Связанные

Нуктивромос близко. Очень. Она обжигает руки и грудь своим теплом и едва не касается кончика носа своим. Прозрачная небольшая капля висит на кончике ее носа, и от этого хочется глупо и нервно хихикнуть. Капля смазывается о ее, Алекситис, нос, когда она подается вперед и накрывает пухлые губы своими, зажмуривается и так замирает. Нуктивромос обвивает ее талию ногами и шею руками, жмется всем телом к телу, разжигая в крови что-то тягучее и донельзя сладкое. Они крепко сплетаются и постепенно уходят под ледяную воду. И теперь обжигает не ласка, а страх и река. Алекситис в ужасе распахивает глаза, пытается подняться на поверхность, но цепкая хватка мешает ей сделать это. Она задыхается, сопротивляется, но тонкие пальцы давят на плечи и уверенно тянут на дно. Грудь жжет ледяная вода, раздирает легкие, распирает их так, как распирает воздух мехи у кузнеца в руках. Ее вытягивает наверх сильная рука. — Прибью, — первое, что она слышит, когда вода покидает ее тело. — Нафи… — зовет, прищуриваясь, чтобы рассмотреть сестру на фоне ослепляющего солнца. Как она ни старается, увидеть Нафи у нее не получается, та, словно лед, тает в лучах, исчезает. — Нафи! — Алекситис кидается к ней, но хватает в руки только пустоту и падает, больно ударяясь коленями об пол. Свет заливает весь храм Гамос, погребает под собой хрупкие хрустали. Ничего не видно. Зато слышен знакомый до боли, такой родной и любимый голос: — Цветка поблекшего бледнее Мой истомлённый страстью вид… Я бездыханна… и, немея, В глазах, я чую, меркнет свет… Гляжу, не видя… сил уж нет… И жду в беспамятстве… и знаю — Вот-вот умру… вот умираю. Алекситис оглядывается в надежде увидеть Нуктивромос, но видит перед собой только мокрую потамиду. По ней струями бежит вода, словно вся она — водопад. Глаза глядят прямо, уверенно, остро, так, что хочется склонить перед ними голову, подчиниться. Светлый волос облепляет грудь и плечи. Обнаженная губительница любовью в храме Богини Любви. «Безумие», — шепчет Алекситис неверяще и делает шаг назад, стараясь хотя бы так защититься. — Любовь невозможно подарить, — произносит потамида тихо и тычет пальцем в грудь, — она всегда здесь. Алекситис зажмуривается и, когда открывает глаза, понимает, что все это было безумным хаотичным сном. Ночная тьма прячет в себе спальню, но тепло и мягкое дыхание спящей рядом Нуктивромос ей скрыть не под силу. Особенно если учитывать насколько близко Нуктивромос лежит. Она спит, уткнувшись лицом в плечо, ее руки вытянуты вдоль тела и служат странной преградой между ними. Алекситис рассматривает ее расслабленные черты, успокаиваясь после странного сна, и осторожно поворачивается со спины на бок, придвигается поближе, позволяет себе обнять Нуктивромос за талию, положить подбородок ей на макушку и так замереть в ночной мгле, насладиться близостью. — Лекси… — сонно бормочет Нуктивромос и ласково жмется к груди. Алекситис осторожно отстраняется, чтобы посмотреть на нее и убедиться в том, что ее действия не потревожили чуткий сон. Нуктивромос не спит, но выглядит так будто вот-вот крепко заснет вновь. — Спи, Оси. — Кошмар? — она зевает и с усилием моргает несколько раз, стараясь разомкнуть оковы сна. — Спи, — повторяет Алекситис снова и обнимает покрепче, еще раз укладывая подбородок на макушку. Нуктивромос податливо ластится к ней, утыкается лицом куда-то под подбородком. Вздыхает и вскоре проваливается в сон, пока Алекситис с бешено бьющимся сердцем думает, коснулась Нуктивромос губами шеи случайно или намеренно оставила рядом с пульсирующей жилкой нежный поцелуй.

***

Нафи дома не было, когда Алекситис пришла к ней, надеясь узнать, как обстоят дела с Катагидом. Она ждала ее, пока эльфийский Бог не поднял солнце в самое сердце неба, и только потом ушла, постоянно оборачиваясь (вдруг сестра появилась бы где-то на горизонте?). И теперь помогает Нуктивромос в лечебном домике, сражаясь с нарастающей тревогой. — Может она на рынок пошла? — предполагает Нуктивромос, обрывая сухие головки ромашки, пока Алекситис перетирает их в порошок. — Полдня прошло, — качает головой она и вздыхает, замедляя движения рук. — Не нравится мне все это. Слишком много тайн. Слишком. Нуктивромос кладет руку ей на колено и заглядывает в глаза, чуть приподнимая уголки пухлых губ, на которые после этой ночи Алекситис изо всех сил старается не смотреть. — Мы со всем разберемся, Лекси, — говорит Нуктивромос. И Алекситис находится в шаге от того, чтобы поверить ей. Мешает только ядовитый голос, повторяющий одно и то же: — Мы всегда были ближе всех друг для друга, но теперь у меня такое чувство, будто Нафи меня больше не любит, будто я ей не сестра, — говорить это вслух тяжело, каждое слово пинает сердце болью, сжимает его страхом и горечью. Нуктивромос касается щеки Алекситис пальцами, заставляет посмотреть на себя. Ее взгляд пронзительный, внимательный, пускающий мурашки прохлады по коже. И это так сильно противоречит ее теплой ладони, которой она трепетно поглаживает лицо, что Алекситис теряется и испуганно замирает. — Оси, — выдыхает растерянно. — Выкинь эту чушь из своей головы, ясно? Ты для Нафи… ты ее счастье, понимаешь? — вкрадчивым негромким голосом отзывается та. — Ты даже представить себе не можешь… как сильно тебя любят. Фиолетовые глаза завораживают, кружат голову. — Откуда ты… — Потому что знаю тебя, — запальчиво перебивает Нуктивромос, но вскоре переходит на шепот — знаю… ты… как можно тебя не любить? Последняя фраза заставляет Алекситис фыркнуть. Она почти смеется над словами той, кто ее как раз-таки и не смог полюбить, но смех застревает в горле, когда Нуктивромос перемещает кисть с щеки на шею, поглаживает брачную косичку и чувствительную кожу над ухом. Всего через мгновение Алекситис притягивают ближе, вырывая удивленный выдох, который тут же собирают пухлые мягкие губы. Касание настолько быстрое и легкое, что Алекситис начинает казаться, словно оно ей причудилось из-за удушающего запаха ромашки, но Нуктивромос прижимается к ней поцелуем вновь, только теперь куда более уверенным и требовательным, сминает губы, ласкает их языком и легко прикусывает. Алекситис не двигается, замирает неподвижно и крепко зажмуривается, как в том ночном кошмаре Ее бросает в жар от движений мягких губ и рук на талии и шее, но в то же время трясет, точно от холода речной воды или сильных порывов ветра. В ушах шум собственного напуганного дыхания, мокрых причмокиваний поцелуя и быстрый ритм сердца, от которого закладывает уши. Дыхание спирает от ужаса и восторга одновременно. Мысли путаются и мечутся, словно потревоженные муравьи. «Любит? О Гамос! Нет-нет-нет. Жалость? Разве может она так? О Гамос, что же это? Неужели любит? Это невозможно! Нет-нет-нет! Зачем? Я не просила! Что же это такое? О Гамос!». Нуктивромос кажется подавляющей и в то же время невыносимо мягкой. Ее движения полны не только власти, но и нежности, тепла. Она то вжимает в себя крепкой хваткой, то едва ощутимо гладит пальцами талию; то тянет пряди волос до боли, то ласкает кончик уха; то кусает нижнюю губу до крови, то бережно вылизывает ее. Алекситис крепко впивается пальцами в бока и осторожно разрывает поцелуй. Она открывает зажмуренные глаза и сталкивается с внимательным взглядом фиолетовых ассиметричных глаз. Нуктивромос тут же утыкается лбом в плечо, прячет лицо и лишнюю влагу на ресницах. — Прости, — хрипло шепчет. Алекситис облизывает губы и нервно сглатывает. «Как же, потамида тебя топи, сладко», — мелькает мысль. — За что? — находит в себе силы прошептать. — Это явно не то, чего ты хочешь, — негромко отвечает Нуктивромос, — уж точно не сейчас. Алекситис сглатывает еще раз. Первый поцелуй. О Гамос, первый поцелуй! Еще и с Нуктивромос! На нее накатывает волна счастья, но быстро эта волна превращается в жгучий стыд. Первый поцелуй тогда, когда она больше всего должна переживать о сестре, а не сладости пухлых губ на своих. Первый поцелуй из жалости, которой ей хотелось меньше всего. — Зачем ты… — Алекситис облизывает припухшие губы, — зачем ты… зачем ты сделала это? — слово «поцеловала» колет язык, но упрямо не произносится, словно, если оно будет озвучено, все рухнет. — Захотелось, — раздается приглушенный ответ. — Пожалеть? — неуверенно спрашивает Алекситис и осторожно отстраняется, стараясь вынудить Нуктивромос оторваться от плеча и посмотреть ей в глаза, даже если самой выдерживать взгляд слишком трудно. — Мне не нужна жалость! — Лекси, — Нуктивромос вздыхает, — это не жалость. — Если ты не любишь меня, то что это тогда? — в груди вспыхивает злость, перемешанная с острой болью, но Алекситис не позволяет голосу превратиться в крик. — Если… — задумчиво тянет Нуктивромос, — а если нет? — Ч-что? — Алекситис немного отодвигается в попытке хотя бы чуть-чуть защититься. Почему все говорят об жгучем счастье после признания и никто о леденящем страхе? Или это не признание? Что это? И все равно они сидят невыносимо близко друг к другу. Алекситис подавляет в себе желание сбежать («Прав Эфколия, я трус, о Гамос, какой же я трус»), пока не чувствует прикосновение к своим шершавым грубым изородованным пальцам пальцев мягких и нежных. Эта разница их рук что-то ломает в груди, и все тягостные мысли запускаются по второму кругу, только к ним присоединяются еще и отчаянные «это жалость» и «нет, она решила любить (если любит) того, кого проще, легче». — Лекси, — мягкий зов вынуждает крупно вздрогнуть, и тонкие пальцы тут же начинают трепетно поглаживать костяшки, — о чем ты думаешь? Она хаотично думает о том, что так постыдно быстро забыла о Нафи, о том, что не знает, как вести себя с Нуктивромос; о том, что не может поверить ей; о том, что Гамос была все-таки права в своем решении связать их; о том, что не справится со всем этим. Легко было лишь наблюдать и тихо незаметно любить, сложнее будет дарить эту любовь, показывать ее, а если… если не получится? Нуктивромос уйдет? Разочаруется? А если Нуктивромос ошибается и на самом деле не любит? Да она и не говорила, что любит! Алекситис растерянно рассматривает ступку, в которой лежит сломанная ромашка, и медленно облизывает пересохшие губы. — Я… лишь… поверить не могу… так резко, — она натянуто улыбается и заставляет себя посмотреть в глаза. Нуктивромос смотрит на нее с легкой грустью. — Я не лгу, — шепчет сломлено. Алекситис тут же сжимает крепко тонкие ладони и нервно прижимается всем своим телом ближе, словно в страхе не успеть удержать, потерять. — Я знаю, хотя мне сложно в это поверить, я знаю, ты не стала бы врать, — говорит твердо, но в конце сдувается и говорит уже не так уверенно. — Верно? — Конечно. Разве я могу? — Нуктивромос трепетно касается щеки свободной ладонью, улыбается мягко и наклоняется, чтобы оставить нежное касание на губах своими. — Я бы никогда не стала тебя обманывать, Лекси. И внезапно весь поднятый страх растворился, словно силуэт в ночи. Его заменили тепло и глупая яркая радость. Алекситис прикрывает глаза и ластится к ладони, мечтая замедлить мгновение, остаться в нем навечно. Нуктивромос рушит его, привлекая в объятья. Алекситис пробует подняться с ее груди, но ее останавливает крепкая хватка на талии и спине, поэтому она умещается удобнее где-то над сердцем. — Это не было внезапно, — Нуктивромос зарывается ладонью в волосы и нежно почесывает кожу головы ногтями. — Это было похоже на… на волну. Постепенно, плавно, но неизбежно. — Все равно не могу поверить, я точно не сплю? — негромко произносит Алекситис и прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в теплых руках окончательно. — Как это могло произойти вообще? — Не знаю, сейчас вспоминаю и кажется, будто всегда тебя… всегда это было, но я-то знаю, что нет. Ты нравилась мне, да. Мне было хорошо и спокойно с тобой, да. Но… только когда ты взяла на себя атаку Плутоса, только тогда я начала видеть тебя. И так испугалась, знаешь… думала, предаю себя, думала, ошибаюсь. Потом ты ушла. Я наговорила тебе чуши, и ты ушла. Я хотела, чтобы ты сказала мне хоть одно грубое слово, хоть одну фразу, которой показала бы, что я для тебя всего лишь предательница Гамос, извращенка, а ты… о Гамос, ты даже тогда пыталась сделать все для меня. Ты ничего не ждешь от меня, но делаешь все для меня. Защищаешь, оберегаешь, заботишься, радуешь. Ты идеал защиты и младшей жены, несмотря на то, что я ужасная старшая жена. — Это не так! — возмущается Алекситис и поднимается с груди, чтобы поймать взгляд, но тут же смущается. — Так, — качает головой Нуктивромос с ласковой улыбкой на губах и продолжает невозмутимо. — Не подумай, что это из-за благодарности, нет. Но это то, из-за чего у меня получилось перестать обижаться на все и постоянно злиться, вернуть себе покой. Ты… ты, как наши деревья, укрыла меня, успокоила. Защитила меня от меня же. Сначала я старалась не обращать внимания на тебя и твою заботу, но это было невозможно, ты как-то всегда умудрялась привлекать меня и мое внимание, ничего толком не делая. С первой нашей встречи. Когда вошла в храм и смотрела с таким восторгом, что я даже смутилась… ты была единственной, кто слушал и слышал меня, а не только пялился. Ты приходила в храм не за мной, как некоторые дроу, а будто за самой Гамос, молилась, слушала наши песни, и была такой чистой, светлой. Мне нравилось наблюдать за тем, как ты, улыбаясь, пишешь молитвы и рассматриваешь свой хрусталь и Нафи. Я все ждала, когда же ты подойдешь ко мне, а потом решилась познакомиться сама. И… ты не представляешь, насколько ты милая, — Нуктивромос целует ее в макушку, ненадолго замолкая, и обнимает крепче. — Когда произошла вся эта история с Лилиам, я думала о тебе, о том, что с тобой мне спокойнее всего, хотела оказаться рядом. Была уверена, что ты откажешься от меня, сама отдашь на казнь, и хотела этого. А потом все закрутилось, как веретено у мойр, я сначала злилась на тебя, думала, ты хочешь вылечить меня, потом поняла, что ты… ты спасаешь меня и это другое. Я поняла, что… погрязла в тебе, незадолго до бала и испугалась. Не хотела признавать, что вылечилась, что Гамос права, но, когда ты ушла после нашей ссоры… я испугалась еще больше. Думала, ты больше не вернешься, и поняла, что мне плевать на Гамос. Это не она, это ты. Я не знаю, почему она благословила наш брак, но мне это и неважно. — Она соединила нас, — слабо возражает Алекситис, — подарила мне тебя. Дала тебе любовь, а ты позволила своему сердцу принять ее. — Я не позволяла, я, по правде говоря, была против. Хотела доказать всем, что невозможно исправить сердце браком, но оно не спрашивало меня, оно потянулось к тебе. Алекситис чувствует, как нагреваются щеки, и неловко смеется, касаясь косички с нитью пальцами. — И ты готова связаться со мной, как с женой, а не другом? — спрашивает, затаивая дыхание. Нуктивромос притягивает ее к своему лицу за затылок, выдыхает «да» в губы и целует с жадной нежностью. Алекситис с готовностью льнет к ней всем телом, гладит ее щеки и усердно ласкает губы, перебарщивая слюны и немного неловко повторяя движения. Нуктивромос залезает ей под хитон ладонью, ногтями ведет по загрубевшей коже, пуская дрожь по телу и вынуждая податливо изогнуться. Алекситис осторожно отстраняется и тихо выдыхает воздух из легких, когда Нуктивромос обвивает ее шею руками и довольно улыбается. — Поцелуй меня, — говорит с игривым блеском в глазах. Алекситис тушуется, мысленно недоумевая: почему Нуктивромос не теряет контроль над ситуацией, хотя находится в столь уязвимом положении (почти лежит под ней, позволяя нависать над собой)? Она поджимает губы, кивает и робко касается мягких губ, старается повторить поцелуй, который подарила ей Нуктивромос, но выходит неловко, мокро и слишком сладко, будто заставили вместо воды выпить кружку тягучего меда. Впрочем, Нуктивромос, кажется, все более чем устраивает. Она прижимает к себе еще ближе и расслабленно опускается спиной прямо на пол. И Алекситис на мгновение теряется, глядя на нее. Такую расслабленную, мягкую, такую красивую с опухшими мокрыми губами и подбородком. Нуктивромос укладывает руки ей на шею, зарывается пальцами в волосы, царапает кожу головы, внимательно рассматривая каждую черту лица. — Я бы целовала тебя целый день, — произносит так, будто это обычные слова, а не такие, от которых Алекситис тут же начинает задыхаться. — Что мешает? — смущенно шепчет она. — Боюсь, не сдержусь и поцелуи уведут меня в другое русло, — фыркает та, чуть грубее дергая пряди волос. — Так не сдерживайся. — И ты хочешь свой первый раз таким? — с сомнением тянет Нуктивромос, оглядывая тесный домик, пропахший травами и заваленный ими же, жесткий пол. — Оси, мне 25. Я несколько лет провела на войне, а до этого думала только о том, как стать сильнее и ловчее, ты думаешь для меня первый секс — что-то особенное? — Ты же романтик, — с легкой улыбкой отвечает та. — Да, но мне достаточно того, что мой первый секс будет с тобой. С моей женой. Нуктивромос резко приближается, но тут же замирает. — Все равно, — шепотом в губы, — помни: ты можешь остановить меня. Алекситис смеется. — Я сильнее тебя, конечно, я смогу. Нуктивромос фыркает, но тоже посмеивается, а потом мягко приникает к губам нежным, чутким поцелуем. Она ведет руками по шее, щекочет ласковыми пальцами и жмется всем своим телом к груди. Алекситис неловко обнимает ее, стараясь не сковать объятиями движения, прикрывает глаза и, как прежде, полностью погружается в ощущения, расслабляется. На мгновение перед веками вспыхивает удаляющаяся сгорбленная спина Нафи, но это воспоминание быстро гаснет от поцелуя в шею, от которого тут же разбегаются мурашки по коже, а голова откидывается. Нуктивромос пользуется этим, зацеловывает каждый открытый кусочек кожи, линию челюсти, слегка прикусив ее напоследок, и рукой лезет под хитон. Она едва касается живота, но Алекситис уже сводит судорогой от желания то ли податься навстречу пальцам, то ли спрятаться от них. Хитон задирается, обнажая крепкое тело, но осознать это не получается. Любые мысли и страхи вытесняются губами, блуждающими по ребрам. Нуктивромос дышит шумно, жадно, и ее дыхание щекочет влажную от слюны кожу, холодит ее. Алекситис от каждого поцелуя вздрагивает, съеживается, трепетно дрожит. Она зажмуривается до кругов перед глазами и позволяет сначала снять с себя одежду, а потом уложить на спину. По бокам от головы опускаются ладони. Скулы касаются горячие губы, ведут мокрую дорожку сначала к зажмуренным векам, потом вниз, к губам, к уязвимой шее, к испуганной этой уязвимостью венке, к ключицам. Алекситис подбрасывает судорога, и она крепко хватается за плечи Нуктивромос, распахивая глаза. Мокрый язык скользит по груди, оставляя после себя липкую слюну. Тело дрожит все сильнее, не справляясь с холодом в местах, где постепенно остывает слюна, жаром внизу живота и в быстро вздымающейся груди. Острые зубы на сосках настолько неожиданны, что Алекситис вскрикивает и инстинктивно отстраняет от себя. Нуктивромос поднимает на нее поплывший взгляд и усмехается опухшими губами. Одной рукой она продолжает упираться в пол, а другой ведет по животу, наслаждаясь чувственной дрожью под подушечками пальцев. — Невероятная, — шепотом выдыхает. От ее внимательного взгляда Алекситис внезапно ощущает желание прикрыться, подобно тому, как это делают скромные герои-девственники из романов, но она подавляет все порывы, оставляя один: стянуть хитон с Нуктивромос и притянуть ее к себе для поцелуя немного грубо и неловко, заваливая себе на грудь. И соприкосновение кожи с кожей распаляют огонь. Только в этот момент Алекситис понимает, что у нее все печет до боли в самом сокровенном, девственном месте. Она подается бедрами вверх, надеясь притереться к бедру Нуктивромос между своих ног, и тихо стонет, когда та вжимает ее тело в жесткий пол, от которого уже начинают ныть кости. — Оси… — бормочет Алекситис, вновь пытаясь позорно потереться собой. — Сейчас, — выдыхает Нуктивромос и плавно ведет рукой с живота вниз. Алекситис крупно вздрагивает, почувствовав волну наслаждения от давления на клитор, впивается пальцами в спину, кажется, случайно вонзая и ногти в мягкую кожу, прячет лицо в изгибе шеи и рвано выдыхает, зажмурившись от быстрых движений кисти Нуктивромос на пульсирующем клиторе и сжимающихся судорожно половых губах. Она кусает губы, подавляя стоны, всхлипы и поскуливания, стараясь вжаться в Нуктивромос плотнее, чем мешает ей шевелить рукой, но Нуктивромос не отстраняет ее, наоборот сама прижимает собой к полу, оплетает тело свободной рукой и зажимает бедрами бедро, каким-то образом умудряясь и самой изнывающе тереться, и доставлять себе удовольствие. — Позволь мне… — Алекситис не договаривает и не дожидается ответа, сама опускает руку на низ живота Нуктивромос, щекочет ей чувствительные мокрые половые губы и ласкает их пальцами, то опускаясь ко входу во влагалище, то поднимаясь в попытках найти клитор. Когда ей это удается, Нуктивромос издает потрясающий высокий звук. Алекситис прошибает обжигающей волной и сжимает сильной судорогой. Половые губы пульсируют, сжимаются, все горит, но неожиданно это кажется приятным. И особенно приятно в момент, когда все темнеет перед глазами от удовольствия, почувствовать губы на своих губах. Трепетные и ласковые. — Оси… — зовет неясно зачем и уже увереннее массирует пальцами клитор, с удовольствием слушая едва слышные стоны. Когда Нуктивромос в одно мгновение вся сжимается, а потом также резко расслабляется, Алекситис понимает, что смогла довести ее до сладкого финала и неловко убирает испачканную липкой вязкой смазкой руку в сторону, стараясь не касаться ее обнаженной кожи. Она откидывает голову, пустым взглядом упираясь в высокий потолок. Некоторое время ничего не происходит, а потом Нуктивромос осторожно поднимается с груди, нависает над лицом и ласково касается губ. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает шепотом и кончиком носа проводит по щеке к уху. Алекситис тут же сжимается от мурашек и сладкого томления. — Оси… — шепчет, изогнувшись всем телом навстречу. — М? — откликается неожиданно низким голосом Нуктивромос на ухо и вбирает в рот мочку, прикусывает ее несильно, а потом впивается, подобно вампирам, в шею зубами. — И как прикажешь отрываться от тебя теперь, м? Алекситис в ответ только склоняет голову к плечу, предоставляя больше места для ласк, и гладит по тонкой спине грубой ладонью. — Не отрывайся, — говорит, зажмурившись от еще одного укуса уже в плечо. — Нам нужно вернуться домой, — бормочет Нуктивромос, продолжая ласкать кожу поцелуями, — и тогда… не оторвусь, ни за что. И потом, дома на мягкой удобной кровати, Нуктивромос действительно не отрывается от нее до самого рассвета, изводя трепетной нежностью и сладким тягучим жаром. Алекситис никогда даже не думала о том, что она и ее тело способны испытывать столько удовольствия, что может быть так одуряюще хорошо, болезненно хорошо. Ее размазывало по мягкой кровати, словно сливочное масло, и в то же время сводило судорогой и крупной дрожью. Стоны клокотали в груди и не срывались с губ только, потому что губы всегда были заняты сладкой, покрытой мелкими бисеринками пота кожей. Нуктивромос редко позволяла перенимать власть в свои руки, но каждый такой раз превращалась в настолько хрупкое, ранимое создание, что Алекситис начинало потряхивать от ужасных желаний: искусать, заставить плакать, вжать, исцарапать, довести до беспамятства. Когда первые солнечные лучи начинают касаться тьмы, они уже просто лежат в объятьях друг друга, липкие то ли от пота, то ли от слюны, то ли от… других выделений, то ли от всего этого вместе. Нуктивромос лежит на плече Алекситис, играется ее брачной косичкой и наслаждается ласковыми пальцами, бережно поглаживающими исцарапанную спину. Она изредка зевает, но упрямо борется со сном, только головой качает в ответ на предложение поспать немного. — Когда я тебя увидела в той рубашке, серебристой такой, — тихо внезапно начинает она, — о Гамос, я думала, с ума сойду. Она тебе так идет, но мне хотелось ее с тебя снять. Нуктивромос целует в шею, притирается носом к ней и тихо хихикает. — Как же хорошо, — говорит, прижимаясь крепче, ближе. Алекситис сонно улыбается и оставляет поцелуй в волосах. Все еще не верится, в то, что эта ночь прошла в объятьях Нуктивромос, что этой ночью ей признавались в любви столько раз, сколько не признавались за всю жизнь. «Гамос, пусть это не будет сном, я не хочу просыпаться», — едва она додумывает эту мысль, как тут же на весь дом раздается оглушительный стук. Они подрываются с кровати одновременно. Алекситис быстро накидывает хитон, завязывает его по дороге ко входу, жестом убеждая Нуктивромос остаться в спальне, сама же хватает нож с кухни. Стук повторяется, но теперь еще громче, нетерпеливее. — Алекситис из рода Макринос и Нуктивромос, вошедшая в семью Макринос, именем короля… Алекситис распахивает дверь, но не позволяет пройти внутрь, перекрывает вход собой. Словно по привычке, воины не стремятся ее отодвинуть силой, ждут ее слов. — В чем дело? — с затаенной злобой спрашивает она. И тут все вспоминают, что перед ними уже не приближенный короля, а простая дроу. Они грубо отталкивают ее грудью, не обращая внимания на нож. — Хрусталь Нафтилии из рода Макринос, вступившей в род Ксенос, налился темнотой. Вы обязаны сказать, где находится ваша сестра… Алекситис не слышит, что ей говорят, оглушенная ужасной новостью. «Это какой-то кошмар… это… это не может быть правдой», — думает она, пока в ее доме пытаются найти Нафи. И совсем не замечает Нуктивромос, тенью замершей за ее плечом. Тихой и надежной.