а что нет, я привыкла жить так, как живу, вот и все. — Прости… я… мне лишь хотелось, чтобы ты поняла меня, — тихо говорит Нуктивромос, — чтобы хотя бы ты знала все. Алекситис задумчиво кусает нижнюю губу с внутренней стороны и чуть-чуть придвигается ближе. Рукой она слегка задевает пальцы Нуктивромос и с трудом сдерживает желание переплести их со своими. — Расскажи мне, — просит хрипло, — расскажи все. Я хочу знать, даже если не смогу понять тебя. Нуктивромос переворачивается на бок лицом к лицу, и расстояние между ними немного увеличивается, хотя Алекситис все еще чувствует ее тепло, а теперь еще и дыхание у себя на лице. Если бы можно было, она бы придвинулась ближе, прижалась к груди, обняла, а не пыталась рассмотреть лицо, скрытое темнотой. — Лилиам… — негромко начинает Нуктивромос. — Мы познакомились с ней на балу. Я пела от дроу какую-то молитву в тот день, а Лилиам, как всегда, от эльфов. В тот день мне было ужасно скучно, хотя почти все разговаривали со мной, делали комплименты, развлекали. Я даже не помню, о чем велись все те разговоры… Лилиам сама подошла ко мне, сказала, что я хорошо пою, а потом попросила показать праздник вне дворца. Мне все равно было нечем заняться, поэтому я согласилась и… она была другой, понимаешь? Все смотрели на меня либо как на что-то неземное, неприкосновенное, либо с отвращением, но ни те ни те не пытались узнать меня, им хватало моего пения и красивого лица, а Лилиам, — в голосе звучит улыбка, — она спросила, чего я хочу, но что боюсь сделать. И вместе со мной залезла на самые высокие ветки дерева, чтобы переночевать там, на высоте, среди звезд и листвы. Все боялись даже коснуться моего плеча, а она сама поцеловала меня. И… я всегда была одна, понимаешь? Без семьи и друзей. Да, меня окружали слуги Гамос и жители лесного района, где вообще одиноким быть невозможно, но… я была для них одной из, а с Лилиам я чувствовала себя так, будто я одна на всем свете. Я не хотела влюбляться, Алекситис, честно. Всегда думала, что должна дождаться Сагинева, связаться с кем-то из поклонников и стать хорошей женой, потому что так правильно, но… когда Лилиам целовала меня, когда мы вместе гуляли ночью по лесу, я чувствовала себя так, словно быть с ней — самое правильное решение. Как только я поняла это, стало ясно: хрусталь потемнеет в ближайшие дни. Меня это не пугало, пока Лилиам оставалась рядом, но в то же время она сказала, что ей пора домой, и… — Нуктивромос замолкает, а когда продолжает говорить, ее голос звучит глухо, лишенным всех чувств и эмоций. — я сказала, что поеду с ней. Мы поссорились. Сильно. Она уехала, не попрощавшись, а я отправилась за ней. Повисает тишина. Алекситис ждет продолжения, стараясь побороть жжение в груди и головную боль, но, когда Нуктивромос не продолжает, спрашивает тихо-тихо: — И что потом? — Она замужем. У нее чудесная дочка, похожая на нее, как две капли воды. Лилиам не любила меня, ей хотелось… хотелось попробовать секс с девушкой, потому что у них это запрещено. Я понравилась ей лицом, поэтому вот так. Она была так зла, когда я пришла к ней… — Она что-то сделала тебе? — Алекситис хмурится. — Нет, просто прогнала, накричала, сказала, что ничего не обещала, и это было мимолетным увлечением… лишь развлечением. — Ох, Оси, — Алекситис представляет, как ей Нуктивромос говорит подобные слова, и ее простреливает мучительной тоской. Она тянется обнять и удивляется, когда к ней плотно прижимаются, будто стараясь спрятаться. — Мне было так страшно, Лекси. Чужая страна, любопытные взгляды, как на неведомую зверюшку, незнакомая речь. Мне было не к кому и некуда идти. Я подумала, что хочу умереть дома, возле нашей Лимы и деревьев, а не среди блеска и соли. Я так хотела домой. И я отправилась обратно, хотя знала, что там меня ждет только казнь. Это было неважно. Я не могла пойти к королю с повинной, поэтому пошла к тебе, как к его ближайшей слуге, и… ты была так добра ко мне, — Нуктивромос всхлипывает, — когда мы общались раньше, меня забавляло твое восхищение мной, я не думала, что ты… что защитишь меня, и я так благодарна тебе… — Мне не нужна благодарность, — сухо перебивает Алекситис, но в противовес холодным интонациям она со всей нежностью утыкается носом в волосы и потирается им, — правда, Оси, я сделала это для себя. Я бы не смогла смотреть на твою казнь. А тем более отдать тебя на нее. Ни за что. Нуктивромос кивает и обнимает за талию одной рукой, делая объятья еще более душными и крепкими. — Я всегда буду тебя защищать. Так будет всегда, — шепчет Алекситис. Эти слова повисают в плотном мраке и вязнут в тишине, оставаясь неотвеченными.