Связанные

Несколько дней проходят лениво и спокойно. Правда, кое-что все-таки вносит небольшую бурю и прогоняет тишину дней: Нуктивромос после того букета стала активно ухаживать за Алекситис, и та каждый раз реагирует одинаково испуганно, смущенно и неловко, кажется, забавляя свою жену таким поведением. Сначала Нуктивромос дарит букеты со словами: «Это тебе, не мне, от меня, а не от кого-то еще», — и задорно смеется, когда видит замешательство и тревожно бегающий из стороны в сторону взгляд. Потом она начинает подкладывать больше еды в тарелку, пропуская мимо себя слабое: «Да я наелась», — только с усмешкой тянет: «Больше не нужно быть легкой феечкой, чтобы крушить всех, ешь давай». И совсем неожиданно ее характер и манера вести себя (игриво, нагло, вызывающе) возвращается. Холодная равнодушная Нуктивромос резко пропадает, хотя и возвращается периодически в моменты тишины, когда она работает или читает. — Так и что тебя не устраивает? — спрашивает Нафи, слегка шепелявя из-за нитки во рту, которую она отрезает, чтобы продолжить шить. — Я думала, ты ее такой и полюбила, нет? — Да… — Но? — Нафи прерывает свое занятие и внимательно смотрит в глаза. — Но вдруг она притворяется? — Зачем? — Я не знаю, просто… просто Оси говорила, что хочет, чтобы хоть кто-то ее знал, понимаешь? Значит раньше она не была собой, значит то, какой она была, — всего лишь ложь, — Алекситис с мученическим видом утыкается лбом в руки и тихо стонет, — ничего не понимаю. — Ты думаешь не о том и слишком много, — со смехом произносит Нафи и вновь принимается за шитье. Она что-то напевает себе под нос, но уже через пару мгновений продолжает. — Это же замечательно, что Нуктивромос стала ухаживать за тобой, хотя ты не говорила, что она не заботилась о тебе. Алекситис немного ежится от укора во взгляде сестры и нервно посмеивается. — Она заботилась… — Но? — Нет никакого «но»! Оси — прекрасная жена, сколько раз мне повторять? — Алекс, я не пытаюсь упрекнуть Нуктивромос, — Нафи вздыхает, — мне главное, чтобы ты была счастлива и под защитой, чтобы о тебе заботились. А ты… — Я счастлива, — упрямо произносит Алекситис. Нафи ничего не отвечает только вздыхает и полностью уходит в шитье, что-то напевая себе под нос. Алекситис с любопытством заглядывает в ее пяльца и восторженно выдыхает. Рисунок яркий, наполненный светом и теплом. Золотое солнце в центре тянется лучами в разные стороны, словно желая выйти за пределы ткани, обхватить своим жаром целый мир. Веселые завитки лучей переплетаются друг с другом и, если прищуриться, размыть границы между ними, может показаться, будто это не солнце, а горячая река. И сердце обжигает волна желания обернуться в этот рисунок, пропитаться заключенной в нем любовью и теплом. Осенью очень не хватает чего-то такого, солнечного. — Почему солнце? — спрашивает Алекситис, любопытно наклоняя голову к плечу. — Хан рассказал про их мифы, и мне захотелось что-то создать из них. Ты знаешь, как возник их бог? — Нафи тепло улыбается и снова откладывает пяльца. Ее взгляд мягкий, нежный превращает Алекситис в ребенка пяти-семи лет, охочего до сказок сестры. И она, повинуясь внутреннему порыву подается ближе, ныряет под руку с просьбой рассказать на губах. Нафи посмеивается и щелкает по носу, наслаждаясь недовольно сморщенным выражением лица. — Флойа — сын эльфийского бога и Гамос. Актиний влюбился в нее, но был отвергнут. Слишком много жара было в нем, от его любви крылья Гамос горели, и она старалась избегать его, чтобы не переставать летать. Но Актиний потерял рассудок, он всем сердцем желал Гамос и был готов на все ради нее, он пытался подкупить ее драгоценностями и цветами, рабами и убитыми врагами. Гамос отвергала все дары, поэтому он решился на отчаянный поступок и похитил ее. Актиний накинул на нее сделанную братом сеть и утащил к себе на небо, в облака. — Сеть? Поэтому мы на Сагиневе используем сеть? — Да. Первый брак Гамос был из-за связи сетью. Она влюбилась в Актиния, в его жадную любовь и с удовольствием стала его женой. Но его жар все равно спаливал ей крылья, поэтому долго они вместе не пробыли. У них родился сын — Флойа, в котором совместились черты их любви: огонь желания и отчаяние, боль разлуки. — Гамос любила его, но оставила ради полета? — А он любил ее, но причинял боль. Алекситис задумывается и испуганно отгоняет мысль: «А боги точно знают, как лучше?». — Это грустный миф, — бормочет она тихо. Нафи усмехается, пожимает плечами, но больше ничего не говорит.

***

На опушке необычайно светло. Деревья, словно кто-то намеренно выкопал, оставив ровный круг свободной земли, которая густо заросла травой и цветами. Даже кустарников нет, только цветы и яркое ослепительное солнце. Нуктивромос, едва заходит на опушку, как тут же ложится на спину на землю, подставляя лицо горячим прикосновениям солнечных лучей. Алекситис неловко мнется в тени деревьев, но после насмешливого: — Моя жена, ждет особое приглашение? Подходит и садится рядом. Дыхание тут же спирает от вида Нуктивромос. От легкой улыбки красивых губ, темной кожи, контрастной пестрой траве, острых ушей, обычно скрытых волосами, косички с нитью, спрятанной в прическе, блестящих фиолетовых глаз. — Ты всегда так смотришь… — тихо проговаривает Нуктивромос. Алекситис тут же отводит взгляд. — Как? — она срывает травинку и крутит ее между пальцев. — Не знаю даже… странно как-то. Алекситис фыркает и падает спиной на землю. Она шипит, ударяясь затылком, но удовлетворенно улыбается солнцу и прикрывает глаза, погружаясь в звуки леса и отзвуки лесного района. Вспоминается случайно рассказ Нафи о рождении Флойи и в этот момент, полный теплой осенней неги, ей сложно поверить, что солнце может сжигать, а не ласково поглаживать щеки. Теплый ветер касается лица и шевелит несколько волосинок, щекочет ими лоб, и грудь наполняется чем-то спокойным. Холодная влажная земля пускает мелкие мурашки по спине. Она мягкая из-за увядшей травы и цветов, принесенных то ли животными, то ли ветрами листьев, которые уже начинают вянуть и постепенно гнить. Пахнет осенью, землей и грибами. Алекситис позволяет себе погрузиться в запахи и ощущения полностью, уйти в них, как под воду, с головой и с наслаждением тянет ступни, обвязанные легкими сандалиями, до легкой боли, зато почувствовав кончиками пальцев одеяло мягкой листвы. Она вслушивается в переклички птиц, шорох деревьев и едва слышное пение из храма Гамос. Высокие голоса тянут душу в небо, в полет, волнуют. Слышно только отзвуки молитв, но даже они вызывают трепет и желание преклониться перед богиней. Алекситис приоткрывает глаза и слабо улыбается Нуктивромос, разглядывающей ее внимательным и в то же время трудночитаемым взглядом, от которого сердце в груди начинает томительно печь. «Так красиво», — мелькает мысль при виде блестящих от лучей глаз. — Здесь хорошо, — Алекситис говорит это, желая сказать хоть что-то, увлечь разговором. — Почему ты была здесь лишь раз? — Меня постоянно преследовал Зисаврос, боялась находиться вдали от всех, — Нуктивромос уводит взгляд в небо и сладко жмурится, — так тепло, я думала, тепло уже закончилось в этом году. Алекситис не обращает внимания на вторую часть ответа и встревоженно вскакивает с места, словно готовая кинуться в атаку. — Он угрожал тебе? Он что-то сделал? Только скажи, я… Нуктивромос заливается звонким смехом. Ее улыбка такая широкая, что кажется еще чуть-чуть и она коснется ушей. — О Гамос, какая ты у меня… драконы так свое логово не защищают, как ты меня, — она продолжает посмеиваться, но теперь ее голос звучит не высоко, подобно переливу трелей птиц, а бархатно-низко. Алекситис фыркает и складывает руки на груди. — Это моя роль! Я — защита; я должна тебя защищать. — Стало быть, я тебя не могу? — игриво тянет Нуктивромос. — Даже от этого? — она протягивает руку к лицу сжавшейся Алекситис, что-то хватает тонкими цепкими пальцами где-то надо лбом и показывает крохотного жучка в ладони. Маленький, черный, круглый шарик на тонких ножках. Он мечется по теплой коже в поисках выхода, но Нуктивомос не позволяет ему сбежать, то поворачивая кисть, то подставляя другую руку, чтобы насекомое перебралось туда. Алекситис резко чувствует к нему укол жалости. — Отпусти его, — тихим голосом просит. Нуктивромос, словно не слышит, погружаясь в свои мысли и наблюдая. Она кажется прекрасной и пугающей одновременно в своей задумчивости. Ни одной эмоции на лице. Только взгляд серьезный, темный. — Оси? — Я подумала… ведь как забавно выходит, этот жучок попал ко мне в руки случайно… не по своей воле… но только я решаю: жить ему или нет; где он окажется, — это все только в моей власти. Алекситис зябко ежится. Круг деревьев теперт уже не кажется уютным, теперь ветви опасно тянутся к ним, словно желая оплести плотной клеткой. «Глупости», — пытается отмахнуться от внезапной вспышки страха Алекситис. Она внимательнее всматривается в словно безжизненное лицо Нуктивромос и ловит себя на чувстве ирреальности происходящего. Это пение из храма, высокое надрывное и от того тоскливое, перекличка птиц, шорох листвы, черный жучок, продолжающий бегать по хрупкой ладони, Нуктивромос, глядящая на него темным взглядом, пустота поляны. Мир кажется пустым и переполненным одновременно. — Я… веду себя странно, верно? — бормочет Нуктивромос и вздыхает, после чего отпускает насекомое. — Извини, я лишь подумала, что мы с ним очень похожи. Боги также берут нас на свою ладонь и играются нами, наблюдают за нашими попытками спастись. Ладно, извини, я знаю, ты… — Нет! — перебивает Алекситис испуганно. Она тут же тушуется и неловко чешет заднюю сторону шеи. — Нет, я понимаю, о чем ты… на битвах, не у меня… вернее, у моего друга были схожие ощущения, мы часто разговаривали об этом. Он постоянно говорил, что не понимает, почему мы убиваем друг друга, хотя во всем виноваты наши короли и боги, и они всегда недосягаемы. Почему мой меч убивает того, кого отправили в бой, а не того, кто бой затеял? Я… я всегда, в отличии от Эфколии, была уверена в том, что поступаю правильно, защищаю свой дом, свою семью и свою богиню, а вот Эфколия всегда сомневался, говорил, что все гораздо сложнее. Он бесстрашно говорил, что огры не виноваты, они единственный народ без покровителя и дома вот и нападают, пытаются найти свое место, потому что иначе весь их народ будет в рабстве у оборотней и гномов, их же вылавливают… помню, он даже лечил пленного огра и защищал его от воинов, которые издевались над ним. — А ты? — хрипло спрашивает Нуктивромос. — А я… слушала его и пыталась понять, помогала, чем могла. Мне тогда казалось, будто я, как этот жук на твоей ладони, бегаю-бегаю, а выхода не нахожу. Я соглашалась с Эфколией, но не могла, как он, вступать в споры, потому что хотела защищать свой народ. Я… может быть, это как-то по-эльфийски, но я решила, что первым делом должна думать о своей семье и поэтому слепо выполняла поручения короля и Гамос, — Алекситис грустно улыбается и прикусывает нижнюю задрожавшую губу. — Эфколия… он сейчас.? — О, нет, — Алекситис смеется, выставляя ладони перед собой, — он жив и портит мне нервы, как тина чистую воду. Разбойничает, ворует и перепродает артефакты гномам и путешествует. Постоянно прикрываю его перед королем. Нуктивромос улыбается, едва приподнимая уголки губ, и отрывает несколько травинок и цветов. — Ты удивительно верный друг, Лекси, — ее голос звучит так мягко, что у Алекситис ускоряется сердце и нагреваются томительно щеки. — Наверное… не знаю, — бормочет себе под нос, вспоминая ссору с Эфколией. Его крики, истеричный смех, ядовитые фразы, обвинения в предательстве. — В последней битве, когда мы не смогли защитить деревню, мы поругались… я сильно обидела его, он уверен, что я предала его, не знаю, считает ли он меня верным другом. — Что случилось? — вопрос Нуктивромос сливается с шелестом деревьев. — Нас взяли в кольцо огры и оборотни. Почти весь отряд погиб, и… некоторых наших увели в рабство. Мага Эфколии тоже хотели украсть, и Эфколия бросился за ними. Психея… она… в общем, она умерла, слишком сильно сопротивлялась, разозлила воинов, они ее закололи, но Эфколия этого не видел. Он все рвался туда, куда уводили рабов, а я не пускала, а потом вообще толкнула в круг к своему магу, заставила его увести. Сама просто сбежала с боя, — Алекситис закрывает глаза и нервно сглатывает ком в горле. — Эфколия не поверил мне, он говорил, что я врала лишь бы уйти с битвы, что из-за страха позволила украсть Психею. Он… любил ее очень. Нуктивромос осторожно берет ее за руку и крепко сжимает ладонь. — И все-таки ему повезло с тобой, — с тепло произносит она и нежно гладит пальцы, согревая ненавязчивой лаской. — И… и… мне тоже. Алекситис пораженно выдыхает и едва сдерживает счастливую широкую улыбку, вместо этого она склоняет голову и легком поклоне, полном признательности и любви, мимолетно припоминая, что этому жесту ее научил Хан, когда благодарил за легкую прогулку по городу в первые дни их знакомства. Нафи тогда, кажется, почти насильно подняла его за плечи из поклона и проворчала забавно: «Не дури!», — пока Алекситис смеялась над растерянным выражением лица Хана и его бегающими из стороны в сторону глазами. Внезапно поток воспоминаний прерывает приятная тяжесть на волосах. Алекситис резко вскидывает голову, одновременно с этим касаясь макушки рукой, и недоуменно, хотя и осторожно щупает нежные, мягкие цветы и травинки венка. Нуктивромос хихикает над ней и выглядит донельзя довольной проделанной работой. — Неужели великий из воинов напуган цветами, м? — проговаривает низко, рокочуще. Алекситис фыркает и с игривой улыбкой снимает с себя венок, чтобы положить его на голову Нуктивромос, приблизившись к ней так близко, что почувствовала горячее дыхание на лице и успела разглядеть несколько белых ресничек. — Короны, хотя и цветочные, носить должны лишь королевы, — голос к концу глупой (настолько глупой, что Алекситис мысленно стонет) фразы хрипнет. — Никаких противоречий и не было, — мягко проговаривает Нуктивромос. Ее рука поднимается на уровень скулы Алекситис, но почти тут же неловко, словно, чтобы скрыть это движение, убирает несколько прядей за ухо и опускается обратно на колени. Они все еще слишком близко к друг другу. Стоит податься совсем немного вперед, и губы без особого труда соединятся (будет ли это сладко и чуть горько, как рассказывала Нафи, или это будет обжигающе, как пишут в романах?). Алекситис успевает разглядеть маленький шрам на щеке Нуктивромос, перед тем как отстраниться с неловким кашлем и снова лечь на спину, наслаждаясь теплом солнца. — Теперь тебя Зисаврос не будет преследовать, так что будем сюда приходить, — говорит и сладко зевает, потягиваясь. — Хорошо, — звучит со смехом ответ. На губах появляется улыбка.

***

Рынок слишком оживлен, думает Алекситис, и пытается разглядеть в бесконечных лавках объяснение такому оживлению. Сначала ответ не находится: продавцы привычно спокойно занимаются товаром с таким видом, будто это не им нужно что-то продать, а это тебе нужно что-то купить; дроу и гости Лимена привычно бегают от одного места к другому в поисках нужных продуктов и вещей. И только потом, в самом конце стройных рядов, находится причина всеобщего оживления и настоящей толкучки, ради которой она и пришла в этот день на рынок. Алекситис проталкивается ближе к лавке, стараясь подавить нахлынувшее раздражение. Пару раз ее сильно ударяют куда-то в ребра и живот, несколько раз на нее прикрикивают (потом, правда, узнают и скрываются в толпе), а затем она видит Эфколию. Как всегда улыбчивого, активного, немного дерганного и хаотичного, словно вихрь, поднятый огромными крыльями дракона. Он бегает из стороны в сторону в лавке и громко говорит: — Тончайшие ткани! Прекрасные одежды! А главное: не простые, — делает жест, словно хочет прошептать что-то на ухо, и продолжает уже тише, но так, чтобы его слышали первый ряды, — самого короля влюбить могут… взгляды никто не отведет, жаль только у меня всего два хитона. Больше Гамос не позволила взять. Народ ломанулся вперед в лавку, едва не снося друг друга с ног. — Эфколия! — кричит Алекситис и ловко перепрыгивает через ограждение к нему. — Ты какой потамиды… что ты тут устроил? Она распахивает шторы, перед которыми висели два хитона, сияющие в солнечных лучах прекрасным лунным серебром, и открывают взгляду еще тысячи таких же. — О великая! Она расщедрилась настолько, что хватит всем желающим! — тут же восклицает Эфколия. Толпа радостно вскрикивает и в этот раз врывается большим потоком в лавку. Наряды хватают без разбора, но Эфколия все равно каким-то образом умудряется контролировать всех: взять деньги, выгнать воров и тех, кто уже купил хитон. Алекситис не мешает всеобщему безумию, только отходит чуть дальше, наблюдая за суетливым другом. «Почему я вообще продолжаю им дорожить?», — думает с искренним недоумением и уверенным движением тянет его к себе за шиворот, скрывая от глаз проходящих мимо слуг короля. Лавка тут же пропадает вместе с хозяином, и дроу оставшиеся ни с чем, удивленно переглядываются, продолжая стоять на месте еще какое-то время, перед тем как уйти, возмущенно переговариваясь друг с другом. — Вот за что я тебя люблю, так это за реакцию! — Эфколия хлопает по плечу Алекситис, и той остается только вздохнуть. Она снова рассматривает хитон, даже касается его, удивляясь тонкости и легкости ткани, переливающейся на свету. — Откуда это? — спрашивает, любуясь тем, как хитон ласково оплетает темную руку, и тут же перебивает, заметив искры азарта в глазах друга, — в историю про Гамос не поверю, правду говори. — Скучная ты, — Эфколия надувается, но уже через пару мгновений становится таким, каким Алекситис его знает: тихим и спокойным, — от фей. У них такие ткани, видела бы Нафи, скупила бы все. Я, кстати, привез тебе кое-что. Он снова суетится, роется в сундуках (Алекситис уже даже не удивляется тому, как быстро меняется лавка и обстановка в ней, только радостно улыбается, когда видит чай и ягоды перед собой на столе). Вокруг Эфколии появляется много всякого волшебного хлама: доспехи из чешуи дракона, одежда, украшения, эльфийский лук со стрелами, какие-то камни. — Так, так, так, так, где же оно? — бормочет Эфколия, выкидывая какой-то платок и за ним длинную трубку с отверстиями (вроде как на этом играют феи, но Алекситис не уверена), наконец он радостно вскрикивает и вынимает длинную ткань, тоже, как те хитоны, переливающуюся серебром, подобно волнам Лимы в свете луны. — Вот, держи, ты, конечно, не Нафи, но, думаю, тебе тоже понравится. Алекситис принимает подарок и с любопытством рассматривает его. Это похоже на длинную рубаху, которую ей давала надеть Нуктивромос, только больше. — Что это? — Феи носят это, когда ветер слишком силен и может повредить им крылья. Набрасывают на плечи и так защищают себя. — И зачем мне это? — она примеряет легкую ткань, наслаждаясь ее нежностью. — Это красиво. А у тебя вообще-то красавица-жена, нужно как-то соответствовать. Алекситис закатывает глаза и фыркает насмешливо, но от подарка все же не отказывается. — Из чего это? — она с любопытством вертится, запахивается, рассматривая себя в зеркало — Вот если бы ты училась, — Эфколия поднимает вверх указательный палец и с важным видом продолжает, — ты бы знала, что феи создают одежду из света. Так что рубаха в твоих руках — лунные лучи. Они хорошо хранят тепло, а большего феям и не надо. — Почему не солнечный свет? Он же теплее. — Солнце обжигает, во-первых, а, во-вторых, у них покровитель — бог луны. Алекситис снова рассматривает рубаху и в этот раз замечает, что ниток и правда нет, только сияние и блеск, растекающийся по пальцам. Она благодарит Эфколию и располагается с чаем в руках, готовясь слушать истории о его постоянных передрягах, чтобы потом сообщить ему о том, что ее лишили милости короля и теперь его приключения должны быть тихими и незаметными, теперь у него нет покровителя во дворце. «Подумать только, а ведь он был самым примерным дроу», — мелькает шустрая мысль, но задорный голос Эфколии («И к потамиде его! Придумал тоже, воины не извиняются! Да, да я бы ему в лицо еще плюнул! Не королю, конечно») прогоняет ее и заменяет собой.