Не смотри

      Сегодня Азирафель видел ангела смерти трижды. Два раза тот уходил ни с чем, на третий взял своё. «Прекратить реанимационные действия», — прозвучал голос старшего смены. Тело Азирафеля по инерции выполнило ещё три компрессии. Асистолия. Они сделали всё, что могли.       Но иногда и всего оказывается недостаточно..       Теперь Азирафель медленно брёл по дрейфующим во тьме бледно-жёлтым фонарным бликам. Под его ногами шептали и хрустели опавшие листья. Сам он всё ещё вонял свежей кровью и антисептиком и чувствовал себя слегка не в этой реальности. Измученное сознание уже почти отключилось, а тело механически выполняло перечень простейших привычных действий: дойти до дома, подняться на второй этаж, повесить ключи, зонт и куртку, поставить рюкзак, включить свет — запоздало — выключить; раздеться, принять душ, прижавшись лбом к мокрому кафелю, выдохнуть минувшую двенадцатичасовую смену: двадцать два приёмный покой, семь тяжёлых со скорой, две травмы, одна психиатрия, один летальный; вдохнуть нормальную жизнь: гель для душа какао-жожоба, чай с апельсином и бергамотом, булочка с корицей, лазанья из супермаркета — холодная, но сил разогревать уже нет.       Он так и отключился, в своём продавленном кресле. И очнулся только от ощущения, что одноразовая пластиковая коробка с едва тронутым ужином медленно поползла по коленям вниз.       Открыл глаза. Подхватил — успел.       После приёмного всегда так. Он выжимает досуха. Но это ведь того стоит…       Впервые Азирафель набрал три девятки, когда ему было шестнадцать. Диктуя диспетчеру адрес фермы, чувствовал себя так, будто подписывал контракт с дьяволом собственной свежей кровью. Это преступление — понимал, у этого будут последствия — понимал, всевышняя этого не одобрит — да, понимал. Но бледная Сариил лежала на подъездной дорожке и ох, как же страшно она кричала первые пять минут. Страшнее только молчала следующие пятнадцать.       До приезда врачей.       Врагов.       — Только Всевышняя решает, кому жить, кому умереть, — так говорил отец. Для Азирафеля и всех его братьев и сестёр он был одновременно и настоятелем, и родителем.       А ещё он был гласом Всевышней. Он снова и снова повторял:       — Она дала нам всё на нашей земле. Травы, которые мы растим, отвары и мази, которые делаем. Остальное — от Сатаны.       Азирафель слушал. Азирафель знал.       Но в ужасе и бессилии он набрал три заветных (проклятых) девятки. Он должен был молиться — но не молился, потому что диспетчер говорил «оставайтесь на линии».       — Ты всё сделал правильно, — сказал ему тогда одетый в зелёное фельдшер.       — Ты разочаровал Всевышнюю, — припечатал позже отец. Азирафель впервые прислушался не к нему.       Следующие полтора года он провёл в размышлениях. Ещё через шесть месяцев сделал самый болезненный и трудный в своей жизни выбор.       Теперь Азирафелю тридцать четыре и он — врач общей практики. Он отключается от усталости, сидя в кресле после изматывающей смены в приёмном покое районного госпиталя. В память о юношестве и детстве ему осталась расшатанная психика, да ещё шелуха пустопорожних догматов, которыми он уже шестнадцать лет, как не руководствуется, но которые уже никогда не сможет забыть. А так-то у него вполне нормальная жизнь. Жизнь, которой он всецело доволен. А если прямо сейчас удастся перебраться в кровать и спокойно проспать до утра, завтра эту жизнь будет можно и вовсе назвать прекрасной.              Государственной медицине Азирафель отдавал всего тридцать шесть официальных часов из каждой своей недели. Это была его сделка с совестью, повинность, которую он отрабатывал, чтобы спокойно жить.       Первые годы было совсем не так. Азирафель работал не покладая рук. Наяву он видел только больницу. Стоило уснуть — и она продолжалась под закрытыми веками. Времени на сон, впрочем, оставалось совсем немного. Азирафель спасал людей, в этом была его миссия и, как он понимал теперь — бунт против отца, против всей его секты.       Но бунт не имеет смысла, когда ты и так изгнанник. А если слишком ярко горишь своим делом — то вскоре выгоришь.       Выгорать окончательно он не хотел. Вот и пришёл к хрупкому равновесию: одна ночь и два дня адского труда на благую цель за смешные деньги, всё остальное — отлично оплачиваемые консультации в частной клинике Сохо.       — Ты не можешь всю жизнь отдавать. Нужно думать и о себе, — сказала ему психолог на первой и единственной сессии. До полноценной терапии дело так и не дошло, но этому совету он следовал как мог.       Старался, по крайней мере. Сидел на двух стульях. И ёрзал иногда. Если совесть вдруг воспалялась.       

***

      — У тебя сегодня двое новеньких, — окликнула Трейси, едва Азирафель прошёл автоматические раздвижные двери, — посмотришь в распечатке. Всё как ты любишь. Не благодари, зайчик.       — О, повелительница моего расписания, — он сунул мокрый зонт в пока ещё пустую и сухую подставку. — Всё-таки поблагодарю. И ты сегодня совершенно бесподобна. Как спина, больше не беспокоит?       Трейси кокетливо накрутила на палец морковно-рыжий локон.       — Я уже и забыла. И не напоминай. Кофейный автомат сегодня не работает, даже не ходи в его сторону. Нина захватит тебе какао по пути. Я договорилась. — Тут на её столе зазвонил телефон. Кивнув Азирафелю, она сняла трубку. — Алло, — выдохнула грудным голосом сирены, — клиника «МедЭлит», регистратура. Слушаю.       Последнее слово, сомкнувшись, перерезали двери лифта.              Приёмный покой — это двенадцать часов максимального напряжения. Локальная война со временем, смертью и неизвестностью, где затишье может в миг смениться пятиминутной готовностью: пожар, огнестрел, ножевое — привезти могут что угодно. И придётся анализировать, принимать решение, действовать. Всё это быстро, без колебаний — именно так, как Азирафелю давалось сложнее всего. Другое дело — частная практика. Без спешки, без нависающего над хребтом холодка. Для него это была синекура. И особенно явно он ощущал контраст, возвращаясь в свой кабинет на следующий день после особенно долгой и трудной смены. Всё равно, что зайти с мороза в тепло.       Снять плащ, набросить халат, сделать глоток какао: «Спасибо, Нина», — действительно же принесла, хоть сегодня она — и не его медсестра; подготовить бумаги — все записи Азирафель предпочитал вести от руки, а в систему по мере необходимости заносил только самое важное; бросить короткий взгляд в зеркало, в последний раз поправить тартановую бабочку, взъерошить непокорные кудри — готово: «Добрый день, Миссис Сэндвич, проходите, присаживайтесь, я слушаю».       От поствирусного бронхоспазма: «Мужчина, 56, сатурация 93%, пульс 110» — через глобус фарингеус у женщины тридцати пяти лет: «Направил на ТТГ, Т3, Т4, железо и ферритин» — к неосложнённому циститу и воспалённому сальному протоку, который Азирафель вскрыл тут же, на месте — так время и пролетело.       Серый день за окном загустел до сумерек, а те, в свою очередь, до лакрично-чёрного вечера. Из кабинета, скованно прощаясь, выскользнула девушка с разноцветными дредами, кахексией на почве анорексии и свежим направлением к психиатру через три двери. Пользуясь передышкой перед последним пациентом, Азирафель потянулся в кресле. Как бы хороша ни была такая работа, усталость брала своё.       Что ж, кто тут у нас? «Эй Джей Кроули». Имя казалось знакомым, но в документах он числился, как новый пациент.       Ну ладно:       — Проходите!              Не сказать, чтобы Азирафель действительно успел позабыть парня из музея. Но в абсолютном смысле этого слова он его и не помнил. Так превращаются в туман имена, лица и голоса случайных попутчиков или ставших знакомыми всего на пару часов незнакомцев из бара.       Выходной пролетел, рабочая неделя ворвалась изматывающим приёмным покоем — и думать о том, кто сам пожелал потеряться, не попрощавшись, у Азирафеля не осталось ни времени, ни сил, ни причин.       Тем не менее, когда Кроули переступил порог, запоздавшее на несколько секунд узнавание вспыхнуло так же ярко, как взметнувшийся в развороте хвост рыжих кудрей. И в тот же миг с Азирафелем случилось то, чего никогда не происходило в этом кабинете и кресле — его сковало оцепенение. На месте спокойствия уверенного в себе специалиста вдруг возникла растерянность. Да, в нарушение этики Азирафелю случалось принимать знакомых или даже тех, кого с некоторой натяжкой он мог бы назвать друзьями. Но Кроули — не друг. Он вообще сбежал. И как повести себя с ним сейчас? Сказать: «эй, тебя скрутило в музее, а потом ты целый час читал лекцию о космосе, помнишь?» Или не говорить ничего? Подождать, пока скажет сам? Должен же он сказать?       Пока в голове роились сомнения, Кроули дошёл до кресла, поставил рюкзак, сел сам.       Азирафель прочистил горло. «Ты — на своём рабочем месте. Ты — профессионал. Так что с тобой не так?» — взбодрил себя мысленной взбучкой. Губы его тем временем уже в тридцатый раз за последние пять часов изобразили отработанную годами улыбку:       — Добрый вечер, Мистер, — взгляд без надобности скосился в бумаги, — Кроули. Да, Мистер Кроули. Что вас ко мне привело?       Сегодня на нём не было ни капюшона, ни тёмных очков. Тёплые глаза цвета расплавленного мёда смотрели открыто и прямо.       — М-м, доктор Флэймсуорд… У меня… проблемы со… сном?       Взяв ручку, Азирафель сделал первую заметку. Мягко подтолкнул:       — Продолжайте.       Несколько секунд Кроули ёрзал.       — Ну я… плохо сплю.       — Давно это началось?       — Вроде того, да.       Азирафель раскрыл папку с распечатками стандартизированных опросников, пролистал до нужной страницы. В шпаргалках он уже давно не нуждался, но всё равно предпочитал держать их перед глазами.       — Как проявляются ваши проблемы со сном? Вы долго не можете уснуть, часто просыпаетесь ночью? — подсказывали чёрные буквы-муравьи.       — Всё сразу. Когда как, — сглотнул Кроули. Снова поёрзал.       «Бывают ли ночи, когда вы спите нормально?» — продолжила диктовать распечатка.       Кроули рывком поднял плечи. Тут же их опустил, приоткрыл рот, будто собрался выпалить что-то резкое. Нет, передумал, мотнул головой.       — Может, просто выпишите мне что-нибудь? Типа… цинк? Магний? Бэшки?       Азирафель щёлкнул ручкой — от нервов, а не для дела.       — А вы уже что-то принимали?       Отвернувшись, Кроули поднёс к губам подушечку пальца. Закусит или нет? Прижал к подбородку.       — Цинк и витамины — нет.       — Сейчас принимаете какие-то другие препараты?       Теперь к подбородку Кроули был прижат ноготь — медленно, с силой скользил по коже туда-сюда.       — Какие, например?       — Ко-кодамол? Другие обезболивающие?       — У Ко-кодамола побочка — сонливость, — расслабленно откинулся в кресле Кроули. Снова передёрнул плечами. — Значит, ты меня всё-таки помнишь.       Ручка прокрутилась в отчего-то вспотевших пальцах Азирафеля. Стало неуютно.       — В некотором смысле, — тщательно выбирая слова, произнёс он вмиг пересохшим ртом. — Удивительное совпадение, конечно. Но, уверяю, оно ни коим образом не повлияет на наши терапевтические отношения. Вы здесь, чтобы получить помощь, я — чтобы вам её оказать,       — Да не совпадение это, — плечи Кроули вновь зажили какой-то отдельной жизнью. Сам он сдвинулся на краешек кресла, будто готовился вскочить и убежать. — Я… послушай, мне жаль, что я сделал это так. Это, вообще, хрень несусветная, но у меня тупо не было других вариантов.       Неприятный холодок пробежал от затылка до крестца. Азирафель крепче вцепился в ручку. Будто в случае чего смог бы ею обороняться.       — Я слушаю, — он попытался сказать это с профессиональной располагающей мягкостью, но вышло настороженно до враждебности.       У Кроули дёрнулся кадык.       — Я запомнил твою фамилию и нашёл тебя в интернете.       — Выследил? — поправил Азирафель. Подумал о том, что на помощь ему здесь, если что, никто не придёт. Слишком поздний приём, клиника почти опустела.       — Да нет. Нет… нашёл. Просто нашёл, — Кроули вскинул раскрытые ладони.       — Зачем? — сглотнул Азирафель.       Может ли человек, который с такой запальчивостью говорил о других планетах и пытался спасти цветок, нести в себе зло? Может ли он быть опасным? Отчего-то же прятался за очками и капюшоном?       О… боже… Всевышняя!       У Кроули в руках серебристо взблеснул блистер с розовыми таблетками.       — Вот… принёс. Вернуть.       Брать Ибупрофен Азирафель не стал — он даже прикасаться к нему без перчаток не имел права. Инстинктивно отъехал вместе с креслом назад.       — Ты пытаешься убедить меня в том, что заплатил сто двадцать фунтов за приём только ради того, чтобы отдать копеечные таблетки?       — Да. Глупо. Прости, я… Блин… надо было начать по-другому. Чёрт…       Азирафель не дослушал.       — По крайней мере ты мог просто… я не знаю… взять мой номер?       — Тпру, — откинув голову, Кроули уставился в потолок. — Думаешь, я не пытался? Секретарь меня трижды послала!       — Разумеется. А ты чего ожидал? Но ты мог сделать это ещё в музее, — раздражённо припечатал ручку к столешнице Азирафель. Кроули взорвался:       — В Мордор тоже можно было на орлах полететь, знаешь ли! — Шумно выдохнул. Так же шумно вдохнул. У него дёрнулось нижнее веко. — Извини. Я… да! Я должен был тогда. И я, если хочешь знать, пожалел. Почти сразу. Что даже не узнал твоё имя. И не додумался хотя бы за кофе заплатить. И вообще… аргх… ладно. Я, пожалуй, пойду. Я и так потратил твоё время.       Его голос окончательно стих. Сам он теперь казался вовсе не опасным, а маленьким и несчастным. Поднялся из кресла, кивнул, оглянулся на дверь, до побелевших костяшек вцепился пальцами в лямку рюкзака.       Всевышняя… серьёзно? Этот странный человек не пожалел времени и денег, пришёл сюда, чтобы… что? Снова увидеть Азирафеля? Ещё раз поблагодарить за сущую мелочь?       — Азирафель, — само собой вырвалось изо рта.       Кроули дважды моргнул, поднял рюкзак выше, словно тот был щитом.       — Не, — пробормотал, — Я пью мелатонин. От бессонницы. Мне не надо. Спасибо, доктор Флэймсуорд. Хорошего вечера.       Теперь моргал Азирафель.       — Ты хотел узнать моё имя. Это — оно. Не назначение.       Рюкзак оказался в кресле. Кроули опустил взгляд на свои ладони. Критически их осмотрел, выбросил правую руку вперёд.       — Спасибо… э-э-э… приятно… э-э-э… познакомиться? Может… я бы мог… угостить тебя? Ужином? Завтраком? Обедом? Когда-нибудь. Когда сможешь. И захочешь. Если захочешь. М-м?       Его пальцы были прохладными. Сжались — и тут же выскользнули. А глаза щенячьи — именно такие, каким невозможно отказать: честные, до самых краёв заполненные надеждой.       О… Всевышняя.       — Хорошо. Подожди меня в холле, да.              Когда за спиной Кроули тихо закрылась дверь, около минуты Азирафель просидел, держа лицо в ладонях. Что он, вообще, творит? Зачем он согласился? Зачем и почему?       А Кроули это зачем?       В той ситуации Азирафель сделал ровно столько, сколько был должен и мог — ни больше, ни меньше. Кроули не был ничем ему обязан. Затерявшись в толпе, он поступил единственно правильно. Тем должно было и закончиться.       Редко кому приходило в голову продлевать знакомство с Азирафелем. А если и приходило, то точно не потому, что он… ну… какой-то особенный человек. Скорее потому, что он — доктор, а это крайне полезно — иметь в числе знакомых хорошего врача. И уж точно никто не прикладывал столько усилий, чтобы… добиться встречи, пригласить Азирафеля на кофе. С ума сойти… за последние лет пять его ни разу не приглашали на кофе! Посиделки с коллегами или Мю— не в счёт. Как и редкие походы по барам, откуда он возвращался с до поры убаюканным либидо и больной головой.       Может, если просидеть в кабинете достаточно долго, Кроули не дождётся? Уйдёт?              Дождался.       Стоял, доверительно склонившись к пятнистым листьям одного из восьми стоящих здесь цветов. Разговаривает с ним, что ли?       — И этот хочешь спасти? — тихо приблизившись, спросил Азирафель. Кроули дёрнулся всем телом.       — А… нет. Это монстера. Она в отличном состоянии. Готов? Пойдём?       — Только сдам ключи.       Трейси всегда уходила последней. Но сейчас собиралась даже она.       — Всё в порядке, мой милый? — спросила, всмотревшись в Азирафеля. Покосилась на замершего поодаль Кроули. — Какой интересный парень. Ты точно хорошо его знаешь? Мне стоит переживать?       Азирафель вынул из подставки свой высохший зонт. Приблизился к Трейси.       — А что говорит твоя интуиция?       Та только отмахнулась унизанной перстнями рукой:       — Она вечно что-нибудь да болтает. Но, если хочешь, сегодня же посоветуюсь с картами.       — Пожалуй, не стоит.       Тем не менее последний долгий, внимательный взгляд, которым Трейси одарила их с Кроули, заставил Азирафеля слегка поёжиться. Как будто она точно знала что-то, чего не знал он.       А, может, это так только показалось?