Связанные

После встречи с Эфколией Алекситис идет домой в легкой задумчивости. Они давно не разговаривали так много и долго. С последней битвы. Потом вся их дружба превратилась в покровительство Алекситис над Эфколией, ее желание уберечь его от ямы или изгнания (о более страшном исходе думать не хотелось), несмотря на его легкомысленное: «Казнят, не казнят, посадят, не посадят, какая разница? Я живу, понимаешь?», — но стоило им сесть за кружку чая и… все вернулось к тем далеким временам, когда их связывала только взаимная симпатия, постепенно переходящая в крепкую дружбу. Будто не было никакой драки, которую разнимал командир. Будто не сидели они по разные стороны огромного костра, испепеляя друг друга взглядами. Будто они всегда были рядом. От этого чувства становится тоскливо и хорошо одновременно. Алекситис сжимает в руках подарок друга, разглядывая переливы ткани в лучах заходящего солнца, приподнимает уголок губ в грустной улыбке. Она заходит домой и удивленно вскрикивает, глядя на Нафи в дверях. — О, а я думала, не дождусь тебя, — говорит та с неловким смешком. — Что-то случилось? — Алекситис заглядывает в ее покрасневшие опухшие глаза и осторожно кладет ей руки на плечи. — Нафи? Ты плакала? Что случилось? Нафи качает головой, поджимая дрожащие губы. Она выдавливает из себя жалкую улыбку и вновь пускает смешок. — Все хорошо, Алекс. — Пойдем в дом, ладно? Я не пущу тебя никуда, пойдем, Нафи, — Алекситис аккуратно, но настойчиво разворачивает ее и подталкивает внутрь дома. — Оси делает прекрасный чай, ты должна попробовать! Нафи фыркает, но не отказывается и позволяет себя завести внутрь. Она сжимает в пальцах складки хитона, нервно перебирает его, почти развязывая легкую ткань, но почти тут же ловко завязывает его заново, туго сдавливая плечи. Алекситис продолжает ее подталкивать в дом, но теперь уже по направлению к своей спальне, где небрежно бросает куда-то рядом с кроватью подарок Эфколии, а сама занимается разбитой сестрой. Они садятся, как в детстве, друг напротив друга, залезая с ногами на кровать, и Нафи точно также обнимает колени руками и кладет на них подбородок. — На раз, два, три? — тихо спрашивает Алекситис, когда тишина затягивается на непростительно долгое время. Раньше они, если не могли начать обсуждать свои чувствах и переживаниях, считали вместе до трех, а потом одновременно начинали говорить о себе. Всегда сложнее всего было начать. Потом кто-то замолкал (обычно тот, кто предлагал счет). — Нет, не нужно, — Нафи грустно улыбается и качает головой. — Ничего не случилось, сестра, правда. Мы поссорились с Катагидом и все. Алекситис скептично поднимает одну бровь и выжидательно смотрит на Нафи, ожидая, пока та продолжит. — Я… — Нафи облизывает губы, потом придвигается ближе, берет обожженные ладони в свои, и практически шепчет, — ты всегда будешь рядом, да? Пообещай мне! Алекситис хмурится, оглядывает спальню, словно желая зацепиться за что-то, что не позволит потеряться в столь странных словах. — Конечно, ты же моя сестра, Нафи. Что случилось? Из-за чего вы поссорились? — Он… — Нафи мнется, бегая глазами из стороны в сторону, потом вздыхает, зажмуривается, из-за чего с ее ресниц срывается несколько слезинок, машет головой и выдавливает еще одну дрожащую улыбку, — впрочем, это неважно. Не хочу о нем говорить! — она влажно смеется и крепче сжимает пальцы. — Расскажи мне лучше что-нибудь. — Ч-что? Ты меня пугаешь. Ты точно в порядке? Нафи, ты же знаешь, я всегда… — Да, я знаю, — перебивает та резко, — но есть вещи, о которых говорить слишком трудно… слишком страшно… я не могу, Алекс, прости, правда, я очень тебя люблю, но не могу, — она крепко зажмуривается. — Но чего ты боишься? — Алекситис освобождает руки и хватает ее за плечи. — Со мной ты в безопасности, Нафи! — она легонько встряхивает ее, стараясь привести в чувства, но добивается только сорванного всхлипа. — Кати… Катагид хочет разорвать со мной связь, — выдавливает Нафи из себя, и тут ее накрывает волной безудержных рыданий. Слова Нафи сковывают Алекситис, превращают в каменную статую, несмотря на то, что в ее груди разгорается настоящее буйное пламя ярости и боли. Она сжимает крепко кулаки, готовая сорваться с места и ринуться в драку с Катагидом, но ее удерживает, вцепившись мертвой хваткой, Нафи. Остается одно: сдерживать клокочущую в жилах злость и успокаивать истерику сестры. — Что скажут дроу? О Гамос, это конец! Я пропала, Алекс, я пропала… — сквозь всхлипы произносит Нафи. — Что мне делать, сестра, что? Я погибла! Алекситис крепко прижимает ее к груди и принимается мерно покачиваться вперед-назад, раздумывая над ответом. — Ты не одна, — негромко произносит она, — я тебя не оставлю, ясно? К потамидам его! Если для него воля Гамос — пустой звук, это его проблемы, он еще пожалеет, вот увидишь… — Но дроу… о Гамос, дроу скажут… все решат, будто я никчемная жена, раз мой старший муж, моя защита, решил разорвать со мной брак, а он… он же и слышать ничего не желает! Алекс, я пропала, он уничтожит меня… он так и сказал… — Я убью его, — Алекситис вскакивает с кровати, кидается к месту, где всегда были ножны, пинает со злостью пустоту и мчится на выход, но врезается в Нуктивромос, и та хватает ее за руку, не позволяя уйти. — Пусти! Я должна… — Быть рядом с сестрой? Да, должна, — холодно говорит Нуктивромос, крепче сжимая ее запястье. Она прищуривается, наблюдая за яростью в чертах напротив, и подбородком указывает на рыдающую ничком на кровати Нафи. — Я буду рядом, когда разберусь с этой гнилью из-под ногтей! — Будешь спорить со мной? — Нуктивромос складывает руки на груди и вызывающе приподнимает левую бровь. — Вернись к сестре, Алекситис. Сейчас же. Алекситис сжимает крепко кулаки, разъяренная приказом, но… все-таки подчиняется старшей жене, даже склоняет голову в повиновении, хотя и не сдерживает злобного фырканья. Впрочем, недовольство чужим поведением быстро забывается, когда она бросается обратно к Нафи, падает на колени у кровати и утешающе гладит ее по волосам, старательно подбирая успокаивающие слова. — О Гамос, зачем он вызвал тогда меня? — словно в забытьи, бормочет Нафи. — Нафи, — зовет Нуктивромос и садится рядом с ней, но не получает в ответ и взгляда, поэтому пробует еще раз, — Нафи, посмотри на меня. Она гладит ее пару раз по плечу и надавливает на него, заставляя повернуться лицом к лицу, потом хватается цепкой хваткой за подбородок, чтобы поймать взгляд, а потом ее глаза вспыхивают золотом. Нафи почти моментально успокаивается, делает глубокий вдох и засыпает глубоким сном. Алекситис заботливо убирает с ее мокрых щек прилипший волос, после чего мертвенно спокойно поднимается с пола у кровати, поправляет немного скомканный хитон и направляется к выходу из комнаты легким уверенным шагом. — Стоять, — раздается за спиной голосом Нуктивромос. Алекситис замирает в проходе и раздраженно выдыхает. Она даже не поворачивается к жене, остается стоять к ней спиной, не желая сталкиваться с внимательным пристальным взглядом. — Ты никуда не пойдешь, Алекситис. — Кто-то должен защитить ее, Оси, — упрямо бормочет Алекситис, сжимая крепко кулаки. Холодный тон и полное имя режут, словно нож, заставляют почувствовать себя брошенным ребенком. Нуктивромос подходит к ней и ласково кладет руку на напряженное плечо. Она утыкается лбом ей в спину, устало вздыхая, и злость Алекситис быстро исчезает, оставляя после себя опустошенность и тупую боль в груди. — Я знаю, Лекси, — произносит мягко Нуктивромос, — знаю, ты сейчас кинешься к Катагиду, устроишь ему скандал, может быть, ударишь даже, но… ты ведь не знаешь, что именно произошло, мы ведь тоже… помнишь, ты хотела… — она нервно сглатывает, — разорвать нашу связь и… но мы ведь здесь… давай не действовать сгоряча, ладно? Подраться никогда не поздно. Алекситис сутулится, ничего не отвечая, только кивая. Воспоминания об их ссоре неприятно обжигают душу. — Нафи любит мужа… — неуверенно шепчет она. — Должна, да, но… кто знает? — Только Гамос, — уныло хмыкает Алекситис и отстраняется от Нуктивромос. Она все-таки выходит из комнаты, но в смятении останавливается в коридоре. Куда идти? Что делать? Опустошенность пожирает внутренности, увеличивается, заполняя собой каждый уголок души. Делать нечего. Думать не хочется. «Она бы сказала мне. Сказала бы, если бы не любила. Это же Нафи. У нее есть только я. У меня только она. Она бы сказала», — размышляет Алекситис, пока бредет к гостиной, где опускается в ложу, и устало зарывается руками в волосы, упираясь локтями в колени. Нафи. Когда-то давно до Сагинева, где ее с Катагидом связала Гамос, у них не было никаких секретов друг от друга, а теперь? Нафи обрезала волосы, срезав брачную нить, но не сказала, почему так поступила. Нафи пришла к ней домой, разбитая, сломанная, и говорит загадками. Нафи всегда говорила, что у нее все хорошо. Всегда. Лгала? На ложу рядом внезапно кто-то садится. Алекситис знает, кто, но все равно не меняет позы, только сжимается чуть сильнее, словно желая исчезнуть. — Лекси… — Нуктивромос осторожно кладет ей на спину ладонь. — Не нужно, — она качает головой из стороны в сторону, — ты права, я ничего не знаю. Глупо вот так кидаться. — Ты в порядке? — Да, все хорошо, — Алекситис вздыхает и выпрямляется, — нужно помочь Нафи, да? — Поможешь отвар сделать? Думаю, Нафи он пригодится. — Конечно. Нуктивромос дарит ей мягкую улыбку, несколько раз проводит ладонью по спине и плавно поднимается, подталкивая последовать своему примеру и Алекситис. Как доходят до домика Нуктивромос в лесном районе, как собирают нужные травы, Алекситис запоминает смутно. Не потому что в унынии думает только о сестре и Катагиде (вернее не только в этом), а потому что Нуктивромос умудряется заполнить собой все. Пока они идут, она переплетает пальцы их рук и ласково поглаживает костяшки, постоянно ловит взгляд своим и не замолкает ни на секунду. Рассказывает что-то о травах, о том, как их собирать, как правильно сушить, не превратив хрупкие цветы в гниль, показывает на цветы вдоль дороги и постоянно спрашивает всякие глупости: — Какой цветок тебе нравится больше всех? — Как думаешь, почему розы все так любят? — Ты знала, что лилии у эльфов означают невинность? А у нас в лилиях потамиды живут. Забавно, да? И еще много-много чего, что сбивает с мыслей о Нафи. В лавке Нуктивромос ее гоняет из угла в угол, делая вид, будто сама ничего найти не может. Даже ромашку Алекситис замучилась искать. То сбор еще недостаточно сухой, то слишком старый — выкинуть надо, ищи другой; то цветки мелкие слишком — другой давай. Потом Нуктивромос гоняет ее в поисках мелиссы, оправдываясь тем, что ей нужна не мята, а именно мелисса. Алекситис начинает закипать и ворчать себе под нос, перебирая пучки трав. — Она, нет? — интересуется недовольно, поднимая повыше сухой пучок пахучих трав, и разворачивается лицом в сторону, где должна быть Нуктивромос. Они сталкиваются нос к носу. Тихое ойканье опаляет губы. Сердце сладко сжимается, и легкие обжигает легким предвкушением чего-то трепетного и жаркого. Пухлые губы Нуктивромос приманивают взгляд. Они выглядят такими мягкими, нежными и в то же время упругими, нереальными. Алекситис нервно сглатывает и неловко отгораживает себя мелиссой, выставляя ее перед собой защитным жестом. Нуктивромос напоминает статую. Спокойную. Ее взгляд изучающе скользит по лицу и скованному смущением телу. Она неторопливо касается рук, пока забирает из них мелиссу, но неожиданно замирает так на несколько прекрасных, мучительных мгновений. Ее теплые пальцы, греют не замерзшие пальцы, ровное дыхание касается лица, когда Алекситис подается всем телом чуть вперед, зажимая между ними их руки. Шуршание мелиссы приводит в чувства, и Алекситис быстро отстраняется, шагая в сторону. — Что-то еще нужно? — бормочет неловко. — Нет, дома заварим травы, напоим Нафи и все, — немного заторможено отвечает Нуктивромос. Она облизывает губы и сжимает в пальцах до еще одного жалобного хруста мелиссу. — Кхм, да, пойдем, она должна скоро проснуться. Алекситис кивает и первая выходит из домика, спускается с высоких ветвей и то недолгое время, пока ждет Нуктивромос, думает, как помочь Нафи, что ей сказать, и с усилием отгоняет от себя мысли о несостоявшемся поцелуе.

***

После отвара Нафи становится гораздо тише и спокойнее, но вместе с отчаянием из нее исчезают и все чувства тоже. Она слабо улыбается Алекситис, несколько раз повторяет: — Все будет хорошо, Алекс, — но ничего кроме не говорит, чем выводит Алекситис из себя. — Ты можешь рассказать, что произошло, а? — сдерживая раздражение, спрашивает. — Потом, ладно? Не хочу сейчас, — Нафи отводит взгляд в пол у кровати и замечает подарок Эфколии. Она тут же подцепляет тонкую ткань, изучающе рассматривает рубаху и что-то бормочет себе под нос. — Откуда у тебя это? Потрясающая работа! — Эфколия подарил, забери, если хочешь, не думаю, что мне пойдет. Нафи пускает легкий смешок и отрицательно качает головой. — Примерь все-таки. Нуктивромос должно понравиться. Щеки Алекситис обжигает теплом, она отнекивается слегка испуганно, закрывается ладонями и даже не представляет, что когда Нафи уйдет домой, отказываясь от помощи и упрашивая дать ей чуть больше времени, мысли о возможном привлечении жены этой рубахой не дадут ей спокойно проживать и без того насыщенный день. И вот теперь Алекситис задумчиво кусает губы и прикладывает к обнаженной груди лунную рубаху, закрывая себя перед зеркалом. «И Нафи, и Эфколия говорили об этом, может быть?..», — она не додумывает мысль: сбивается из-за смущения. Разглядывать свое отражение неловко и немного стыдно. Ее тело хорошо слаженно упорными тренировками. Живот подтянутый, рельефный, руки и ноги увитые нитями мышц. Можно было бы назвать это все красивым, если бы не глубокие рваные, кривые шрамы. Когда лунная ткань скрывает все недостатки, оставляя лишь силуэт и темную кожу, по которой растекается свет, Алекситис осторожно проводит по изгибу талии и бедра ладонью, оглаживая себя немного робко и неловко. «Понравилось бы это Оси?», — думает, нервно сглатывая. За серебряным переливом проглядывает черная кожа, от того кажется, будто ткань не скрывает наготу, даже грудь видно достаточно отчетливо, не говоря уже о более интимном месте, но в то же время назвать рубаху прозрачной тоже нельзя. Все тело превращается в очертание и серебряный водопад лунного света. — Лек… — голос Нуктивромос, прозвучавший неожиданно близко, обрывается. Алекситис резко разворачивается к ней лицом и… ей приходится приложить много усилий, чтобы не отвести взгляда, не закрыться руками, не сбежать, а стоять уверенно, прямо, несмотря на обжигающий стыд. — Интересно… выглядишь. Извини, не хотела мешать, — произносит Нуктивромос, глядя строго в глаза, а потом разворачивается и уходит. Алекситис тоскливо вздыхает и бросает еще один взгляд в зеркало. «Интересно? И что это значит?», — думает она и снова неловко оглаживает себя поверх рубахи, повторяя каждый изгиб, начиная с плеча и заканчивая бедром. Ее фигура далека от идеала красоты эльфов и дроу, которые всегда стремились быть тонкими, подобно веточкам деревьев, но обычно хитон скрывал это, а фейская рубаха лишь подчеркнула. «Может я не понравилась?», — продолжает Алекситис. Неожиданно вспоминается Лилиам, и на языке оседает горечь. Эльфийка хрупкая, тонкая, изящная — словом, идеальная. Всплывает в голове и королевский бал, неосуществившееся желание увидеть восхищение в глазах жены, занятой разговором не с ней. Рубаха падает к ногам, и Алекситис быстро одевается в привычную одежду, под которой прячутся и шрамы, и фигура. Она привычно отгоняет мельтешащие мысли и уверенно выходит, отправляясь на поиски Нуктивромос и оставляя на полу подарок Эфколии. Нуктивромос находится на кухне за приготовлением ароматного чая. — Ты искала меня? — спрашивает Алекситис. Руки Нуктивромос на мгновение замирают в воздухе, но практически тут же снова приходят в движение и снова принимаются отщипывать листья травы в заварник. — Хотела позвать на ужин и чай, — она заливает все горячей водой, обматывает плотным полотенцем, чтобы ничего не остыло и немного замедленно поворачивается. На ее лице появляется какое-то странное выражение то ли облегчения, то ли расстройства, и сменяется на легкую привычную улыбку. — Как ты себя чувствуешь? Вечер протекает спокойно, уютно, немного сонливо, оседая легким налетом тепла от чая и улыбок на сердце и баюкая тихими звуками: стуком тяжелых кружек с чаем, звонким смехом, постукиванием пальцев по столу и льющегося кипятка в заварник. Нуктивромос снова игриво дразнит, вводя в ступор, и Алекситис растерянно уводит взгляд в сторону, не зная, как реагировать на шутки и смущающие смешки. — В общем, да, — продолжает она, избегая прямого взгляда фиолетовых глаз, — я совсем ничего не умела и… — Совсем ничего? Неужели даже говорить? — наигранно удивленно говорит Нуктивромос. — Оси! — Алекситис в легкой обиде складывает руки на груди. Но долго не выдерживает, смягчается от заливистого смеха и сама невольно посмеивается. За весь вечер, пожалуй, это была самая глупая шутка, но от того она кажется только забавнее. Нуктивромос отсмеивается, и Алекситис даже не замечает, что они какое-то время смотрят друг другу в глаза, не отрываясь и не переставая улыбаться. Даже осознание такого контакта неожиданно не смущает, не делает все неловким, напротив лишь расслабляет. — Научишь меня плавать? — Нуктивромос прерывает зрительный контакт и отпивает холодный чай. — Конечно, только, наверное, уже следующим летом. — Давай завтра. — Холодно же, — Алекситис вскидывает брови. — Костер можно разжечь, — на губах Нуктивромос появляется озорная улыбка, от которой у Алекситис становится неспокойно на душе, — да и разве ты не защитишь меня от холода, м? Не согреешь? — К-как? — Алекситис немного испуганно увеличивает глаза и с ужасом понимает, что ее щеки стремительно нагреваются. Как хорошо, что она не эльф, и ее кожа не может покраснеть от смущения. — Научить? — Нуктивромос приподнимает правую бровь и беззлобно усмехается. И раньше Алекситис бы вызывающе ответила: «А давай», — но это было тогда, давно, когда от Нуктивромос разило холодом и равнодушием, а не сейчас, когда она стала такой, невыносимо теплой, почти горячей и… будто бы любящей женой. «О Гамос, если бы, если бы она любила меня, я бы… я бы была самой счастливой», — думает Алекситис, но… этот исход настолько желанен, что она отгоняет любые мысли о нем, не дает себе и шанса на надежду, и только поэтому вместо игривого ответа Алекситис произносит безопасное: — Нет уж, подождем тепла.

***

— Поверить не могу, что мы это делаем, — бормочет тихо Алекситис, наблюдая за блеском волн реки в лучах осеннего солнца. — Сейчас самое время, поттамиды уже почти спят, они почти безопасны, берег пустой, а погода еще не испортилась окончательно, — говорит Нуктивромос, поеживаясь от холодного дыхания ветра. Алекситис видит ее крупную дрожь и страдальчески заламывает брови. — О Гамос! — восклицает и спешит к ней. Она достает из плетенной корзинки теплую хлену и накидывает ее на хрупкие плечи, укутывает. Нуктивромос молчит, только смотрит нечитаемым внимательным взглядом. — Ты заболеешь! — ворчит Алекситис пока разглаживает складки, чтобы одежда плотнее прилегла к телу. — А я не умею лечить! Расстояние между ними настолько маленькое, что дыхание Нуктивромос без труда касается лица Алекситис, обжигает едва ощутимо. Руки, лежащие на тонкой талии Нуктивромос, начинает приятно покалывать от близости. — А ты? — спрашивает почти шепотом Нуктивромос. Алекситис с легкой улыбкой качает головой и отходит от нее на пару шагов дальше. — Мне не холодно. Вернее, я могу спокойно терпеть холод. — Ладно, тогда идем? Нуктивромос не дожидается ответа, скидывает хлену, словно та жжет ей плечи и смело шагает в реку, после чего шипит, обжигаясь о холод вод, но все равно упрямо идет дальше, пока глубина не доходит до пояса. Алекситис покорно следует за ней, все еще не понимая, как она могла согласиться на это. Впрочем, чему удивляться? Когда у нее получалось отказывать Нуктивромос? Хватило одного лукавого взгляда, игривого: «Неужели воины боятся осенней прохлады?», — чтобы сдаться, собрать в корзинку теплую одежду и пойти исполнять безумную просьбу. Лима спокойная. Летом и весной ее поток всегда бурный, он сносит с ног и легко утаскивает в открытое море либо в руки к потамидам, но сейчас, как это обычно и бывает осенью, течение слабое, едва ощутимое. Через какое-то время Алекситис привыкает к воде, и река перестает ей казаться обжигающе ледяной. У нее даже получается расслабиться и плавным движением погрузиться в воду полностью, насладиться приятным давлением реки. Давно забытое чувство расслабления, легкости тела порождает в груди детский восторг и прогоняет тоску, в которой она находилась весь день. Алекситис проплывает небольшой круг возле скованной и немного подрагивающей Нуктивромос и, прищуриваясь с озорством, ударяет по поверхности ладонью, пуская сотни мелких, блестящих в лучах осеннего солнца брызг. — Лекси! — вскрикивает Нуктивромос и отскакивает в сторону от неожиданности. Она уже поднимает руки, чтобы отомстить, но ее опережает новый поток брызг, поэтому ей остается сначала слепо атаковать в ответ, а потом закрывать лицо ладонями, чтобы защитить глаза. Когда все стихает, Нуктивромос осторожно раздвигает пальцы и смотрит в щель между ними, стараясь угадать намерения Алекситис, сияющей в солнечных лучах. Волосы, прежде убранные в высокую прическу, растрепались и намокли, облепили натренированное тело, косичка с брачной нитью небрежно лежит впереди на плече. Над макушкой горит яркое слепящее солнце, и вся фигура Алекситис в этом свечении кажется чем-то нереальным. — Так ты будешь меня учить или дальше топить собираешься? — норочито недовольно интересуется Нуктивромос и вытирает лицо от лишней влаги ладонями. Алекситис хихикает. — Нам нужно зайти чуть глубже, ты не сможешь плыть, если будешь касаться дна. — Я утону, если не буду касаться дна. Алекситис берет ее за руку и осторожно, хотя и твердо, тянет за собой, на глубину. — Я помогу. — После твоих внезапных игр, я не могу тебе слепо доверять! — ворчит Нуктивромос, но все-таки следует за ней. Шаг за шагом. Позволяет воде медленно подниматься по телу. — Лекси? — М? — Алекситис останавливается, уловив тревожные ноты в голосе, и тепло улыбается. — Все хорошо, еще чуть-чуть, ладно? Нуктивромос кивает, судорожно сглатывая. Вода уже достигла груди и стремительно поднимается до плеч. Течение в этом месте сильнее, оно едва не сносит с ног, но Алекситис помогает стоять на месте, удерживая за руку. — Вот здесь, — говорит она мягко и дожидается, пока Нуктивромос повернется к ней лицом. — Попробуй лечь. — Ты хочешь меня утопить? — Нет! — она смеется. — Я не позволю тебе утонуть. — А в себе? — Нуктивромос дарит легкую усмешку, но тут же теряет свой игривый запал, когда ее одним ловким движением погружают в воду. Она тонко вскрикивает и, удивляя Алекситис, вцепляется в нее мертвой хваткой, обвивая талию и спину. — Зачем ты просила научить плавать, если так сильно боишься? — Алекситис крепко обнимает ее, прижимая к груди, и давит в себе приступ вины за грубое действие. Сердце Нуктивромос бьется так быстро, что она чувствует его ритм собой. — Я не боюсь, — упрямо отвечает та. — Тогда я могу отпустить руки? — Нет! — и она сильнее стискивает талию и плечи. — Тут глубоко. — Ты можешь стоять на ногах, это неглубоко, Оси. Попробуй же, я держу тебя. Нуктивромос осторожно отстраняется, становится самостоятельно, но ложится на воду, как просила Алекситис, не сразу, только после прикосновения к пояснице. Река почти сразу же тянет ее в сторону и ко дну, но Алекситис подхватывает спину ладонями и помогает удержаться на поверхности. — Главное, не бойся, — говорит негромко. Нуктивромос лежит на ее руках, плотно закрыв глаза, и Алекситис пользуется этим: открыто любуется густыми ресницами, аккуратным носом, губами, — каждой давно изученной чертой. Она наслаждается приятной тяжестью на руках и давит в себе желание прижать к себе ближе снова, почувствовать тепло, обжигающее, несмотря на холод воды вокруг. В груди томительно печет от нежности, и это чувство только усиливается, когда Нуктивромос приподнимает веки, щурится от солнца, и слабо улыбается. — Привет, — говорит, посмеиваясь. Алекситис кивает, улыбаясь. Она осторожно убирает руки, понадеявшись на то, что расслабленность Нуктивромос сможет продержаться хотя бы чуть-чуть самостоятельно, но та взвизгивает и моментально идет ко дну, поэтому приходится снова ловить ее, подхватывая под коленями и за спину. Нуктивромос широко раскрывает глаза и жадно дышит открытым ртом. — Ты сказала, что не дашь мне утонуть! — упрекает со злобным шипением. — Так ты и не тонешь. Нуктивромос фыркает и обвивает шею руками, крепко прижимаясь к груди всем своим дрожащим телом. — Как ты будешь учиться? — Алекситис отводит взгляд в сторону, облизывая нижнюю губу, и жалеет, что не может остудить горячие щеки или спрятаться от внимательных глаз. — Если честно, я и не хочу, — спокойно говорит Нуктивромос. — Холод ужасный, река опасная… Но я хотела сделать с тобой что-то, что нравится тебе, и все. Отвлечь от всей этой истории с Нафи… на тебе весь день лица не было. — Что? — Алекситис от растерянности опускает руки. Нуктивромос погружается под воду с головой, не ожидая такой реакции. Впрочем, ее тут же подхватывают на руки снова. — Прости-прости-прости, — тараторит Алекситис. Нуктивромос отплевывается, трет лицо одной рукой, обвивая шею другой. — Зачем топить-то, а? — бормочет недовольно. Алекситис снова начинает извиняться, но обрывается. Нуктивромос приподнимается, напрягая руки, и оказывает еще ближе, чем была, замирает близко к лицу. Очень близко. Прозрачная небольшая капля свисает с кончика ее носа, и от этого хочется глупо нервно хихикнуть. Правда, хихиканье застревает в горле из-за внимательного взгляда фиолетовых чуть сощуренных глаз. Лицо стремительно вспыхивает и нагревается, несмотря на внешний холод. Только в этот момент Алекситис понимает, насколько они тесно прижаты друг к другу, в каком положении они находятся все время, пока купаются в реке. Понимает, что может с легкостью поцеловать прижатую к груди Нуктивромос. Смазать повисшую каплю на кончике ее носа своим. Согреть наверняка холодные подрагивающие губы. Разделить с ней вдох и выдох. Почувствовать взрыв тепла в груди, как это описывают во всех любимых книжках. А потом стыдливо признаться, что никогда ни с кем не целовалась, ждала только ее, Нуктивромос, которая сейчас выглядит такой серьезной и отстраненной. Такой ее вид моментально приводит в чувства. Смазанная серая реальность наваливается на плечи, напоминая горящий дом, у которого обваливается потолок. Она обжигает, душит, давит всплеском красного, оранжевого, желтого на закатном небе и осенних деревьях; ледяными объятиями воды и ветра; шумом реки и криками птиц, встревоженных кем-то или чем-то в лесу; запахом сырости, стягивающим легкие. Алекситис как никогда прежде хочет вернуться домой, в тепло, уют и к аромату чая. Она сглатывает сладкую горечь от близости и тихо предлагает вернуться домой, бережно опуская Нуктивромос на ноги, хотя и продолжает держать ее за талию, чтобы не дать течению сбить ее с ног. — Д-да, идем, а то я уж-же ничего не чувс-ствую от хо-холода, — Нуктивромос кивает и первая направляется к берегу. На ее обнаженной коже виднеются крупные мурашки, ее немного трясет от холода. Алекситис надеется, что ее жена не заболеет, и, едва они выходят из воды, заставляет снять с себя хитон, после чего быстро, пока никто их не увидел, накидывает на нее теплую хлену. А потом еще и свою сверху, несмотря на слабый протест. — Если заболею я, ты меня вылечишь, а если ты? Кто лечить будет? — говорит твердо. Нуктивромос фыркает и качает головой, одними губами проговаривая: — Ребенок. Алекситис привычно пропускает это мимо себя так, будто ничего не услышала.