Связанные

Весь их дом перерывают, проверяют каждую комнату, каждый уголок, разрушая уют и тепло ритмичным стуком сандалий и криками: «Здесь никого», «Здесь тоже». Алекситис устало наблюдает за воинам и всеми силами пытается подавить липкое раздражение в груди. Нуктивромос успокаивающе обнимает ее, поглаживает большим пальцем изгиб талии и изредка вставляет язвительные комментарии. Когда обыск заканчивается, наступает время допроса. Располагаются за столом на кухне. Один из воинов садится за стол, остальные два стоят молчаливо и бесстрастно у него за плечами. Нуктивромос тоже стоит, но за спиной Алекситис, убедив ее сесть без слов, лишь надавив на опущенные плечи ладонями. — Алекситис из… — Вы, кажется, что-то перепутали. Разговаривать надо со старшей женой, а не младшей, — перебивает воина Нуктивромос.— А старшая жена я. — Хорошо, — воин стискивает зубы до скрипа, — где Нафтилия из рода Макринос? — Не знаю, — беспечно отвечает Нуктивромос, — и моя жена тоже. — Где вы были ночью? — Дома. — Что вы делали? Нуктивромос лукаво улыбается, кладет ладони на плечи Алекситис, прижимает ее спиной к своему животу и произносит со смехом и вызовом: — Вы точно хотите знать, чем занимались любящие друг друга дроу ночью? — Мне… — начинает воин хрипло. Он уводит в сторону взгляд, пока откашливается и продолжает уверенным голосом, — нужно это знать. Вы весь день и вечер провели в лесном районе, что вы там делали? — Работали. Я лекарь. Лекси — мой помощник. Вечером и ночью мы очень-очень сильно и хорошо любили друг друга, еще вопросы? — голос Нуктивромос холодный и насмешливый, это приводит Алекситис в чувства. — Что случилось с Нафи? — негромко спрашивает она воинов и смотрит на каждого поочередно так, как смотрела на противников в битвах, с хладнокровностью и рассчетливостью на дне зрачков. Все в ней напряжено до предела: тронешь — лишишься головы. — Она изменила Гамос. Если вы знаете, где она, вам нужно сказать, иначе король и вас признает изменниками. — Изменниками? — медленно переспрашивает Алекситис. — Убирайтесь-ка вы отсюда. — Вы должны… — Убирайтесь! — голос Алекситис наливается сталью, хотя и звучит негромко. Она вскакивает с места, словно готовая выбросить вручную нежданных гостей. Нуктивромос моментально хватает ее за предплечье. — Вам пора, — говорит она и осторожно задвигает себе за спину Алекситис, продолжая удерживать ее, — мы ничем вам не поможем. Воины со вздохом переглядываются и только потом уходят. Нуктивромос запирает за ними дверь. Она несколько мгновений медлит перед, а потом глубоко вдыхает и входит обратно на кухню. Алекситис ходит из угла в угол хмурая, злая и потерянная. Кажется, если ее коснуться, она либо кинется в драку, либо разревется, как ребенок. Нуктивромос ничего не произносит, хотя ее горло начинает печь от количества непроизнесенных слов. Она только наблюдает, стоя в дверях, цепким внимательным взглядом. — Нужно найти Катагида, — Алекситис наконец останавливается и решительно направляется на выход, но Нуктивромос не отступает и встречает ее со спокойной холодностью. — Зачем? — спрашивает равнодушно. — Что значит «зачем»? Он должен знать, где его жена! Должен! Пусти! — она пытается оттолкнуть в сторону Нуктивромос, но та не поддается, только вздрагивает. — За тобой следят, понимаешь? Даже если ты найдешь Нафи, ты ее только на казнь отправишь! — И что мне? просто сидеть? Пока… да это же бред! Не мог ее хрусталь потемнеть! Это ошибка! Она любит мужа! Кого еще ей любить?! Это не может быть правдой! Нужно проверить, я пойду в храм, я… — Тебя не пустят. Семью предателя не пускают в храм, ты же сама знаешь! Алекситис сжимает крепко кулаки, кусает до крови губы и затравленно оглядывается, словно на нее вот-вот нападут со всех сторон. Нуктивромос медленно приближается к ней. — Лекси… — То есть ты предлагаешь просто сидеть? Но если… что если… нет, я не могу! Я доожна что-то сделать. Я пойду к королю, найду Эфколию, нельзя так все оставлять! — Лекси, — Нуктивромос кладет руки ей на плечи и ловит бегающий блестящий взгляд, — успокойся. Но ее мягкий голос вызывает совсем не ту реакцию, которую она ожидала. Алекситис скидывает руки и, будто дикий зверь, отскакивает в сторону. — О чем ты говоришь?! У меня сестру на казнь вести хотят! Понимаешь?! А я не знаю, почему, не знаю, где она! Я ничего не знаю! Ни-че-го! А ты говоришь, успокойся?! Да иди ты! Нуктивромос поджимает губы. — Найдешь сестру — отправишь ее на казнь своими руками, — чеканит она. — Я найду Эфколию. Он должен знать, как избежать наказания! — И вас посадят в яму. В лучшем случае. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. — Король… — Не пустят к нему. — О Гамос… — почти шепчет Алекситис. — Не слышит. Алекситис падает на стул и закрывает лицо дрожащими руками. — Я ничего не могу сделать? — произносит жалобно. Нуктивромос качает головой. — Нет, — говорит твердо и холодно. Алекситис в ярости вскакивает со стула, роняя его со страшным грохотом на пол. Она обрушивает на него череду сильных ударов, не замечая ни боли в ноге от острых ломаных краев, оставляющих глубокие царапины и занозы, ни громких рыданий, которыми заполняется кухня. — Лекси! — Нуктивромос сбрасывает оцепенение через несколько мучительных мгновений и кидается к ней. На этот раз ей удается схватить ее и привлечь к себе. Она крепко обнимает трясущееся тело, позволяет рыдать в район шеи и осторожно покачивается из стороны в сторону. — Не плачь, — просит тихо, — хватит ругаться, у нас нет на это времени. Но Алекситис начинает рыдать только сильнее, отчаянно вжимаясь в грудь. Резко она ощущает себя совсем маленькой. — Я не оставляю тебя, — звучит в ушах низкий, нежный голос матери, — я люблю тебя и всегда буду. Ее теплые мягкие руки бережно гладят спину, а сухие потрескавшиеся губы касаются лба ласково и нежно. Любовь в каждом движении затмевает собой все: сырость ямы, в которой они сидят, запах земли, голоса стражников сверху, холод и страх приближающейся разлуки. — Я смогу прийти к тебе в гости? — интересуется Алекситис. — Я общалась с потамидами, они добрые, тебе будет хорошо с ними, а я приду к тебе, да? — Не стоит, милая, — тихо смеется мама и снова целует в лоб, на этот раз задерживая касание чуть дольше. — Я так сильно люблю тебя, ты даже не представляешь… А потом Алекситис накрывает шум возбужденной казнью толпы. Все тогда пришли сильно раньше начала, старались встать ближе к берегу Лимы, чтобы увидеть весь процесс. Конечно, место (разумеется, самое лучшее, такое, чтобы видно было все) для семьи оставили. Солнце палило беспощадно, жгло черный волос так, словно пыталось его подпалить. Алекситис хорошо запомнила чувство липкости, пот, стекающий по лицу, тошноту и закладывание ушей. И камень под ногой. Острый твердый. Она качалась на нем, пока не увидела бледную осунувшуюся всего за несколько часов с их последней встречи мать, а потом рванулась к ней и потеряла его. Нафи не дала ей сбежать, крепко схватила за запястье, не обращая внимания на вскрик, а после повернула к себе лицом и закрыла уши дрожащими руками. Рыдания раздирают грудь беспощадно. Алекситис смутно помнит, как пережила утрату матери. Помнит только Нафи, ее вечно красные глаза, хриплый голос и трясущиеся руки. Было ли также больно или было еще больнее? Также тошнило и трясло? Также раскалывалась голова и не хватало воздуха? — Лекси, — Нуктивромос практически силой заставляет посмотреть в глаза, обхватывая лицо руками, — тише. Ее глаза зажигаются золотом. Алекситис резко становится все безразлично, только сердце продолжает колотиться так, будто хочет вырваться из груди. Она опустошенно смотрит перед собой и обессиленно опускает голову на плечо в желании спрятаться в изгибе теплой шеи. — Я хочу проснуться, — шепчет она, — я снова забыла выпить отвар, да? Я хочу домой. Нуктивромос зарывается ей в волосы рукой, гладит макушку и прижимает за талию к себе ближе. — Это не кошмар, Лекси. — Не верю, — она качает головой из стороны в сторону и жмется еще ближе. — Это не может быть правдой. Нет. — Мне жаль… На некоторое время повисает тишина, прерываемая только тихими всхлипами. Нуктивромос мягко покачивает Алекситис в своих руках, чтобы немного успокоить. — Почему Нафи?.. Почему все так? — Алекситис напоминает себе ребенка, возмущенного выговором учителя, настолько ее тон обиженный, настолько сильна беспомощность, уязвимость. — Я не знаю… может быть… — хрипит Нуктивромос. — Нафи… когда она приходила… она тебя не дождалась… потом ты пришла, но… — Нуктивромос замолкает до тех пор, пока Алекситис не поднимает на нее ставший моментально острым и холодным взгляд. — В общем, она сказала мне, что я должна тебе передать письмо. Когда не сказала, сказала только… — Ты знала, — Алекситис отскакивает от нее так, словно каждое прикосновение прожигает ее до костей. Она спотыкается об обломки разрушенного стула, шатается, но остается на ногах, только врезается в стену спиной, покачнувшись на слабых ногах. Магия Нуктивромос замедлила реакцию, сделало тело совсем уж неповоротливым, а мысли тягучими. Желание уснуть сильнее заклокотавшей ярости. И это ощущается предательством. — Лекси… — Ты знала и молчала. Ты врала мне. — Я не врала! Клянусь, Лекси, — и впервые за все время с их знакомства в голосе гордой Нуктивромос звучат ноты мольбы, которые вынуждают Алекситис прислушаться. О Гамос, как же сильна власть того, кого любят. Как велико их влияние на подчиненное сердце. — Где письмо, Нуктивромос? — выдавливает из себя Алекситис. Нуктивромос молча лезет под хитон у груди и достает оттуда свернутый в несколько раз лист. Алекситис вырывает его у нее из рук и тут же раскрывает дрожащими пальцами смятую бумагу. Она сразу узнает ровный, аккуратный немного мелковатый почерк Нафи.       «Моя любимая сестра! Не сердись, прошу тебя, ладно? На Нуки уж тем более, поверь мне, она лишь выполнила мою просьбу, не более. И да, она ничего не знала. Я ничего не говорила, не сердись, я так боюсь твоей злости. Хотя это не самое ужасное, что ты могла бы почувствовать.       Я расскажу тебе обо всем, Алекс.       Я не люблю Катагида. Никогда не любила. Я не хотела идти на Сагинев, не хотела связываться, я хотела быть с тем, кого люблю, быть с Ханом. Либо отправиться к потамидам. Но я не могла, ты была совсем малышкой, как бы я тебя оставила, кому? Атте? Ни за что!       Я надеялась, что смогу вылечиться, сестра. Катагид он ведь хороший, все для меня делает, любой каприз, любая просьба — все для меня, и ничего не требуя взамен, Алекс. Но, о Гамос, чем дольше я пыталась стать любящей женой, тем сильнее я его ненавидела. Меня раздражало в нем все: его смех, его глаза, его торчащие уши, его чавкание, пока он ест, его манера класть руку мне на плечо или бедро, его шумное дыхание, когда он целовал меня. Такой противный, чужой. Хан совсем другой, Алекс. Хан всегда отводит глаза в сторону, когда встречается с моими, всегда спрашивает перед тем, как даже просто обнять, представляешь? Мы целовались лишь раз, сестра, а потом я накричала на него, сказала, что это все мерзко и неправильно. Хан тогда спрашивал, что ему делать, как вернуть мою дружбу, плакал. Тогда мне казалось, что это я мерзкая, а не наш поцелуй.       Мы долго говорили, прощались, обещали, что больше никогда не встретимся. Я знала, что не смогу быть друзьями, не хотела, понимаешь? Да и опасно это было. Я люблю его, понимаешь? Гамос в любой момент могла заметить мою измену, но у меня был шанс спастись, если я перестану любить его, если забуду о нем. Я отрезала ему в подарок брачную прядь, Алекс, пообещала себе и Хану, что не буду никому женой, лучше умру.       А потом этот Сагинев. Если бы не ты, я бы утопилась. О Гамос, как же сильно я хотела тогда умереть. Не знаю, зачем Катагид это все сделал, не знаю, правда, Алекс.       Я пыталась, честно, пыталась полюбить его. Видела, как ты страдаешь рядом с Нуки и хотела, хотя бы ради тебя, измениться, но я не могла. Если бы я могла, я бы ни за что Алекс, поверь мне, ни за что, не полюбила Хана или забыла бы его, но я не могу! Я пыталась… но он не Хан. Как бы я того ни хотела.       Когда Хан вернулся в Лимен, я обрадовалась, потом разозлилась, а потом не смогла сдержать себя. Это похоже было на какое-то помутнение, я даже не помню, как мы встретились, но я тут же кинулась к нему на шею, я не хотела его отпускать. Наверное, тебе противно это читать, противно от такой сестры, изменницы не только богам, но и мужу, но, Алекс, правда в том, что я все это время изменяла не Катагиду и Гамос, а тебе и Хану. Врала, отталкивала, скрывалась, отдавалась не тому. Я такая мерзкая.       Прости меня, сестра.       Мой хрусталь скоро потемнеет, я знаю это, чувствую. Катагид увидел меня с Ханом и решил разорвать связь, не вини его, ему тоже очень больно. Он любит меня так, как может любить дроу, как любишь ты Нуки, как люблю я Хана. Из-за его просьбы разорвать брак Гамос не может не заметить меня и мое неправильное сердце.       Прости меня за то, что я сделаю, сестра, ладно? И не вини себя ни в чем. Я так сильно люблю тебя. Если бы я только могла, я бы никогда не выбрала Хана, только бы быть рядом с тобой, видеть, как ты расцветаешь рядом с Нуки (как хорошо, что у нее получилось стать нормальной, хоть кто-то вылечился!), знать, что ты счастлива, но я не могу, моя любимая сестра, я не могу. Прости меня, будь счастлива, за нас обеих, ладно? Мне давно следовало сделать это.       И да, выбери себя хоть раз в жизни, ладно? Когда тебя вызовут в храм к слугам Гамос и королю, откажись от меня, не порть себе жизнь, это моя последняя просьба, услышь ее». Алекситис не замечает своих слез до тех пор, пока не перестает видеть буквы, а бумага не становится насквозь мокрой. Она роняет письмо на пол, хочет его поднять, но слабые и дрожащие ноги подводят ее, и, если бы не руки Нуктивромос, обнявшие ее за талию, все закончилось бы падением. — Тише, моя Лекси, тише… — шепот Нуктивромос доносится сквозь судорожные всхлипы с трудом, но ему все равно удается обвить теплым одеялом сдавленную рыданиями грудь и согреть. Они медленно оседают на пол недалеко от разломанного стула. Алекситис чувствует, как ее прижимают к груди, и теплую шею, в которую она податливо утыкается холодным, мокрым лицом. А потом Нуктивромос начинает тихо-тихо петь.

— Песня сердца громче

грома грозных туч,

Громче криков в вязи тихой,

Громче ритма жизни.

Песня сердца — птица-взгляд,

Перья-пальцы, нежность-руки.

Песня сердца — хруст души.

В реку… тише, тише, слышишь?

Песня сердца громче

грома грозных туч.

Песня сердца громче битвы,

Громче боли, слез и криков.

Вальс дождя и стрелы молний,

Мокрый холод. Дрожь в ногах.

Гром не слышно, шепчет сердце.

Гром не слышно, только — сердце

Алекситис прикрывает глаза, наслаждаясь красивым голосом, и постепенно успокаивается. Нуктивромос сжимает в объятьях крепче, ласково целует в макушку, уже не поет, но мелодично мычит тот же мотив, выводит круги на боках, расслабляя и ненавязчиво успокаивая, хотя и ее нежность не справляется с вязким отчаянием в воздухе. — Она ведь… не м-могла же… не… — Алекситис не произносит страшное слово, крепко зажмуривается и жмется еще ближе, словно пытается спрятаться в руках. — Я рядом, — произносит негромко Нуктивромос. Алекситис потерянно кивает, думая только о том, что она потеряла семью. В сердце образовалась противная пустота, подобно той, что зияет рядом с именем учителя. Уродливая, холодная, тоскливая. Тепло Нуктивромос немного отвлекает от этих чувств, но это кажется веткой дерева во время дождя: ты прячешься от воды, а она нет-нет да упадет тебе на макушку и обнаженные плечи.

***

Через несколько часов становится чуть лучше. Нуктивромос помогает умыться, переодеться в уже знакомую льняную рубаху, заставляет съесть немного сыра и запить его чаем с медом, и убеждает поспать, хотя бы чуть-чуть. Алекситис не сопротивляется, вымотанная истериками и бессонной ночью, она жаждет уснуть, сбежать от кошмара реальности в сон, но тот упрямо не идет, несмотря на слипающиеся глаза. В том виновато сердце. Оно бьется слишком быстро, оглушает своим ритмом и жжет грудь тревогой за Нафи (не могла она отправиться к потамидам, нет!), за Нуктивромос (вдруг и она лишь пытается любить, вдруг тоже… нет-нет-нет). Алекситис цепляется за тонкие пальцы Нуктивромос, когда та хочет встать и куда-то уйти. — Я скоро… — Не уходи, — перебивает Алекситис, крепче стискивая ладонь, — хотя бы пока я не усну… пожалуйста, Оси. Вновь по щекам скатываются слезы. Алекситис садится на край кровати, чтобы они не стекали в уши, и грубо трет лицо, стараясь успокоиться. — Что мне сделать для тебя? — спрашивает Нуктивромос и садится напротив нее на корточки, кладя теплые ладони на иногда вздрагивающие колени. Алекситис с усилием отнимает руки от лица и накрывает ее пальцы своими. — Разве может старшая жена стоять на коленях перед младшей? — говорит она с кривой улыбкой. — Если любит… отчего ж не стоять? — пожимает та плечами. Алекситис дарит ей уже более искреннюю улыбку, жестом заставляет встать, а потом усаживает к себе на колени, утыкается лицом в горячую грудь и глубоко вдыхает. Терять близких всегда тяжело. Знать, что ты больше не посмотришь в родные глаза, не услышишь родной голос, не согреешься в родных объятьях — всегда больно, всегда кажется, словно из-под ног на мосту выбили дощечку и под ступней теперь — пропасть. Остается только вспоминать прошлое. Как Нафи впервые сама сшила хитон и со смехом говорила: «Никогда больше за это не сяду!», — крутилась возле зеркала осматривая косой покрой, несуразно сидящую на теле одежду. Как они ругались, когда Алекситис связалась с Нуктивромос. Как помирились после за куском пирога. Как завтракали после дня Гамос вместе, и Нафи подразнивала ее, не стесняясь Нуктивромос. Сердце бьется неровно, постоянно сбивается с ритма, мешая дышать полной грудью. «О Гамос, неужели я больше ее не увижу?», — думает Алекситис, зажмуриваясь с силой. «За что ты так со мной, Гамос? Зачем отнимаешь все то, что мне так дорого? Нафи, учитель… мама… моя семья служила тебе так верно, почему же ты убиваешь ее? Неужели прав был Плутос, глупый мальчишка, когда говорил, что тебе плевать? Поэтому ты связала меня с той, кто желала смерти? Ее ты тоже отнимешь у меня?.. клянусь тебе, Гамос, если ты заберешь еще и Оси… я… я разрушу все твои храмы, я заставлю замолчать всех твоих слуг и птиц», — думает она, начиная злиться, и не замечает, с какой силой сжимает Нуктивромос до тех пор, пока та болезненно не шипит. — Прости! — Алекситис тут же расслабляет руки. — Ничего. О чем ты думала? — О… о Гамос и Нафи. И тебе. О том, что у меня осталась только ты, и я не прощу Богов, если они отнимут еще и тебя. — Я… — Нуктивромос сглатывает нервно и часто моргает, сгоняя влагу с ресниц, — мне так жаль, Лекси. — Поцелуй меня. Нуктивромос тут же приникает к губам, обхватывает лицо ладонями, ластится всем телом немного отчаянно, словно желая собой затмить любые мысли. Она нежно выцеловывает уголки губ, их центр, сминает, коротко лижет, словно залечивая оставленные ночью ранки, а потом переходит с губ на влажные соленые щеки и прикрытые от ласки глаза, гладит шею, на которой остались незаметные на темной коже засосы. Алекситис подается навстречу прикосновениям, откидывает голову в немом призыве опуститься поцелуями с щек на шею. Нуктивромос следует молчаливой просьбе незамедлительно. Все также нежно и осторожно она исследует каждый изученный сантиметр, водит носом, едва касаясь кожи, чем срывает тихий выдох и сжимает бережно плечи в пальцах. Она шумно дышит, и каждый ее выдох обжигает охлажденную ее же вдохом кожу. Алекситис расслабляется в звуках дыхания, поцелуев, сглатывания слюны и медленно опускается спиной на кровать. Нуктивромос не отрывается от нее ни на мгновение, только одну из рук запускает под рубаху, оглаживает подрагивающий от прикосновений живот, вздымающиеся от сбитого дыхания ребра, продолжает целовать, опускаясь к ключицам. Алекситис сглатывает скопившуюся слюну и молчаливо тянет ее за плечо вверх, чтобы поцеловать. Нуктивромос приникает к губам и дарит еще один тягучий, сладкий поцелуй, а потом осыпает линию челюсти краткими касаниями. Алекситис поворачивает голову вбок, прикрывая глаза и чуть ежится, когда чувствует губы на остром ухе и слышит шепот: — Я люблю тебя. Она слабо улыбается и едва слышно бормочет опухшими губами: — И я тебя, невозможно сильно, Оси. Нуктивромос зарывается носом в растрепанные волосы, кажется, целует их тоже, поднимаясь рукой с ребер на грудь и опускаясь обратно сначала к животу, а потом к расслабленным бедрам. От ее пальцев внизу живота начинает томительно печь, но ощущение это настолько слабое, что его искра гаснет под давлением сонной мягкости во всем теле. — Не…ставл… мен… — неразборчиво бормочет Алекситис, засыпая, и уже не слышит едва различимое: — Я рядом, — но, словно реагируя на сам звук голоса, поворачивается лицом туда, где находятся губы Нуктивромос.

***

Громкий стук рушит зыбкий сон, и Алекситис со стоном поднимается с кровати. Трет опухшие глаза, смахивая несколько слезинок, поправляет хитон в попытке выглядеть хотя бы чуть-чуть менее помятой и сонной. Открывает дверь, уже дрожащую от ударов по ней. — Как же долго ты идешь, не дождаться тебя! — ворчит Нафи и упирает в грудь мягкий хлеб, вынуждая взять его в руки. — Нафи? — Алекситис удивленно вскидывает брови и не успевает подумать, как уже затаскивает внутрь дома за руку, захлопывая за ними дверь с оглушительным хлопком. — Нафи! Она обхватывает плечи и крепко обнимает, зажмурившись с силой, а потом отстраняет и говорит, запинаясь: — О Гамос, ты жива! Но почему ты… ты почему тут?! Это же опасно! Тебя ж казнят! Нафи хмурится. — О чем ты? — и высвобождается из цепких пальцев. — Не проснулась еще, что ли? Она проходит на кухню, по-хозяйски разжигает огонь в камине и наливает воды для чая. — А к-как же… Хан… хрусталь… ничего не понимаю! — А что с Ханом? Мы виделись вчера, он сегодня должен был уплыть домой. Алекситис прищуривается, стараясь обнаружить в поведении сестры хотя бы намек на то, что она разыгрывает ее и эта опасная игра здесь нужна для чего-то важного, а не чтобы запутать окончательно, но Нафи выглядит привычно спокойной, безмятежной. Она напевает себе что-то под нос, притоптывает в ритм своему голосу, пока нарезает ароматный хлеб, стуча по столу ножом, не обращает никакого внимания на растерянную Алекситис, только раздраженно ведет плечами, когда та порывисто обнимает ее со спины, прижимаясь к ней. — Да что с тобой такое сегодня? — ворчит, вырываясь, и смеривает недовольным взглядом. «Неужели сон? Кошмар?», — мелькает мысль. — Разве твой хрусталь не темнел? — Ты что?! Не говори таких вещей! — испуганно вскрикивает Нафи. Алекситис расслабленно выдыхает и счастливо смеется. Она вновь хватает в объятья Нафи и не позволяет ей вырваться, сжимая крепко руки. — Я люблю тебя, ты знаешь? — говорит, не переставая улыбаться. Нафи что-то неразборчиво смущенно бормочет и возвращается к нарезке хлеба. Нож с оглушительным стуком опускается на стол. — Просыпайся давай, — посмеиваясь, произносит она. — Я уже поняла, что мне все приснилось! Нафи поворачивается к ней лицом и на мгновение кажется, будто это не она, а Нуктивромос, но это ощущение быстро проходит. — Уверенна? — спрашивает спокойно. И снова звучит стук. Алекситис непонимающе смотрит на лежащий нож и ужасная догадка толкает ее вперед, коснуться сестры, почувствовать ее тепло, но она касается пустоты, а потом просыпается. Лицо и подушка мокрые от слез. Даже сон не смог обмануть тоскующее сердце, и, несмотря на счастье во сне, тело роняло слезу за слезой. Нуктивромос, на удивление, рядом нет, но на ее половине кровати лежит хитон для Алекситис, поэтому она медленно перодевается в него из рубахи и уже готовится выходить, когда слышит чужой голос и замирает на пороге спальни. — Так вы хотите, чтобы я провела вас в спальню к моей жене? — звучит насмешливый ответ Нуктивромос. — Может быть, мне еще ласкать ее перед вами, м? Как ни пытается расслышать слова чужака Алекситис, ей это не удается, зато Нуктивромос, словно нарочно для нее говорит четким звучным голосом. — При всем моем уважении, нам было чем заняться ночью, а не бегать по всему Лимену. И поверьте мне речь не о скучном сне, иначе бы моя жена уже давно была бы на ногах. -… — Нет. Я не собираюсь будить ее ради вашего любопытства. Алекситис вздыхает, трет опухшее лицо руками, а потом выходит из спальни в сторону гостиной, где находит Зисавроса и Нуктивромос в ложе друг напротив друга. — Что ты тут делаешь? — тут же со злостью спрашивает она и закрывает собой Нуктивромос, но та ловким движением открывает себя, усаживая ее себе на колени. Зисаврос несколько секунд смотрит на Алекситис, коротко кашляет, отводя в сторону взгляд и ерзает в кресле, будто прежнее положение ему стало жутко неудобным. — Хрусталь Нафтилии потемнел, а сама она пропала, ты не знаешь куда? Алекситис крупно вздрагивает, резко теряя злость во взгляде и выдавливает из себя только: — Опять? Нас опрашивали уже. Она вскакивает с места, но почти тут же садится обратно и устало прячет лицо в ладонях. — Уходи, Зисаврос, — говорит Нуктивромос холодно. — Нам нечего тебе сказать. — Ты… я от короля! да как ты смеешь! — он вскакивает с места, сжимая кулаки, и Алекситис против воли напрягается, представляя, как можно опередить нападение. Нуктивромос же лишь опасно прищуривается. — Передай королю, что всю ночь Алекситис провела в руках своей жены, и убирайся! — а потом вся обращается к Алекситис, что-то говорит ей, целует и нежно гладит по ногам и спине. Алекситис тает в ее ласке, податливо прижимается ближе и трепетно трется кончиком носа о волосы, наполняя легкие их родным запахом. Как Зисаврос уходит, остается незамеченным, а сам он забытым так быстро, словно был мухой, не более. — Это все-таки не сон? — говорит Алекситис, отстраняясь от груди. — Нет, Лекси, — Нуктивромос с сожалением гладит ее по волосам. — Но все будет хорошо. — Неужели Нафи правда все это время любила Хана? Почему она ничего не сказала мне? Неужели она предпочла у… о Гамос… — Я не знаю, Лекси, но… мы со всем разберемся, слышишь? Алекситис с сомнением качает головой, но ничего не говорит, выбирая и дальше пользоваться теплом и покоем Нуктивромос, ее ласковыми руками, а не начинать бессмысленный спор. Конечно, король не оставит их в покое. Точно не сейчас. Все понимают: если Нафи и исчезла (о том, что она могла совершить другой более ужасный поступок, Алекситис предпочитает не думать), то только с чьей-то помощью. Все будут ждать того, кто сделает роковой шаг, подскажет королю и его слугам, кто причастен к пропаже изменницы. «Изменницы», — с горечью повторяет Алекситис и прикрывает глаза, зарываясь кончиком носа в шею Нуктивромос. Тепло и сладкий запах кожи в очередной раз помогают прогнать тяжелые мысли. — Спасибо, — шепчет Алекситис. — За что? — в тон отвечает Нуктивромос. — Я бы без тебя не справилась.