Связанные

Алекситис все еще ничего не рассказала жене. И чем больше проходит времени с ее отстранения, тем больше в ней страха перед разговором. Она малодушно выбирает молчать и скрываться: сбегать, едва рассветет, к сестре так, чтобы не была заметна пропажа меча; проводить все дни с сестрой, чтобы никто не заметил ее в Лимене, помогая с домашними делами и премило улыбаясь в ответ на упреки. — Тебе в любом случае придется рассказать, хватит тянуть, — ворчливо говорит Нафи, стараясь отстирать хитон мужа от каких-то полос грязи. Ее руки покраснели от трения ткани, но она упрямо продолжает выводить пятна. — Я знаю, — со вздохом отзывается Алекситис и ложится на спину на землю рядом с ней, чудом не задевая лужу. Иногда до нее долетают брызги от энергичных движений, и тогда она недовольно цокает, стирая их с кожи. — Мало знать, — строгий голос Нафи наливается раздражением, — тебе надо поговорить с ней! — повисает тишина. — И где он только так вымазался? — едва слышно бормочет Нафи трет одежду с гораздо большей силой, а потом кидает в сторону. — Все! Хватит с меня! Выкину значит! Идем домой. Алекситис молчаливо повинуется и бредет вслед за ней от берега реки к домику. Там они развешивают белье на веревке за углом дома, чтобы оно не бросалось в глаза прохожим и усаживаются вместе на крыльцо. Нафи устало вытирает лоб онемевшими от работы пальцами. — Ты не сможешь скрывать это вечно, — говорит устало. — Не смогу, — соглашается Алекситис, но ничего больше не произносит. Прошла всего пара дней после их ночного разговора, когда Нуктивромос раскрыла ей всю свою историю, и с всего пара дней с ее последнего дня на работе, который лишил ее меча и учеников. И эта пара дней была, на удивление, самой спокойной порой за несколько последних недель. Они теперь совсем не ссорились с Нуктивромос, наоборот стали гораздо ближе, чаще разговаривают о мелочах, чаще смеются в компании друг друга и теперь засыпают только вместе, перед сном тихо желая друг другу спокойных и сладких снов. Алекситис полюбила их совместные уютные вечера всем сердцем. И она знает, что после рассказа об ее уходе с работы, все разрушится до основания вновь. Нуктивромос слишком похожа на Нафи, а та выдала реакцию на новость… очень яркую: — Что?! Ты что сделала?! Алекс! Тебе что, Нуктивромос дурмана подсыпала? Ты… ты что делать-то теперь будешь? Совсем не думаешь, что ли? В общем, ссоры не избежать. А Алекситис хочется подольше наслаждаться только установившимся покоем. — Алекс, тебе нужно ей все рассказать. — Я знаю, — со вздохом отвечает она и сталкивается взглядами с уставшей Нафи, — знаю… только не хочу и все. — Почему? Что может случиться? Повздорите немножко, подумаешь, не в первый раз… да и не в последний. — В прошлый раз мы… мы едва не разорвали нашу связь, Нафи, — Алекситис рассматривает ногти и задумчиво выковыривает из-под них грязь, — что если в этот раз… я не хочу. Нафи понимающе мычит и кладет ладонь ей на колено, заботливо похлопывает по нему. Алекситис замечает, что она набирает воздух в легкие так, словно хочет о чем-то сказать еще. День тихий и солнечный, хотя тепла нет. Солнце светит, точно зимой, неприветливо, холодно-равнодушно, и только шум реки закутывает в кокон безопасности. Ветра нет, поэтому Лима особенно тихая, ласково журчит и переливается в золотистых лучах, точно красивая девушка, украшенная драгоценными каменьями. И в этот спокойный момент Алекситис кажется, будто весь мир останавливается и затихает с одной только целью: дать ей разобраться в себе и в том, во что медленно, неотвратимо превращается ее жизнь. Из верной слуги королю и Гамос, из влиятельной дроу, перед которой нередко в почтении расступался народ, на которую дети глазели восторженно она стала не просто обычным жителем, она стала тенью. Когда все началось? На балу? Нет. Уже тогда дроу было плевать на свою защитницу. На Сагиневе? Еще раньше? Когда? По небу плывут тихие, мягкие облака. Они ненадолго бросают тень на землю, закрывая собой равнодушное солнце (и правда отчего в этом году так холодно? неужели эльфы разгневали своего бога?), и движутся дальше, направляемые чьей-то сильной рукой. «А можно ли вообще разгневать богов? Может быть, мы для них как муравьи? Кто злится на муравьев серьезно?», — внезапно озадачивается Алекситис, но тут же отметает эти мысли. Гамос же сердится, если ее законы нарушают, значит можно. — Я все думаю, — решается заговорить Алекситис, — знаешь, о том что ты мне говорила тогда… ты что-то хотела мне дать понять, но… что? В чем моя ошибка, Нафи? Явно не в том, что я не дала казнить Оси, ты не можешь так думать. Кто-угодно только не ты. Тогда что? — Алекситис пытливо смотрит на сестру и с удивлением замечает, как та быстро и как-то стыдливо отводит взгляд в сторону. — Скажи мне. Я хочу знать. — Не хочешь, — качает Нафи головой. — Нафи, — раздраженно начинает Алекситис, но обрывается. — Ошибка в вашем браке, Алекс. Не нужен он был вам. Ни тебе, ни Нуктивромос. Разные вы. И любите по-разному и разное. Ты верная слуга Гамос. Защитник дроу. И любишь ты Нуктивромос за ее голос, который служил Гамос. А Нуктивромос… изменница, предательница нашего народа. И любит она утонченных, фарфоровых эльфов. Она связана с тобой насильно. Разве можете вы быть счастливы? — Ч-что? — Алекситис отшатывается, как от удара. — Ты так это видишь? Серьезно, Нафи? Ты считаешь… — Я говорила: ты не хочешь это слышать. Но… я не считаю, что Нуктивромос в чем-то виновата, я лишь озвучиваю факты. На деле вы обе несчастны… Алекс, я люблю тебя и хочу, чтобы ты нашла того, кто смог бы тебя защищать и любить, но это не Нуктивромос. Она сломана, и даже она сама не в силах это изменить, иначе, поверь мне, полюбила бы тебя. Зачем отвергать любовь, если так будет легче и безопаснее? Все хотят просто любить и быть любимыми, а не скрываться, жертвовать своей жизнью и быть в постоянном страхе. Вот поэтому я и говорю: твоя ошибка — ваш брак. Повисает тяжелая тишина. Нафи так и не решается посмотреть на сестру, та же наоборот не сводит с нее глаз, стараясь рассмотреть все детально. Хрупкие плечи. Кудрявые волосы, напоминающие облака. Смятый испачканный и частично мокрый хитон, открывающий глубоким вырезом начало груди и едва достающий до колен. Она так похожа на ее родную Нафи. Теплую. Спокойную. И не похожа совсем. Слишком уж жестокая. Сердце в груди мучительно ноет, отзываясь на каждое слово. — Ты ее совсем не знаешь и не знаешь, какая она со мной, — упрямо бормочет Алекситис и крепко сжимает кулаки. — Чего я могу не знать? — Нафи все-таки смотрит на Алекситис. По ее лицу пробегает судорога, будто бы ей больно говорить, но она все равно продолжает жалящие речи. — Как она всеми силами пытается стать нормальной, чтобы выжить? Притворяется хорошей женой, потому что по-другому нельзя? — Да с чего ты… почему ты так уверена, Нафи?! — она эмоционально взмахивает руками. — Потому что знаю! — Да откуда ты можешь знать? — Маму казнили, Алекситис, — холодно чеканит Нафи, — но до этого тоже было ужасно. Я видела все своими глазами. Это ты не помнишь ничего. А я — да. Алекситис бросает в жар. Она вскакивает с места и неверяще смотрит на сестру. Нафи вскакивает за ней следом и тут же хватается за руки, но ее неуверенная хватка тут же сбрасывается с изуродованных ожогами ладоней. — Алекс, я… — бормочет она жалобно и снова пытается коснуться. У нее ничего не выходит. — Замолчи, — резко отрезает Алекситис, — теперь я точно ничего не хочу слушать. И она резко разворачивается, чтобы побыстрее уйти, не замечая робкого оклика. Они никогда не касались темы казни. Никогда. Они говорили о матери, вспоминали ее тихо-тихо, стараясь скрыться от отца, но о ее смерти всегда молчали. От того, что Нафи именно в этот момент, именно в этом разговоре упомянула казнь в глазах начинает предательски жечь. Алекситис сдерживает слезы. Вот только их горечь упрямо не оставляет ее до конца дня, проведенного у спокойной Лимы, как когда-то давным-давно. Только без меча, бесконечных попыток отработать удары. Без злости, страха. Без согревающего костра. Только холодная свежесть реки, ее успокаивающий шепот и гнетущая пустота в груди.

***

Когда она возвращается домой, горечь ссоры все еще ощущается на языке и, судя по обеспокоенным взглядам Нуктивромос, ссора оставила после себя след не только во рту и груди, все тело сломалось от жестокости чужих слов. Алекситис устало переодевает испачканный в земле хитон, тщательно моет руки и понуро плетется на кухню, где уже вовсю хозяйничает Нуктивромос: заваривает чай, накрывает стол и тихонько напевает себе под нос какую-то из веселых песенок Лимена. «Притворяется хорошей женой, потому что по-другому нельзя», — вспоминаются слова Нафи. Алекситис ищет в поведении жены неестественность, но замечает только тихую усталость в чуть ссутуленных плечах. Она облокачивается плечом о стену в проходе и так замирает, наблюдая и думая. До разговоров с Нафи и Нуктивромос все было так просто: Гамос — богиня любви, а значит любовь контролируется только ей, она образовывает прочные связи между дроу, она знает, какие чувства истинные, а какие — нет; никто не может сам создать брак, потому что только богиня любви знает, кто кому подходит. А теперь? Все рушится. Одна дроу чувствует себя правильно с эльфом. А другая дроу называет связь, одобренную богиней, ошибкой. — Что-то случилось? Ты тише ветра и незаметнее звезд днем, — спрашивает Нуктивромос и ласково кладет ладонь на плечо, чтобы вырвать из потока мыслей и обратить грустные глаза на себя. — Мы с Нафи поссорились, — Алекситис слышит свой негромкий голос со стороны, а через мгновение обессиленно утыкается лбом в плечо Нуктивромос, — мы никогда так сильно не ругались, Оси. Нуктивромос понимающе мычит и приобнимает ее за талию и спину, бережно прижимая к себе. Она молчит, только впутывает пальцы в волосы и осторожно почесывает ногтями кожу головы. Ее тепло и ласка действуют подобно тяжелому одеялу в холодную осеннюю ночь, все становится таким неважным там, вне ее рук, в груди теплеет. — Давай поедим, и ты мне все расскажешь, ладно? — голос Нуктивромос нежный, сопротивляться ему Алекситис не в силах, поэтому она кивает. Ужинают в тишине, но неловкость не чувствуется. Наоборот Алекситис расслабляется и смущенно улыбается, когда Нуктивромос кладет ей еще немного тушеного мяса кролика. Она не осмеливается поднять голову и посмотреть на жену, хотя иногда желание увидеть ее внимательные глаза и чуть опухшие, блестящие жирным блеском от горячей еды губы становится слишком сильным, и тогда Алекитис быстро поднимает взгляд и также быстро его опускает в тарелку обратно. «Разве возможно притворяться настолько хорошо?», — появляется мысль, но быстро исчезает под гнетом воспоминаний. «Предательница и слуга короля? Это должно было стать вашим наказанием, а не счастьем». Могла ли Гамос наказывать связью? Тогда понятно, почему богиня одобрила брак Нуктивромос и Алекситис. Первая изменила ей, вторая — дочь предательницы. Вот только Алекситис не чувствует себя несчастной, напротив, она считает величайшим даром связь с Нуктивромос. Каждая минута рядом с ней, каждый ее взгляд наполняют легкие жизнью, а грудь желанием дышать. Разве это наказание? Может… «Неужели Оси наказана мной?», — Алекситис снова бросает беглый взгляд на жену и понуро опускает плечи. Нуктивромос же никак не реагирует на нее, только беспокойно качает ногой под столом. После ужина же разговор не получается совершенно. Алекситис скомкано говорит, что поссорились из-за пустяка, скоро обязательно они помирятся и вообще все в полном порядке. Она избегает смотреть на Нуктивромос в течении всего разговора и на все попытки разговорить реагирует точь в точь, как напуганный заяц: сжимается и норовит куда-то убежать. — Ладно, не хочешь говорить, не говори, — сдается Нуктивромос, — но я не понимаю, почему? Из-за меня, что ли? — Глупости! Нет, конечно! — моментально вскакивает Алекситис и тушуется под напором пристального взгляда. — С чего бы… — бормочет едва слышно. — Алекситис, — зовет Нуктивромос, потом молчит, не дожидаясь ответа и после вздоха продолжает мягким тоном, — Лекси… тебе не нужно… если это из-за меня, тебе не нужно так нападать на Нафи, она не пытается… она хочет только защитить тебя. — Ты тут не причем, Оси, — уже спокойнее произносит Алекситис, — Нафи говорила про маму, про ее казнь… Нуктивромос сочувственно заламывает брови и тихо спрашивает: — Хочешь… хочешь обняться? Остаток вечера Алекситис проводит в ее руках, на ее груди, вслушиваясь в спокойный стук сердца, тихое дыхание и шорох страниц над головой, пока Нуктивромос вчитывалась в очередную книгу о каких-то травах.

***

К Нафи она на следующий день не идет, вместо этого снова прячется у реки с дневником и карандашом в руках, но ничего в него не пишет. Все ее внимание поглощено шумевшей Лимой, ее волнами. Алекситис лежит на спине, вслушиваясь в окружающие звуки и изредка стряхивает насекомых с чувствительной шеи. Запах сырой земли забивается в нос, перемешиваясь с ароматами каких-то трав, напоминающих Нуктивромос. Ее горячий, отогревающий, кажется, саму душу чай и тонкие ладони, пропахшие травами. Перед глазами тут же возникают мечтательные образы, в которых Алекситис лежит на худых коленях, наслаждается ласковыми пальцами, поглаживающими ее по волосам. Возможно, Нуктивромос бы играла косичкой с нитью и заплетала спутанные пряди в неаккуратную прическу, но с нежностью и заботой. Возможно, она бы наклонилась и… Алекситис зажмуривается и старательно прогоняет сладкие образы поцелуев, чтобы не думать: а какого это целовать Нуктивромос? чувствовать ее дыхание и наверняка мягкие губы? — Так и знала, что ты тут, — рядом присаживаются и совсем скоро ложатся на землю, — одежда испачкается… и волосы. Алекситис поворачивается лицом к Нафи и внимательно всматривается в лицо сестры, но ничего не отвечает, только мысленно удивляется тому, что рядом с ней стало значительно легче, несмотря на осадок и неловкость после ссоры. — Прости, — тихо выдыхает Нафи, — плохая из меня сестра, но я правда очень люблю тебя. Алекситис слабо улыбается уголками губ и едва заметно покачивает головой из стороны в сторону. — Я тоже тебя люблю, Нафи. Давай не будем ругаться, а? А то мы зачастили. Нафи негромко смеется. В ее глазах появляется влажный блеск, и она отворачивается. — Кстати, тебя ищет Нуктивромос, — говорит, изучая взглядом высокое чистое небо. — Оси узнала, что меня сняли с должности? — Алекситис резко садится и потирает лицо ладонями, а потом проводит по волосам пальцами и вытаскивает из них смятый листочек. — Наверное, — почти равнодушно пожимает плечами Нафи, — такое чистое небо, почему же тепла нет? — Нафи, — зовет Алекситис и, когда дожидается взгляда на себе, произносит грустно, — я люблю ее. Ее. Не за голос, а просто люблю. — Я знаю, Алекс, — Нафи слабо улыбается, глядя в глаза, — прости за. за все это, мне просто… так обидно за тебя… за вас. Вы обе заслуживаете быть любимыми. Алекситис снова уводит взгляд в небо. Нет ни облачка, только холодное далекое солнце. — Надеюсь, тепло еще будет, я не плавала в этом году, представляешь? — говорит чуть дрожащим голосом. — Тогда будем ждать тепло.