Связанные

— Это правда? — Нуктивромос не позволяет даже пройти в дом, с порога атакует вопросами и недовольными взглядами. Алекситис проходит мимо нее молча, лишь понуро опускает голову и садится в ложе гостиной. Нуктивромос располагается рядом, боком так, чтобы можно было сидеть к ней лицом. Она тоже ничего не говорит, молчит и заламывает пальцы. — Я не хочу ссориться, — спустя долгое время все-таки говорит Алекситис и с усталостью расплетает прическу, оставляя пряди на плечах, а косичку с ниткой в руках. — Зачем? Зачем ты ушла с наставничества? — Нуктивромос подается телом чуть вперед, глядя в глаза. — У меня был выбор: извиниться перед Зисавросом или уйти. Я ушла, — Алекситис замечает, как Нуктивромос вдыхает, чтобы ответить, как поджимаются ее губы, и быстро тараторит дальше. — Не надо говорить, что это глупо и мне нужно было извиняться, не надо! Да, я заносчивый ребенок, и что? За что я должна просить прощения? За то, что не позволила оскорблять свою жену? Я поступила так, как того требует закон Гамос, ясно? Я твоя защита. Позорно молчать и терпеть, когда ты нуждаешься в защите… — она задыхается от возмущения и вскакивает с ложи на ноги. — И не говори, что нет! Ты была напугана! Я видела! Только не спорь, пожалуйста, я не хочу ссориться. Это было моим решением, — она заканчивает запальчивый монолог, с вызовом глядя в глаза. Нуктивромос смотрит на нее нечитаемо снизу вверх и, несмотря на свое положение, умудряется выглядеть подавляюще. Она сидит, закинув ногу на ногу и расслабленно откинувшись спиной на спинку кресла, одна рука у нее лежит на колене, периодически она постукивает пальцами по нему. Алекситис давит в себе порыв броситься на колени перед ней под натиском внимательных глаз. Вместо этого она слегка нависает над ней, будто вот-вот то ли рухнет в ноги, то ли схватит за плечи и пару раз встряхнет, чтобы привести в чувства. Сердце колотится невыносимо сильно, спирая грудь, и его ритм отдает в руки мелкой дрожью. Но больше смущает постепенно усиливающийся жар в крови и вспыхивающие перед глазами образы глупых поступков. Как Алекситис наклоняется, прогоняет уверенными движениями это странное выражение лица Нуктивромос и целует. Возможно, она бы действительно схватила за плечи, оторвала от кресла и прижала к груди крепко-крепко, жадно лаская наверняка нежные пухлые губы, а после подняла бы на руки, чтобы ощутить всем своим телом хрупкую фигуру, дыхание на коже шеи, сладкий запах. Манящие образы путаются с тревогой и страхом вновь поссориться, услышать ранящие не хуже ножа и магии слова, и это сводит с ума, поднимает тошноту к горлу. Алекситис ненадолго прикрывает веки и сглатывает, а когда открывает глаза теряется от легкой беззлобной усмешки напротив. — Ты неуправляема и неисправима, — произносит Нуктивромос неожиданно мягко и осторожно подается вперед. Алекситис затаивает дыхание, неосознанно подается вперед и начинает мелко подрагивать, когда чувствует рядом с лицом какое-то движение. Ее щеки касается прядь волос, а рядом раздаются шаги, постепенно удаляющиеся вглубь дома. — И что ты планируешь делать дальше? — кричит Нуктивромос с кухни. Алекситис подавляет вспышку досады, хотя сама до конца не понимает, чем она вызвана. — Не знаю… я только мечом махать умею, — отвечает по пути на кухню, — может быть, пойду в наемники. Многие боятся потамид Лимы и оборотней в лесах вокруг Лимена, когда отправляются куда-то, буду охранять. Нуктивромос понимающе мычит, но сохраняет молчание, пока разливает в глубокие деревянные миски суп из небольшого котелка, нарезает мягкий с хрустящей корочкой хлеб и заваривает свой ароматный чай, заполняя аппетитными запахами кухню. — Так, значит жить со мной ты не желаешь, — прерывает наконец тишину холодным тоном. — Что? — Ты собираешься разгуливать по миру с богатыми дроу и спасать их, пока я буду сидеть тут и смиренно ждать тебя. — Не могу же я сидеть без дела! — возмущенно восклицает Алекситис. — Можешь, ты младшая жена, ты вообще должна сидеть дома и заниматься домом, — Нуктивромос со стуком ставит на стол глиняный чайник. — Прежде тебя это не волновало, — Алекситис складывает руки на груди и хмурит в непонимании брови. — Прежде ты не собиралась сбегать от меня за реку, была дома. Алекситис задумчиво рассматривает узкую спину Нуктивромос, собранные в высокую прическу волосы, в прядях которых где-то затеряна их нить, едва заметно опущенные плечи и руки, расставленные по сторонам и служащие для нее опорой. Рассматривает и думает, подбирает следующий шаг так, будто находится на битве, где лишнее движение или его недостача равняется смерти. Тишина повисает неуютная и плотная. Даже звуки с улицы не рушат ее плотный кокон. Весь мир словно замер. Алекситис знает: это затишье и после него всегда следует ураган с грозой. Но неожиданно ей нестрашно. — Оси… — зовет тихо, пока подходит почти вплотную уверенным легким шагом, неразличимым в тишине и кладет на плечо ладонь в безмолвной просьбе повернуться к ней лицом. Нуктивромос внимает немому знаку с тихим обреченным вздохом. — Что? — говорит недовольно и поджимает губы. Алекситис снова мысленно отмечает ничтожно маленькое расстояние между ними и ловит себя на желании сократить его еще, коснуться скулы подушечками ладоней и лаской прогнать угрюмое выражение лица. — Поговори со мной, — негромко просит вместо всех желаемых действий, — ты не хочешь, чтобы я работала? — Нет, не в этом дело, — Нуктивромос выдыхает, откидывая голову назад, но продолжает говорить уже глядя в глаза прямым взглядом, — ты же заметила, как живет Нафи? Она всегда одна, она связана, но одинока. Не хочу так же… я уже говорила, я не люблю оставаться одна. — Я не думала, что это так важно… я придумаю что-нибудь другое, обещаю. Нуктивромос слабо улыбается с благодарностью и жестом предлагает сесть ужинать, пока уже остывшая еда и чай не стали совсем холодными.

***

Алекситис по привычке поднимается на рассвете, правда теперь позволяет себе лежать чуть дольше и робко водить пальцами по густым волосам Нуктивромос, с трепетом касаться косички с нитью, но когда та ворочается во сне, придвигаясь ближе, испуганно замирает. Ладонь напряженно зависает в воздухе над темной макушкой, и Алекситис не знает, стоит ли опустить ее или лучше незаметно покинуть спальню, пока ее нежность не была замечена. Она неосознанно вспоминает первый раз, когда рядом с ней спала Нуктивромос. Тогда хватало только звуков ее дыхания, чтобы чувствовать себя самым счастливым существом, почему же сейчас этого так мало и так тоскливо от мыслях о том, что у нее нет никакого права касаться? Она сжимает плотно зубы и заставляет себя сесть, чтобы расстояние между ней и Нуктивромос увеличилось. Нуктивромос тут же сворачивается так, что теперь ее голова оказывается на подушке Алекситис. Волосы закрывают лицо полностью, и Алекситис сама не замечает, как трепетно убирает пряди и ласково улыбается, когда Нуктивромос хмурится от легкой щекотки и прячется в подушке лицом. — Такая нежная, — почти одними губами произносит Алекситис, не выдерживая давления участившегося сердца. И только сейчас она поднимается, чтобы заняться своей привычной рутиной: умыться холодной водой, размяться, пробежаться вокруг дома и… «И все», — понимает Алекситис, когда заканчивает круг возле крыльца. От пустоты предстоящего дня становится тоскливо, и настроение, приподнятое свежим прохладным воздухом, легким туманом, поднявшимся с реки, и едва заметным, но уже ощутимым запахом осени, быстро падает. В дом Алекситис возвращается с опущенной головой и с тяжелыми вздохами. Всю свою сознательную жизнь она проводила дни за бесконечными тренировками, даже тогда, когда должна была заниматься другими вещами (учиться). Приятная тяжесть меча в руке, легкая боль в мышцах, азарт в крови от постоянной борьбы — все это было ее смыслом и любимым делом, мысль о потере которого вызывала страх, перемешанный с острой тоской. А теперь сама она отказалась от всего, что было так дорого, да так легко, будто не убила частичку себя в тот момент. Нуктивромос к ее возвращению в дом уже накрыла стол и привела себя в порядок. Она все еще выглядит немного сонной, часто зевает и сладко жмурится, обхватив кружку с горячим чаем ладонями. На кухне еще темно. Солнце только поднялось над горизонтом, и его лучи еще не проникли на другую сторону. Зато гостиная залита ярким розовым цветом, и смотреть на нее из другой комнаты — настоящее наслаждение. Утро тихое и по-настоящему умиротворенное. Алекситис вдыхает глубже запах чая и свежих овощей, а потом осторожно присаживается напротив Нуктивромос, стыдливо опустив взгляд в пол. — Как спалось? — интересуется негромко. Она берет в руки чай и принюхивается, прикрывая веки. Нуктивромос отвечает так же тихо, словно тоже боится спугнуть утренний уют, рассказывает свой сон о каком-то цветочном лугу и посмеивается над собой же из сна. — Странно, что это место мне всегда снится, хотя я там была раз в жизни и совсем маленькой. Наверное, моя душа рвется туда, потому что мне было хорошо тогда, — с легкой и немного грустной улыбкой говорит. — Мы можем сходить на этот луг, — пожимает Алекситис. — Я думаю, тебе не понравится. Это за лесным районом, а ты явно не любишь его. — Почему это? — Алекситис натянуто улыбается и приподнимает в удивлении брови. — Он бедный, а ты… из богатой семьи, — Нуктивромос неловко почесывает заднюю сторону шеи и прикусывает нижнюю губу. — Я из речного района, Оси. Я выросла в нищете, хотя моя семья и богата. Не знаю, хуже там или лучше лесного района, знаю только что дроу там постоянно умирали от голода, холода и теряли свои вещи в буйной Лиме каждую весну и осень, а потом отправлялись за ними, то ли хотели достать их, то ли впадали в отчаяние. Наш дом был единственным, где не было столько горя и потерь, но… у нас были свои проблемы, другие. К тому же… Оси, ты, может быть, не знаешь или не до конца понимаешь, но я провела несколько лет в битвах, и, поверь мне, бедность не самое страшное, я никогда не презирала ее и никогда не боялась, — голос Алекситис звучит ровно, почти без эмоций. — Почему твоя семья жила в речном районе? Я думала, это слухи, а на самом деле вы возле дворца живете. Ваш род так знаменит. — Традиция, — пожимает плечами Алекситис, — наш предок давным-давно построил этот дом, самый первый дом на воде, если его оставить, мы откажемся от своего прошлого. Это было так давно, что этот момент в истории народа дроу оброс домыслами и легендами, но в роду Макринос память о подвиге предка хранится трепетно. Маленькой Алекситис обо всем этом рассказывала перед сном сестра. Она лежала на боку рядом, позволяя прижиматься к груди, перебирала волосы и говорила тихо-тихо: — Когда водный дракон проплыл по дну Лимы и река вышла из берегов, почти весь город был затоплен и разрушен. Многие погибли, а тот, кто остался жив, был обречен голодать и медленно умирать, не справляясь со стихией. Маги, конечно, пытались удерживать всех над водой, но их сил было недостаточно. Тогда воины предложили попытаться сойти с Лимы и найти свое место в лесу. Это отчаянный шаг, потому что незадолго до потопа пришли оборотни и окружили город. Оборотни — кочующий народ, вам потом расскажет о них старец, объяснит, почему они то приходят, то уходят. Нашим предкам повезло: пришло племя, которое не ест разумных существ, — но менее опасными их назвать нельзя было. Та стая продавала пойманных дроу в рабство. И истощенные дроу не смогли их одолеть, и почти все воины были схвачены. Все чаще и чаще раздавались упреки в сторону Гамос, что она ее защищает свой народ, что она даже не передала через своих слуг весть об опасности. Всюду царил хаос и паника. Наш далекий предок, Александрос, старался вернуть всем веру в Гамос, но у него ничего не получалось, поэтому он молился к ней один. И она ответила, сказала, что нужно строить дома на воде, только вот ему никто не поверил. Александрос никого не винил, только молился к Гамос и собирал обломки разрушенных зданий, а потом строил дом. Постепенно дроу присоединялись к нему, и Лимен был воздвигнут снова. Лима вернулась в берега, оборотни с приходом весны ушли, а речной район остался напоминанием о стойкости и преданности. Александрос спас всех, с тех пор наш род считается одним из самых уважаемых. Алекситис всегда после такого рассказа сонно бормотала: «Мы похожи, как наши имена? Я тоже хочу быть героем!», — и Нафи с улыбкой щелкала ее по носу, целовала в макушку, а потом что-то неразборчиво отвечала. И пока сон медленно захватывал детское сознание, Алекситис думала о том, что хочет также защищать свой народ и Гамос, быть достойным потомком своих предков. Сейчас же ее охватывает волна тихой тоски по Нафи, и накрывает тень раздражения от мыслей об Александросе. Александрос — был воином, как те, кто ушел сражаться с оборотнями, но он остался и пел песни Гамос, как служитель храма, почему? Только сейчас Алекситис начинает думать о том, что легенда странная. Воин не идет защищать. Гамос говорит строить дома на воде, но не спасает свой народ от опасности. А как Гамос говорила с Александросом, если боги говорят только на своем языке? Внутри все холодеет от внезапного приступа страха, и Алекситис сосредотачивает мысли на другом. Нафи. Ее милая добрая сестра с тяжелой рукой, отвешивающей подзатыльники в качестве воспитания, и теплым немного грустным взглядом. Несмотря на то, что Алекситис давно выросла, рядом с ней она всегда чувствует себя ребенком, а вдали от нее ощущает острую тоску по уютному теплу, исходящему от нее, ее объятий и запаха свежего хлеба. Рядом с Нуктивромос примерно такие же ощущения, но они ярче, слаще, волнительнее и с неумолимой тягой прижаться сердцем к сердцу. — Ты можешь пойти со мной, — внезапно слышит Алекситис. Она поднимает взгляд на Нуктивромос и немного робеет. Нуктивромос выглядит статно. Плечи расправлены, спина идеально ровная, подбородок чуть приподнят, длинные изящные пальцы сложены на столе в замок. «Когда-нибудь же я привыкну к ее красоте», — мелькает мысль, полная надежды, пока глаза, словно зачарованные, глядят только на тонкое лицо. — Хорошо, — практически выдыхает Алекситис.

***

— Почему ты работаешь здесь? — Алекситис с любопытством рассматривает маленький домик, в котором почти все забито травами, мазями и отварами. К потолку прикреплены сухие букеты, и Нуктивромос без труда срезает ножницами несколько сухоцветов. Она кидает их в небольшую деревянную чашку и принимается растирать небольшой, но толстой палкой. — Ни один лекарь не возьмет себе предателя в лавку, а тут у меня свой домик. К тому же дроу лесного района не могут позволить себе лечение лекарей из центра. Им деваться некуда, жить без болезней хочется всем, поэтому они идут ко мне, — с самодовольной усмешкой отвечает Нуктивромос. Алекситис понимающе мычит и подходит к небольшому, не больше ладони в диаметре круглому окну, разглядывая через него соседский домик. Несмотря на скудную старую мебель, которую, вероятно, кто-то изначально выкинул (и, вероятнее всего, в реку, потому что все дверцы вспухли от влаги), голые, обмазанные глиной тонкие стены, домик выглядит уютно. Кровать без перин и подушек только со свалявшимся пуховым одеялом и вязанным из овечьей шерсти пледом (Алекситис помнит еще с детства колющие ощущения от подобного). Глиняная посуда составлена аккуратно на пол, рядом с ней в стопках одежда. Есть только один стул, и на нем и сидит хозяин — худощавый, похожий на обтянутый кожей скелет, дроу. Он читает книгу с таким упоением и наслаждением, что Алекситис невольно чувствует небольшой укол зависти. Отвлекает от разглядывания чужого дома тихое пение Нуктивромос. Она все также перемалывает травы, но теперь к порошку добавила что-то мягкое, похожее на сливочное масло. Комната заполнилась чавкающими звуками и уже знакомым запахом трав. Алекситис некоторое время наблюдает за ней, а потом возвращается к исследованию дома: стен, заставленных полками, на которых стоят баночки с лекарствами и лежат мешочки с засушенными целебными растениями для тех, кто варит отвары себе сам; потолок, заполненный букетами цветов, едва не касающихся макушек; пол, закиданный сухими листочками; камин, где висит небольшой котелок; и длинная лавка, на которой работает Нуктивромос. Ни стола, ни кровати нет. — Как ты жила тут? — Алекситис осторожно присаживается рядом. — Я могу чем-то помочь тебе? — Как все в лесном районе, — фыркает Нуктивромос, — мылась в пруду, спала на полу, в туалет ходила на улицу, ела ягоды, заваривала чаи. Меня часто подкармливали соседи взамен на помощь: вылечить какие-нибудь боли. Сначала лечила только магией, потом узнала, что можно помогать травами, начиталась книг, стала врачевать и получать немного ракушек, чтобы было чем питаться. Вот и все. А про помощь… — она задумчиво осмотрелась, увидела охапку свежих синих цветов и протянула их Алекситис, заставив ту моментально смутиться и неловко улыбнуться, принимая букет, — нужно сами соцветия оторвать, сделаешь? Можешь их на пол бросать. Алекситис удерживает легкую улыбку на губах и в молчании принимается отрывать цветок за цветком. «И вот чего я расстраиваюсь?», — думает, стараясь подавить раздражение и грусть, впервые задумываясь: почему за ней никто и никогда не ухаживал? Раньше это не волновало, на первом месте всегда были тренировки; робкие симпатии, мечты о Сагиневе прошли мимо. До Нуктивромос. Ее сладкого пения и тихих разговоров в храме обо всем и ни о чем одновременно. Многие дроу выбирают себе пару на Сагинев еще до него, договариваются друг с другом, ухаживают цветами или красивыми ракушками с берега Лимы, ради встреч гуляют вокруг дома и стараются встречаться в одной компании, чтобы быть рядом как можно дольше и чаще. Алекситис не знакомы взгляды украдкой, трепетные касания, поцелуи в углах втайне от всех, сладкие комплименты и ругань старших: «Любовь только в браках! Утраченное поколение!». У нее были только удары, шрамы, раны, усталость и злость. А потом много-много битв, в которых рассудок сохранялся только из-за воспоминаний о пении Нуктивромос, а жизнь держалась в теле только ради возможности услышать ее голос еще хотя бы раз. За Алекситис никто не ухаживал и комплименты делали только после удачного выпада, а не за мягкий взгляд. В погоне за желанием стать надежной защитой своего народа она осталась никому ненужной и неинтересной. От этого в груди зарождается вздох, но Алекситис удерживает его и старается не думать о том, что хотела бы цветы в своих руках не обрывать, а ставить в воду и любоваться ими. — Почему ты решила стать воином? — внезапно спрашивает Нуктивромос. — Ты не похожа на того, кто хотел бы убивать. — Я и не хотела, — пожимает плечами Алекситис, — но если это нужно, чтобы защитить свой народ, значит придется убивать. Я всегда хотела защищать. Да и отец всегда настраивал на воинскую службу. Он и Нафи пытался заставить, но у него не вышло. Она решила продолжать дело матери. — Ваш отец… он… вы не очень близки, почему? Алекситис задумчиво разминает синий лепесток, скатывает его в трубочку и ногтем разрезает на мелкие кусочки. — Ты ведь видела, какой он. Как с ним можно общаться? Я не помню, какой он был до казни мамы, Нафи говорит, что тоже невыносимым, но не настолько. Иногда он мог даже обнять, но после… всего этого… его руки поднимались только для удара. Раньше сильно пил еще. Я помню смутно, только как Нафи отвлекала от шума в других комнатах, криков, звуков погрома. Она заставляла меня читать вслух, я полностью уходила в это и не слышала ничего. Он уже не пьет, но и более приятным не стал. Я не могу простить ему все то, что он сделал с Нафи. И не хочу, — Алекситис возвращается к цветам. — Раньше я думала, что нет ничего хуже, чем жизнь без родителей, — с горькой усмешкой произносит Нуктивромос, — и даже не думала, насколько неправа. Лучше уж без семьи, чем так. — У меня была семья. У меня была Нафи, — пожимает плечами Алекситис. Нуктивромос улыбается с легкой грустью, и, когда тишина затягивается, Алекситис спрашивает: — Неужели ты была совсем одна? — Меня воспитывали слуги Гамос, так что фактически нет, не одна. У меня был наставник, который относился ко мне неплохо, мы даже играли с ним, и он приносил мне сладости, но у него своя семья, а когда его дочка узнала об этом, все прекратилось… — плечи Нуктивромос опускаются, а прежде энергичные движения замедляются. — Мне жаль, Оси, — Алекситис кладет ладонь ей на колено и преданно заглядывает в глаза, — ты заслуживаешь любви всего мира. Нуктивромос прыскает, качает головой и продолжает растирать смесь в тарелке, превращая ее во взбитую массу.

***

Они возвращаются домой на закате. Солнце заливает красным горизонт и большую часть неба, мир тоже становится немного розоватым и от того нереальным. Алекситис с некоторым любопытством рассматривает свои руки и то, как свет играет на коже мягкими, нежными оттенками. После целого дня, проведенного с Нуктивромос, на душе спокойно, а щеки немного болят от количества улыбок и смеха, который не смолкал после тяжелого разговора о детстве ни на мгновение. Но это не самое трепетное, что произошло в домике и теперь обжигает внутренности воспоминаниями. Кожа немного горит в тех местах, где касалась Нуктивромос, пока помогала ей приготовить отвар. — Зачем отвар готовить тебе? Разве сложно самому закинуть в воду траву? — спросила Алекситис, с любопытством заглядывая в кипящий котелок, где уже плавали какие-то лепестки. — Это не так просто, как кажется. Каждое растение нужно варить определенное время, а в отваре их всегда несколько. А потом все как-то само собой пришло к тому, что Нуктивромос поставила к котелку Алекситис и рассказывала, как нужно мешать, какое растение за каким кидать. В конце она подошла к спине близко-близко, так, что Алекситис почувствовала ее тепло и грудь, мерно поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию, она правда старалась не замирать испуганной статуей, но у нее не было ни шанса противостоять, когда ее чуть обняли, а поверх пальцев, в которых была зажата палка для перемешивания отвара, расположились чужие. — Вот так, ты мешаешь слишком быстро, — проговорила негромко Нуктивромос. Алекситис вся покрылась мурашками, но сдержать дрожь и желание отскочить на безопасное расстояние смогла. «Это победа, — мелькает мысль, — жаль не постояли так еще чуть-чуть». Нуктивромос идет рядом спокойным шагом и иногда на ее губах появляется едва заметная улыбка. Она щурит глаза на солнце, несмотря на то, что оно давно уже не слепит, и подставляет лицо легкому дыханию ветра. Изредка ее взгляд падает на Алекситис, скользит по мечтательному выражению лица, но не задерживается надолго, ускользая сначала на сильную шею, а потом на покрытые шрамами ладони. Когда они приближаются к дому, Алекситис замечает какую-то фигуру на крыльце и заученным движением задвигает себе за спину Нуктивромос. Она неосознанно тянется к месту, где всегда висел меч, и разочарованно шипит, когда натыкается на пустоту. Нуктивромос пробует ее обойти, но натыкается на острый взгляд и покорно остается за спиной. Алекситис осторожно приближается к незнакомцу, уткнувшемуся лицом в колени, и расслабленно выдыхает. — Плутос, — зовет ласково, и тот моментально подрывается с места. Он вытирает локтем лицо и стыдливо прикусывает опухшую губу. — У-учитель, я… — он замолкает. — Давайте пройдем в дом и там поговорим, — вмешивается Нуктивромос. Она первой проходит к дому и невесомо касается спины Плутоса ладонью, направляя его к двери. Алекситис, чуть помедлив, идет за ними. Располагаются на кухне, правда, мест на всех не хватает, поэтому Алекситис уговаривает сесть Нуктивромос, а сама становится за ее спиной, незаметно для себя уложив ладони ей на плечи. Плутос избегает смотреть на них, только беспокойно ерзает и ковыряет ногти. — Говори же, — подталкивает Алекситис, когда тишина затягивается. — Я ушел… — он говорит что-то еще, но так неразборчиво, что приходится просить его повторить ответ более ясно. — Я ушел из отряда! — Что? Как? Почему? — пораженно выдыхает Алекситис. — Ты один из сильнейших, кто тебя отпустил? — А кто меня держал? Захотел и ушел! — он складывает руки на груди и обиженно дуется. — Разрешение еще у них спрашивать? Нет уж! — Плутос! — Алекситис взмахивает руками и снова не замечает, как возвращает их на плечи жены, нервно поглаживая складки хитона на них. — Так нельзя, ты… ты был бы хорошим защитником Лимена. — Но вы тоже! — Причем тут я? — Алекситис хмурится и недовольно качает головой. — Может быть, я хочу, как вы быть! — в голосе звучит вызов, но он так противоречит панике во взгляде, что Алекситис невольно смягчается. — У нас много прекрасных воинов, Плутос, среди них ты можешь найти достойного… — Хоть кто-то из них кинется выдергивать из рук оборотней ребенка? — угрюмо интересуется Плутос, и Алекситис чувствует себя так, будто ее протыкают тысячи стрел в одну секунду. — Да еще и того, кто сам на них побежал?.. Это была та самая битва, когда спасти деревню не удалось. Она и забыла совсем о том мальчике, которого пришлось сначала отбивать от оборотней, а потом хорошенько встряхнуть, чтобы привести в чувства и практически швырнуть его в руки мага, под его защиту, с криком: «Уведи его, сейчас же!». Тогда ее волновала только одна фигура среди моря крови, тел и волн сражающихся. Эфколия. Она рвалась к нему, спасая себя только ловкостью, присущей всем дроу и девушкам, в особенности. От ее меча тогда погибло немного огров и оборотней, любая секунда, занятая поединком, могла обернуться еще одной потерей. — О Гамос, Плутос… так это был ты? — тихо произносит Алекситис. Да, теперь она помнит. Горящий дом, у ворот которого валялся на боку дроу в луже собственной крови, льющейся из разрезанного горла. Пара оборотней, утягивающих, отчаянно сопротивляющуюся растрепанную девушку. И мальчишка с какой-то палкой в руках, кинувшийся за ними вслед. Его тут же схватил один из оборотней, но Алекситис умудрилась рубануть мечом по протянутой ладони и закрыть собой ребенка. Она с трудом отразила сильную атаку, только пошатнулась под напором чудовищной мощи. И, кажется, лишь благодаря покровительству Гамос смогла удачно напасть и убить. В тот день она была на редкость удачлива. Смогла и мальчика впихнуть в руки своим, и вовремя прикрыть, оставшегося без защиты Эфколию. Правда, вечером они подрались, потому что она силком тащила его раненного с поля боя. От места, где осталась его любовь и защита, его маг Психея. В чувства Алекситис приводит ласковое поглаживание ладони. Она с силой отталкивает от себя образы воспоминаний и яростный крик: «Ты трус!», — принадлежащий Эфколии, и слабо улыбается в ответ обеспокоенному взгляду Нуктивромос. — У нас все воины стремятся спасать дроу, Плутос. Я не особенная, — мягко возражает она. Плутос упрямо поджимает губы, но ничего не отвечает. — Почему ты ушел? — спрашивает Нуктивромос. — Потому что теперь нас учит Зисаврос. Я не буду учиться у него! И Геннадиос тоже! — словно себе в защиту говорит Плутос. — Он тоже ушел! Однако же это вызывает только досадный стон Алекситис: — О Гамос, еще и Геннадиос… — она устало потирает переносицу пальцами. — Да чему нас вообще может научить этот… оружейник? — Чтобы ковать оружие, нужно уметь с ним обращаться. Зисаврос был со мной в одном отряде, хотя не был в битвах, — отвечает Алекситис. — Ладно, давайте, поужинаем, — вмешивается в разговор Нуктивромос, — а то моя жена совсем потерялась. Алекситис фыркает, но соглашается с легкой улыбкой. Плутос же пытается отказаться и сбежать. «Не ребенок, звереныш какой-то, выпрыгнет и убежит, выпрыгнет и убежит», — думает Алекситис, пока Нуктивромос мягко приобнимает мальчика за плечи и убеждает его остаться вкрадчивым ласковым голосом, которому еще ни одно живое существо не смогло воспротивиться.

***

Самое страшное время на войне — ожидание атаки. Стоять и видеть, как все ближе и ближе подбирается толпа, как от чужих быстрых ног поднимается огромным облаком пыль с дорог. Стоять и слышать, как кричат во все горло те, кто либо погибнет от твоей руки (главное помнить: это враг, это не живое существо, это враг), либо убьет тебя своей. Стоять и чувствовать, как дрожат колени и колотится сердце. Стоять и отгонять мысли о том, как красиво жаркое солнце, как сладок воздух и, о Гамос, как же хочется жить, как же хочется домой. Стоять. Волна врагов всегда накатывает неумолимо и отбрасывает назад на пару шагов в желании спастись, а потом лязг мечей. Рядом падает тот, кто утром говорил: «Вернусь домой и посажу розы, она так хочет сад», — холодное присутствия жнеца чувствуется всем телом. Он проходит мимо, но рядом падает еще один, тот, кто со смехом говорил: «Розы? Сажать надо фрукты, а это… ерунда все!». Напротив глаза горят яростью, и в затылок снова дышит жнец, но от его холода становится невыносимо жарко. Меч вонзается. Сначала он во что-то упирается, но потом резко вонзается в мягкое до тошноты. Из вспоротого чужого живота начинает вываливаться… Алекситис вскакивает с участившимся дыханием. Голова пульсирует. Все кажется ненастоящим поддельным, она рассматривает свои дрожащие руки и не узнает их. В глазах мутнеет. И снова слышатся крики, лязг оружия, глухие стуки падения. Снова ладонь чувствует тяжесть меча и отвратительную мягкость плоти. Увернуться от чужого клинка. Скрыться за барьером. Разрубить еще одного врага. Защититься. Отразить удар. Нанести свой. Скрыться. И так по кругу бесконечное количество раз. Остановишься — умрешь. Соленый резкий запах пота, смешивается с медным сладким запахом крови. От него начинает мутить и главное в такие моменты не обращать внимания на то, что происходит вокруг. На хоровод смерти и падающих замертво тел, землю залитую кровью. Иногда ноги ступают на что-то мягкое и скользкое, хлюпающее, но смотреть, что под ними, нельзя: отвлечешься — умрешь. Холодные руки на щеках заставляют крупно вздрогнуть, а взгляд проясниться. Нуктивромос практически нависает над ней. Ее глаза горят золотом, а губы немного поджаты. — Оси? — хрипло шепчет Алекситис и слепо льнет щекой к тонкой ладони. Липкий страх почти полностью отступил в тень предрассветного часа. — Опять кошмар? — Нуктивромос убирает руки с лица и переводит их на плечи. Алекситис моментально прижимается к груди в неловких объятьях. — Да, — проговаривает со зевком и прикрывает глаза от тепла и сладкого запаха. Нуктивромос медлит пару мгновений, но после обнимает ее одной рукой за талию, а второй зарывается в волосы, ласково перебирает пряди. — Что снилось? — спрашивает негромко. — Битва. Какая-то чушь. — Я не понимаю, почему отвары не помогают, — Нуктивромос кладет на макушку подбородок, прижимая к себе крепче. — Хотела бы я тебе помочь как-то… — Ты помогаешь, — Алекситис отстраняется и с возмущением смотрит ей в глаза, — без тебя я бы вообще спать не могла. Нуктивромос заправляет ей прядь волос за ухо, поддерживая зрительный контакт, и приподнимает уголки губ. — Иногда я думаю, как ты сражалась? Ты такая… хрупкая. Алекситис отводит взгляд и неловко улыбается. — Когда ты идешь в бой, не осознаешь, что это ты, словно кто-то чужой управляет твоим телом. Тебя будто раздваивает. Я стараюсь не думать о том, что убивала. Насколько это возможно, конечно. — И все равно страдаешь по ночам. — Душу не обманешь, — пожимает плечами Алекситис, — она знает, что это я выковыривала ножиком чужую кровь из-под ногтей и что это я… рубила грудь, которая дышит, и сердце, которое бьется. Даже если тело и действует неосознанно, выученно. Она договаривает, уже погрязнув в накрывших воспоминаниях о первом своем убийстве. Это была первая схватка. Сразу после смерти учителя. От ярости и боли в глазах было мутно. В ушах шумела, точь в точь как Лима, кровь. Дыхание загнанное, хриплое сушило потрескавшиеся губы. Меч практически слился с ладонью, стал продолжением руки. И от него пал совсем юный огр. Мальчишка с широко раскрытыми глазами, полными слез страха, в которых будто застыл вопрос: «За что?». Алекситис помнит, как рука рубящим движением рассекла ему грудь и вспорола живот, из которого тут же вывалились внутренности. Он умер не сразу, пытался вымазанными в земле руками засунуть все обратно и что-то бормотал на своем языке, рыдая и теряя силы. Это длилось всего мгновение, но оно казалось вечностью, его хватило, на то, чтобы запомнить каждую деталь. Мелкие прыщи на по-детски пухлых щеках. Угловатые плечи. Худощавое нескладное тело. Прилипшая кусками грязь и алая кровь. — Я восхищаюсь тобой, — внезапно говорит Нуктивромос, — не знаю, как ты не превратилась в чудовище. — Наш народ никогда не нападал, нам не нужно было ломать свои ценности. Не представляю, как можно ворваться в чей-то дом, убить его хозяев, выгнать народ со своих земель… как жить потом? — Не знаю, войны для меня всегда были чем-то страшным и далеким, — отвечает Нуктивромос. Внезапно она сама тянется в объятья, притягивает к груди, но в этот раз уже ложится. Алекситис с готовностью откликается на ласку: крепче сжимает руки на талии и переплетает ноги, уничтожая тем самым последние крохи расстояния между ними. — Поспи еще, я постараюсь хотя бы магией дать тебе спокойный сон, — говорит Нуктивромос негромко практически на ухо. Ее дыхание пускает мурашки по коже, и Алекситис передергивает от противоречивого желания: то ли прижаться еще ближе в погоне за приятными ощущениями, то ли отпрянуть в погоне за спокойствием. Но вскоре она расслабляется и засыпает, убаюканная теплом.

***

Пробуждение дается на удивление легко, но Алекситис намеренно цепляется за крохи сна, поддаваясь искушению подольше побыть в тепле. Одеяло приятной тяжестью давит на тело. Солнце ласковыми лучами греет лицо, едва касаясь его. Двигаться нет никакого желания, и она зарывается в подушку крепче, наслаждаясь спокойствием момента. Последний раз так хорошо было давно-давно, еще до набега огров, незадолго до Сагинева, на котором Нафи связалась браком. Жара выматывала и превращала мышцы в тестообразную массу из-за нежелания делать хоть что-то, поэтому Алекситис сначала искупалась в прохладной Лиме, а потом лежала в тени деревьев с книгой в руках, увлеченно читая о чужой сладкой любви. Она настолько увлеклась этим, что даже не заметила, в какой момент ее одиночество было нарушено. — Можно к тебе? — Нуктивромос не стала ждать ответа, присела рядом, подставив лицо солнцу. Ее темные фиолетовые глаза красиво светились в жарких лучах, а кожа блестела от выступившего пота. Иногда она вытирала лицо тыльной стороной ладони, но в основном терпела неудобство, только длинный волос поправляла, откидывая его за спину красивым изящным движением. Алекситис следила за ней с интересом и едва заметным восхищением. — У тебя спокойнее, чем там, — с улыбкой проговорила Нуктивромос и подбородком указала на берег Лимы, на котором отдыхало много дроу, а потом ловким движением она выхватила из расслабленных рук книгу, — что читаешь? Алекситис растерялась и не сразу поняла что делать: крикнуть: «Отдай!», — и отнять свою вещь; или закрыть лицо руками в приступе смущения. Нуктивромос приняла решение за нее. — А говорить-то ты можешь, а, воин? — насмешливый тон совсем не подходил ласковой улыбке. — Мо… — Алекситис откашлялась, ощутив жар в щеках, — могу, есть что? — Это хорошо, значит почитаешь мне. Или откажешь? Игривость Нуктивромос творила с сердцем что-то такое, что-то обжигающее и раззадоривавшее посильнее тренировочных поединков с товарищами, и Алекситис не сразу понимала, что нужно делать: поддаваться на провокации или огрызаться, как дикий зверек? В тот вечер она с фырканьем начала читать вслух любимый роман, и это было самое правильное решение. Нуктивромос смеялась с ее запинок, поправляла ошибки и сама зачитывала, отыгрывая каждое слово предложения. Иногда она вставала с земли и повторяла действия героев, вызывая бурный восторг и безудержное веселье у Алекситис. Тогда было тепло и спокойно, и солнце слепило тогда также ласково, как и сейчас, только сейчас рядом нет Нуктивромос. Алекситис тут же подрывается с кровати. Она действительно одна дома. И уже полдня прошло. Впервые ее сон был так долог. Где же Нуктивромос? Ответ находится примерно через час, когда Алекситис уже успевает привести себя в порядок и размяться, удивительным образом не потеряв хорошее настроение. Она выдыхает теплый воздух, подставляя лицо жаркому солнцу и прикрывает глаза, а потом замечает Нуктивромос, выходящую из леса. С небольшим букетом цветов в руках, при виде которого внутри что-то обрывается. И вот теперь уровень радости снижается, но Алекситис силой удерживает дрогнувшую улыбку на губах. «Она ничего мне не должна», — внушает себе Алекситис, стараясь не думать о том, что кто-то мог начать ухаживать за ее женой. — Я думала, ты проспишь до вечера, — произносит Нуктивромос. — Выспалась, — пожимает плечами Алекситис и против воли опускает взгляд на цветы. Красные небольшие розы, от шипов которых пальцы Нуктивромос немного поцарапаны. «Если она будет счастлива…», — додумать не получается, мысли путаются и обрываются от равнодушного: — Нравится? — Нуктивромос протягивает букет дрогнувшей рукой. Алекситис думает, что это издевательство, но произносит не это: — Их срезали, чтобы куст был пышнее? — Что? — Нуктивромос недоуменно поднимает брови, но быстро выражение ее лица меняется. — Так, ладно… ты возьмешь его? — Зачем? Разве ты не сама поставишь их в воду? — Ты крайне странно реагируешь на подарки. — Уж прости, я нечасто сталкиваюсь с ухаживаниями за своей женой, — Алекситис складывает руки на груди. Нуктивромос внезапно начинает хохотать, громко так. Она даже чуть покачивается от сотрясающего все ее тело смеха, а потом вытирает выступившие слезы веселья на глазах. — О Гамос, Лекси, — и снова смех, но уже более спокойный, — я принесла их тебе. Алекситис удивленно округляет губы и опускает обмякшие руки. — З-зачем? От кого? — От себя, захотелось. Ты часто даришь мне цветы, почему я не могу? — в глазах Нуктивромос появляется уже забытый озорной блеск. — Придется учить тебя реагировать на ухаживания. И не за твоей женой. — Я… ты не должна… это же не из чувства долга, верно? — Алекситис облизывает пересохшие губы и наконец осторожно берет розы. Пульсирующий жар в щеках отвлекает от быстро бьющегося сердца. — Нет, — Нуктивромос отрицательно качает головой и нежно улыбается. Шипы слегка царапают пальцы, но их грубость практически неощутима и наоборот служит скорее приятным напоминанием о букете, чем болью. Алекситис трепетно поглаживает зеленые листья цветов, рассматривая ярко-красные хрупкие бутоны. Она знает, что этот сорт роз расцветает только к осени, от того цветки мелкие и напоминают издалека какие-то ягоды на кустах, в них больше колючек, чем в тех, что выращивают в саду дворца, и часто дроу стараются выкорчевать их с полей, принимая за сорняки, но в лесу эти кусты разрастаются в настоящую живую и прекрасную ограду, за которой можно спрятаться от самых внимательных глаз. Они цветут среди увядания осени, дополняя запах прелой листвы своей сладостью. Кажется, Нафи даже рассказывала, что именно таким запахом, мучительно сладким с горьковатым привкусом прелости и влажной земли, должна пахнуть сама любовь. И сейчас, когда эти розы находятся в ее руках, когда Нуктивромос глядит на нее с ласковой улыбкой, Алекситис думает, что примерно понимает, о чем она говорила. Вот только горечь в описании Нафи явно лишняя.