Не смотри

      — Мы организовываем пикник для ребят, — слушал Азирафель бодрый голос Мю из динамика прижатого к уху телефона, пока, полуживой от усталости, возвращался домой со смены в приёмном. — Поедешь с нами?       — А это когда? — зевок удалось подавить только колоссальным напряжением челюсти.       — Завтра вечером, — прощебетала Мю. — Работой не отбрешешься. Я помню, что у тебя короткий день.       Зевок всё-таки прорвался.       — А-а-а тем, что у меня планы, — набрал полные лёгкие промозглого вечернего ветра Азирафель.       Голос в телефоне обиженно скуксился.       — У-у-у… Какие, например?       — А всё тебе расскажи.       — И расскажи.       — Расскажу. Мы с Кроули идём в театр.       — Вы. С Кроули, — Мю проговорила это медленно, с чувством и расстановкой. — Всё чудесатее и чудесатее, однако же, Зирочка. Это уже третий раз. Подряд!       — В театр мы с ним идём впервые, — притормозил перед пешеходным переходом Азирафель.       — А отказываешь ты мне из-за него третий!       — Не стучи по телефону, пожалуйста, дорогая, — переходить дорогу он начал, только дождавшись полной остановки машин. Ещё свежа была в памяти искалеченная на всю жизнь ударом грузовика девчушка, которую этим утром Азирафель мучительно-долго реанимировал.       «Не нести это в жизнь, не нести это в жизнь, не нести».       — А кто-то мне чирикал, что Кроули испарится, — теперь голос Мю был тихим и вкрадчивым.       — К твоему сведенью, я не имею привычки чирикать. Как минимум потому, что отношусь к виду, чей голосовой аппарат к такому не приспособлен.       — О боже… как подушнело! — Азирафель был уверен, что Мю закатывает глаза. — К твоему сведенью, сейчас я жалею, что не забилась с тобой и не стрясла с тебя минимум сотку бабла.       С края тротуара, тяжело припадая на левое крыло, взлетел рыжий голубь.       — Во-первых, я не спорю ни на людей, ни на деньги. Во-вторых, всё, что было можно, с меня уже стрясли, — вздохнул Азирафель.       В трубке что-то звонко затарахтело.       — Опять они? — прошипела сквозь зубы Мю. — Ну Зира, ну когда ты их нахрен пошлёшь? Ну какого, блин, а?       

***

      Разумеется, они были в белом. Как какие-то отъявленные религиозные фанатики. (Ах да, они же именно это и есть). Вторглись в дом Азирафеля, словно вошли в свой собственный. Потеснили его к стене — презрительно, по-хозяйски. Будто считали, что у них было на это право.       Да, считали.       Нет, не было.       Однако Азирафель всё позволял и терпел. Он ещё помнил, какие тяжёлые подзатыльники умеет давать Михаил, и как от удара в живот рукой Сандалфона все внутренности скручиваются гордиевым узлом, который хочется выблевать, жалко хрипя и крючась.       Он выбрал терпеть меньшее: надменно-хищный взгляд Михаил, мерзкое хихиканье Сандалфона, их кислотно-едкие слова.       Лучше слова, чем побои.       Они всегда приходили к нему («снисходили») только за одним.       Азирафель достал пачку наличности. Отдал — словно покупал индульгенцию.       Хоть и не грешил.       — Это до следующего года.       Ладонь, которой Сандалфон схватил деньги, была горячей и влажной от пота.       — Давно могли бы открыть банковский счёт, — гадливо отдёрнувшись, прибавил Азирафель.       Вперёд шагнула Михаил. Грозно сузила глаза:       — Отец этого не одобряет. И Она, — выразительно подняла взгляд, — тоже.       — Она тебе лично сказала? — Азирафелю было противно, страшно и весело. Дразнить их — всё равно что играть с дохлой ящеркой, которая начала разлагаться.       — Закрой свой поганый…       Да уж, терпением Сандалфон не отличался никогда. Он резко замахнулся сжатым кулаком.       — Руки не марай, — холодно осадила Михаил. — Мы будем брать то, так и тогда, когда решим сами, Азирафель.       Азирафель должен был возразить. Но безмолвно сцепил ладони на животе.       Это Михаил нашла Туве Янсон у него под матрасом.       В сад они шли молча. Азирафель — босиком, Михаил — держа в руке книгу.       — Она из библиотеки, — пытался он возражать. И плакал, и умолял.       Костёр сложил Сандалфон.       — Бросай.       И Азирафель бросил.       Как горела чудесная мудрая сказка тогда, много лет назад, он смотрел точно так же: поддерживая пальцами пальцы, руку — рукой. Иначе бы они безвольно опали.       Как хорошо, что уже почти всё. Что это закончится через пару минут.       Уже в коридоре Сандалфон резко повёл носом, словно собака, учуявшая наркотики.       — У него тут кроссовки не его размера. Мужские. И куртка. И…       — И это не твоё, нахрен, дело, — вдруг донеслось из кухни. В дверном проёме, опершись плечом о косяк и каким-то непостижимым образом ухитряясь выглядеть даже более угрожающим, чем Сандалфон и Михаил вместе взятые, стоял Кроули. — Нахуй пошли, уёбки. Если вы, блядь, ещё раз сюда вернётесь, разбираться с вами будут копы. И вам это нихрена не понравится.       — Ты?.. что ты?! Я же… тебя… — задохнулся Азирафель.       Кроули гадливо скривился.       — Вон! — указал на дверь оттопыренным средним пальцем. И выдохнул, когда она, поспешно открывшись, шумно захлопнулась. — Это сейчас что, блядь, было? Ты даёшь деньги каким-то… у-у—ёо-об… мутным личностям?       Тяжело опустившись на низкий пуф, Азирафель закрыл лицо руками. Хотелось плакать и смеяться одновременно.       — Эти мутные личности — мои родственники. Брат и сестра. И правда, они — уёбки.       — Угу. Очевидно только последнее. — Кроули текуче приблизился, опустился на пол: близко, но не прикасаясь — он никогда не касался Азирафеля. Разве только случайно. — Вопрос «какого хуя» до сих пор актуален.       С тяжёлым вздохом Азирафель уронил ладони.       — Путь наименьшего сопротивления. Проще откупаться. Не то, чтобы я чувствовал вину, но… Много лет назад я позвонил в скорую, когда одна из моих сестёр сорвалась с верхнего этажа. Поскользнулась — мыла окно. Согласно нашей… их вере современная медицина — от сатаны. А я пошёл против этого. Сестру спасли, хоть она и осталась инвалидом. И она… с тех пор со мной не разговаривает. Потому что я…       — Что. Спас ей жизнь?       Кроули протянул руку — медленно-медленно, будто до сих пор на это до конца не решился. Бережно накрыл запястье Азирафеля. Тот перевернул ладонь и переплёл пальцы.       — Оставил её грешной и грязной. — Ощущать ладонь Кроули в своей было и утешающе и, одновременно, волнующе. Азирафель не хотел терять это ощущение. Жаждал, чтобы оно длилось как можно дольше. Вечность, например. — Епитимья, — не подал он вида. — Я давно не обязан её платить ни с моральной, ни с юридической точки зрения, но…       — Не можешь прогнать стервятников, — вздрогнув, отнял руку Кроули. — Прости. Я, наверное, не должен был лезть. Не стану перед ними извиняться. Но если на меня злишься ты…       — О боже… на тебя? — Азирафель взвесил это в мыслях. — Кроули, ты… сделал то, что давным-давно следовало сделать мне самому. — Из него наконец вырвался спазматический, нервный смех. — О боже… Ты видел лицо Михаил, этой надменной стервы? О-о-о… я же грешник в квадрате: мало того, что врач, так ещё и гей. И они считают, что второе — следствие первого. И о-о-ох… должно быть они решили, что ты — мой… что мы…       Кроули рассмеялся тоже.       Натужно.       — В следующий раз скажи, что гейство и медобразование передаются воздушно-капельным. Заразнее, чем ковид.       

***

      — Взял и послал? Реально? — хрюкала трубка. — Ты думаешь, они теперь… и правда отцепятся?       Вынув из сумки ключи, Азирафель принялся возиться с заевшим замком.       — Всё возможно, малышка.       Несколько секунд она молчала. Может, думала о том же, о чём и он весь вчерашний вечер? Что достаточно было набраться храбрости всего один раз? А не терпеть годами.       Что бы не происходило в голове Мю, через несколько секунд динамик исторг:       — Зирочка, стоп!! А с каких это, к слову, пор Кроули зависает у тебя дома?       Действительно… а с каких?       С той ли подаренной книги?       Восьмого января Азирафель сфотографировал всю свою полку. Пятнадцатого Кроули ответил: «Я рад». Двадцать второго приехал:       — Чай? Кофе? Хочешь? Куда-нибудь сходим?       Он выглядел не просто усталым, а измождённым: нездорово бледная кожа, натянутая на череп, карие глаза, потерявшиеся в глазницах, ниже — только беспросветная чернота свитера с горлом до подбородка.       — Ты спал вообще? Ел? — ужаснулся Азирафель. Плечи Кроули изобразили некий элемент восточного танца — он вообще двигался так, словно танцевал или тёк.       Тогда Азирафель поддался внезапному порыву. Отрезал:       — Нет. Мы никуда не пойдём, — и прежде, чем лицо Кроули осунулось ещё больше, добавил: — вместо этого я бы мог… показать тебе другие свои книги?       Потом был февраль. Между третьим числом (яблочный пирог на вынос, хмельной глинтвейн) и тринадцатым («Ты шутишь? Признайся! Не мог ты не смотреть Бонда!») Азирафель впервые ощутил, что ему не хватает Кроули. И в марте, когда он исчез на целых тринадцать дней, это чувство нехватки стало только сильнее.       Азирафелю были прекрасно известны названия ответственных за его состояние гормонов: окситоцин, серотонин и, наконец, дофамин. Присутствие Кроули стимулировало их выработку, отсутствие — провоцировало дефицит. Тот, в свою очередь — ломку. Стандартная поощрительная петля. Прозаическая биохимия.       Или всё же не только она?       Азирафель не был готов думать об этом ни в марте, ни в апреле. Как Скарлетт О’Хара, откладывал мысли на завтра.       Они неумолимо копились в его подсознании.       Кроули исчезает и появляется, снова исчезает… Почему в периоды отсутствия он даже не пишет? Не может? Не хочет?       Кроули улыбается, смеётся, прикрываясь ладонью.       Делает подарки снова и снова: то чай в красивой фактурной банке, то шарф, то мелочи вроде приятных наощупь книжных закладок.       «Давай заберу тебя с работы?», «Давай подвезу?».       Кроули идёт рядом, рассказывает о последних проектах «НАСА» и активно жестикулирует. Случайно задев локоть Азирафеля своим, отступает в сторону.       «Почему ты избегаешь прикосновений?», — думает Азирафель       Но молчит.       Он спросит об этом, когда мучиться догадками станет вовсе невмоготу.              В мае запели соловьи. С тех пор, как покинул ферму, соловьёв Азирафель не слышал ни разу, но всегда вспоминал, что где-то они поют: за гулом шин, шагов, клаксонов, за неумолчным, бессонным городом — они наверняка есть. Азирафель хранил их голоса в своём сердце.       И сердце его запело, как соловей. Это копилось долго, а случилось — внезапно.       Будто инфаркт миокарда.       Азирафель просто проснулся. В его постели лежала книга, в его комнате безраздельно царило солнце, а в голове — ясное как день осознание: «Он влюблён».       Вот так просто. Вот так резко. Вот так… вполне предсказуемо.       Как хороший врач, он должен был предвидеть такой диагноз ещё… в январе? В апреле?       Он, может, и предвидел. Но самого себя не предостерёг.       Выйдя на балкон, впервые пожалел, что не курит. Достал телефон и прочёл там: «доброе утро».       Именно тогда это стало неизлечимым.       Кофе с молоком, лаванда, бобы тонка, а в самой глубине едва уловимые ванильные деревяшки — это был запах Кроули. Он мерещился Азирафелю повсюду: в светлых госпитальных коридорах и в ординаторской, на улице, в супермаркете, дома…       Так же виделся и огненный всполох над гибкой, живой темнотой.       Голод по общению — насытиться теперь стало невозможно.       Голод по прикосновениям — о матерь-Всевышняя, Азирафель уже и позабыл, каково это, просыпаться со стояком!       Голод.       Тоска.       Сладкое томление.       Вопросы, которых он так и не задал. Ответы, которые мог только додумывать.       Исчезновения Кроули, ожидание встреч. Работа — как эскапизм.       А улыбка у Кроули солнечная. А руки — музыкальные. Шея длинная… лебяжья (какая избитая метафора, господи!)       — Смотри-ка, лебеди! В этом болоте! — Кроули сделал шаг к самой кромке воды, вытянул руку. — Как думаешь, успею погладить?       — А надо ли? — Азирафель скептически качнул головой. — Ударом крыла лебедь способен сломать руку трёхлетнего ребёнка. Я видел рентген.       — Ну мне ж и не три.       Даже несмотря на попытки задобрить их зелёным горошком, лебеди Кроули угрожающе обшипели.       А Азирафель стоял — и безбожно пялился. Пялился — и не мог перестать.       Может, когда-нибудь он наберётся храбрости хотя бы… взять Кроули за руку? Зачем-то же тот продолжает оказывать все эти знаки внимания.       Это же должно что-то значить?       В конце июля заявились Сандалфон и Михаил.       А потом Кроули коснулся Азирафеля сам. Коротко. Слишком коротко.       Почему?       

***

      Перед сменой в «МедЭлит» Азирафель прихорашивался дольше обычного, ведь знал, что спустя три приёма, без пятнадцати шесть за ним заедет Кроули.       — Это будет не совсем… совсем неизвестный театр, — то ли просто рассказывал, то ли оправдывался по телефону он. — Сам я не ходил, но отзывы прям восторженные. Ну а если будет хреново, мы ж всегда можем уйти. Придумаю что-то другое тебе в качестве моральной компенсации. Согласен?       — Умеешь уговорить.       Азирафель искренне любил театр, но в последние годы совершенно не находил времени, чтобы посетить хотя бы одну постановку.       Время для Кроули находилось всегда.              — Ты сегодня весь светишься, — заметила Трейси.       Скрывать он не видел смысла.       — На «Гамлета» иду.       Не вставая из кресла, Трейси заинтересованно подалась вперёд.       — С тем молодым человеком, который иногда тебя подвозит?       — О, — Азирафель сунул в автомат несколько монет, чтобы получить взамен порцию премерзкого горячего шоколада. — Ты совершенно однозначно звучишь, как моя бабушка. Если бы у меня таковая была, конечно. И его зовут Кроули, если хочешь знать.       — Пока не хочу. Я глубоко обижена на «бабушку», зайчик, — не без кокетства отвернулась к компьютеру Трейси. — А по имени как твоего Кроули зовут?       Азирафель растерянно поскрёб ногтем донышко бумажного стаканчика.       — Мы… общаемся уже… ох, много месяцев, но я, как сейчас оказалось… не спрашивал.       — Поразительный паразит, — вскинула ладони и брови Трейси. — Алистер Кроули — самый известный в мире оккультист. Как думаешь, твой — последователь, подражатель, родственник али однофамилец?       Азирафель сделал крупный глоток шоколада, прикончив тем самым почти всё содержимое стаканчика.       — Сама его спроси. Если так интересно.       Стаканчик отправился в урну. На кончике языка мерзко осела химически-шоколадная приторность.       Взявшись за мышь и уставившись в экран, Трейси задумчиво пробормотала:       — А, может, и спрошу. Пора бы.       Уже когда Азирафель вошёл в лифт, она вдруг окликнула:       — Так что, это будет свидание?       На столь провокативный вопрос он предпочёл не отвечать. Только нажал кнопку третьего этажа.       Прицепилась же…              Кроули приехал, как и обещал, минута в минуту. Чёрные, идеально начищенные туфли, чёрная рубашка, чёрный костюм. Только галстук асфальтово-серый.       — О боже, глазам своим не верю, — не сдержал восхищённого вздоха и улыбки Азирафель. — Ты надел галстук!       — И не такую хрень мне надевать приходилось, — ответил на улыбку ухмылкой Кроули.       — Но этот галстук вам действительно к лицу. И с вашими великолепными волосами прекрасно сочетается, — выглянула из-за компьютера Трейси. — Вы прямо-таки змей-искуситель в человечьем обличье. Только вот… — тут она подняла указательный палец и выразительно поднесла его примерно к латеральной части скуловой кости, — у вас что-то тёмное здесь. Испачкались, да?       На звук шлепка Азирафель обернулся молниеносно. Как раз, чтобы увидеть, как Кроули прижимает ладонь к лицу и бешено крутит головой, явно озираясь.       — Туалет налево. Сориентируетесь по указателям, — отрешённо добавила Трейси, щёлкая мышкой.       У Кроули дрожали губы.       — Не беспокойся так, — шагнул к нему Азирафель. — Я вообще ничего не заметил. Хочешь, посмотрю? У меня есть салфетки.       — Нет. Я... с-секунду, я с--с-сам.       Рывок — почти прыжок. Так и держа руку у лица, Кроули опрометью бросился прочь.       — Ты… смутила его, — с укором воскликнул Азирафель. Трейси пожала одним плечом.       — Возможно, и так. — В этот момент на её столе ожил телефон. — Клиника «МедЭлит». Я слушаю. Говорите.