Не смотри

      Театр оказался действительно неплохим, да и актёры играли вполне талантливо. Но Азирафелю никак не удавалось сосредоточиться на спектакле. Терзаемый тревожным, настороженным любопытством, он снова и снова метался взглядом: со сцены — по тёмному залу, на едва различимый силуэт Кроули.       Весь путь сюда тот был отстранён. Вёл машину резко и дёргано, молчал, вцепившись в руль и сжав зубы. Азирафель подозревал, что дело в том незначительном происшествии. Но спрашивать не спешил — Кроули и без того походил на игрушку-слинки: одно неосторожное движение — и разбежится, рассыплется, запутается напрочь.       И вот они в театре. Занавес поднят, свет выключен.       Кроули выбрал место справа от Азирафеля. Он почти всегда старался держаться так, справа. То, о чём Азирафель раньше и не задумывался, теперь его глодало. Что там такое? Шрам? Родинка? Чем бы оно ни было, Кроули предпочитал держать это «в тени».       В антракте отправились за кофе. Пока, стоя в очереди, Кроули отрешённо читал кофейную карту, Азирафель под предлогом «посмотреть выставленные в витрине десерты» неуклюжем манёвром обогнул его по дуге. Смотреть стал, разумеется, не на стройные ряды чизкейков и капкейков, а на почти эталонный, почти аристократический римский профиль: тонкие, но такие выразительные губы, прямой, ровный нос, по спинке которого хотелось провести пальцем. А вот щёки — слишком впалые, скулы — слишком выраженные. А ещё — неестественно идеальная, нечеловечески гладкая кожа.       — Татуировка, — вдруг хрипло уронил Кроули. От неожиданности Азирафель дёрнулся. Теперь он смотрел прямо в окружённые тонкими росчерками ранних морщин светло-карие глаза, и отводить собственный настырный взгляд стало слишком поздно.       — Что, извини? — промямлил сконфуженно.       — Там татуировка, — повторил Кроули мягче. — Я набил её поверх шрама в восемнадцать. Теперь замазываю. Не хочу, чтобы пялились. Так что не пялься и ты, будь добр.       Мимо процокала каблуками девушка в тёмно-зелёном платье. За ней с трудом поспевал нелепый, лысый мужчина с тростью и в очках. Он даже шёл так, будто лебезил каждым своим шагом.       — Ещё раз извини, — Азирафель всё-таки уставился на чизкейки с капкейками. — Наверное это выглядит... смело?       Кроули неопределённо повёл плечом.       — Типа того. Да. Ну, знаешь, семь лет назад это казалось мне крутым. А теперь… — тут подошла их очередь и, почти не меняя тона, Кроули сделал заказ. Он уже давно делал заказ, не уточняя, чего хочет Азирафель.       И всегда угадывал.       — Почему не сведёшь её, если она тебе больше не по душе? — выразительно поднёс палец к своей правой скуле Азирафель, когда они расположились за столиком.       Кроули зябко поёжился, покосился на часы и поёрзал.       — Не могу. Это не мне решать.       Симпатическая нервная система Азирафеля среагировала на обуявшее его смущение, кровеносные сосуды на щеках и ушах расширились — должно быть, он раскраснелся, как клубничный пончик с витрины.       — Боже... прости, на самом деле это вообще совершенно не моё дело.       Кроули обнял ладонями чашку с американо — белые стеклянные края почти полностью исчезли за его пальцами.       — Просто забей. Окей?              Второй акт они посмотрели уже с удовольствием. И даже обсудили на обратном пути. Вечер был тёплым и очень ясным. Азирафель попросил Кроули оставить машину в паре кварталов от дома.       — Хотел бы прогуляться пешком, если не возражаешь. Составишь мне компанию?              В сердце сквера прятался маленький фахверковый домик. Вернее, пытался прятаться, ведь две путанные ветвящиеся дорожки, словно полые вены, вели именно к нему — сейчас бережно укутанному мягкими, густыми тенями. Кроули и Азирафель тоже дрейфовали в этих тенях. Дышали и шагали вразнобой, молчали — каждый о своём. Но вечер располагал к беспрецедентной, спонтанной близости.       А, может, так Азирафелю только казалось?       В любом случае он ощупью, наобум потянулся рукой. Тёплые костяшки прижались к прохладным.       Прохладные не отдёрнулись.       — Прекрасный вечер, — рассеянно, мечтательно выдохнул Азирафель. Почувствовал, как дрогнула ладонь Кроули. Отстранилась — вернулась.       — Да… уж.       — Покажешь мне?       — Эм… Что?       — Тату.       Дорожка, по которой они шли, вдруг упёрлась в заградительную ленту с едва различимой табличкой. Свет фонарей сюда не доходил, а в лунном Азирафель смог прочесть только: «ВНИМАНИЕ!!! ЗАПРЕЩЕНО». Значит, придётся идти назад. Он развернулся через правое плечо, Кроули — через левое.       Застыли лицом к лицу.       — Пожалуй, не стоит, — запоздало ответил Кроули. — Шаркнул ногой по асфальту, закусил губу. — Слушай, я должен тебе… давно пора тебе…       — Что?       Слишком близко. Они были слишком близко. От этого у Азирафеля участился сердечный ритм. Собственный пульс колотился в ушах, словно чужой — через стетоскоп.       Сколько ударов в минуту?       — Сказать, — выдавил Кроули сипло.       Азирафеля подвёл собственный гипоталамус, а следом за ним — надпочечники, сосуды и мышцы. В эпигастральной области поселилось ощущение тянущей, щекочущей пустоты. Те самые «бабочки», да.       Кроули стоял, ссутулившись, так что его лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Азирафеля. Темнота прятала выражения, тишина заждалась, что в неё упадут слова.       Их бросил Азирафель:       — Что ты хочешь сказать, дорогой?       Это, последнее, вырвалось совершенно непроизвольно. И обратно в рот его уже было не затолкать. И извиняться было бы глупо. И как-либо оправдываться. Осталось только принять, как данность, просто проигнорировать.       Но Кроули попятился, издал горлом какой-то жалобный и жалкий, придушенный тихий звук.       — Венера. Там. Пос-смотри. У тебя за с-спиной как… с-ветитс-ся.              Венера с Земли — лишь одна из звёзд. Только если звёзды мерцают, то она — светится. Самая яркая, заметная даже в городе. Если повезёт найти место без фонарей. Вот, например, как здесь.       — Знаешь, в детстве я по ночам убегал из постели. Лежал на траве, слушал сверчков и смотрел на звёзды… — заговорил Азирафель почему-то шёпотом. — Я жил на ферме, небо там тёмное, почти ничем не подсвечено.       — О, — протянул Кроули восхищённо. Теперь он стоял за спиной Азирафеля, и тот мог чувствовать исходящее от него тепло. — Брат показывал мне созвездия. И на луну мы с ним смотрели вместе. Когда, — он сглотнул, — когда отчим… Когда Луис забрал нас с Би, мы иногда валялись на крыше. Пялились в небо. Мечтали. Луис подарил мне телескоп. Он…       Тишина. Одинокий сверчок. Чувство чужой тоски, хватающее за горло. Сглотнув, Азирафель вспомнил:       — А я как-то пытался сделать телескоп. Скрутил лист бумаги, закрепил в нём увеличительное стекло. Хотел рассмотреть лунных человечков. Тогда я ещё верил, что они там живут. Думал: не могла же Всевышняя оставить в космосе просто… пустой безжизненный камень.       Какая-то мимолётная тяжесть скользнула по плечу. И тёплый воздух — по уху. Словно Кроули всего на мгновение опустил подбородок. Но тут же передумал.       — Сейчас лучшее время, чтоб смотреть на луну. Отлично видно линию терминатора. — Он резко, дрожаще втянул воздух сквозь зубы. — Слушай, у меня тот телескоп… на балконе пылится. Может, если хочешь?.. Я могу тебе показать. Если… интересно. Если ты мне… доверяешь. Если я могу тебя пригласить.       — Так много «если», — чуть повернул голову Азирафель. — Поехали.       — С-сейчас? С-сразу? — голос Кроули сорвался на фальцет, а дикция — на шипение. Он часто шипел, если нервничал.       — Раз уж… всё так совпало, — пожал плечами Азирафель. — и я могу позволить себе бессонную ночь, и небо в коем-то веке ясное. И ты пригласил. Но, конечно, если тебе нужно время, чтобы попрятать скелеты в шкаф…              Кроули действительно попросил немного времени.       — Тут. Подожди. С-секунду. С-садись, — кивнул на асфальтово-серую банкетку в гридеперлевом коридоре и заметался где-то за вращающейся графитовой дверью, чем-то шурша и грохоча, что-то шумно роняя и даже двигая. — Вот. Теперь порядок, — вернулся, покрасневший и запыхавшийся. — Хочешь воды? Кофе? Больше… ничего нет. А, не, есть бульон. Хочешь бульон? Или яблоко? Могу отжать у него для тебя сок. Будешь сок?       — Не откажусь от воды. Остальное — лишнее, — ласково улыбнулся Азирафель.       Но Кроули всё-таки нарезал яблоко и выложил на блюдце упаковку сухого печенья. Он что, всегда питается так? И живёт с пустым холодильником? Что ж, это объясняло очевидный дефицит массы его тела. Азирафель очень хотел спросить, в чём причина. Но знал Кроули уже достаточно хорошо, чтобы понимать: вместо вразумительного ответа тот провокативно отшутится.       Яблоко оказалось зелёным и очень кислым. Квартира Кроули — невероятно функциональной, сверх современной, очевидно чудовищно дорогой… и удручающе серой. Здесь не было ничего яркого, ничего уютного, ничего такого, на чём бы отдыхал глаз. Потому Азирафель смотрел на яблочную дольку у себя в пальцах. Она, по крайней мере, была зелёной.       — Как ты здесь… живёшь? — выдавил он. Это было совершенно бестактно. Кроули недоумевающе вскинул брови. Потом асинхронно моргнул. Кивнул куда-то влево:       — А… блин. Пойдём, покажу тебе кое-что.              Когда-то эта комната, наверное, была кабинетом. Но теперь превратилась в оранжерею.       — И все их ты откуда-то спас? — в изумлении озирался Азирафель. Зелёные листочки, казалось, тянулись к его рукам: тонкие и мясистые, округлые и резные, однотонные и пятнистые, они были повсюду. Райские кущи, ни дать ни взять.       — Нет. Не всех. Некоторых, — неловко застыл на пороге Кроули. Будто и не ему принадлежало это великолепное зелёное царство. — Филодендрон с мусорки забрал, хлорофитум отдали, когда внизу закрывалась кофейня. Замиокулькас, — тут он опустил взгляд и облизнул губы, — с работы привёз. Его там поставили как цветовой акцент. И он, бедный, загнулся бы. Так что я сказал Хасу, что…       Тут он замолчал на полуслове.       Молчал и Азирафель. Смотрел только на влажные розовые губы. Почудилось, или скользнувший по ним язык по-змеиному раздвоился?       Пару раз Азирафелю такое уже казалось. Один раз — ещё в феврале, когда Кроули нехотя заталкивал в себя яблочный крамбл. Второй — не так давно, в мае, когда они оживлённо спорили о свежем списке лауреатов Пулитцеровской премии (Кроули им был вдохновлён, а Азирафель, напротив, разочарован). Но не может же одно и то же казаться снова и снова?       — Сплит и тату — это все твои модификации? — нарочито непринуждённо поинтересовался Азирафель. Бережно пропустил сквозь пальцы длинный, тонкий, заострённый на кончике лист, свисающий из ближайшего горшка.       Кроули сморщил нос.       — Заметил-таки. Вот блядь. — Потом передёрнул плечами. — Угу. Это всё. Пошли на луну смотреть. Луна интереснее.       

***

      Азирафель всегда брал на работу несколько контейнеров с едой. Сегодня в один из них он нарезал яблоко. Красное и сладкое — но на дольки. Они напоминали ему о минувшей ночи.       Большая и жёлтая, словно надкусанный кусок голландского сыра, луна висела над Лондоном. И сам город, с головокружительной высоты восемнадцатого этажа, открывался как на ладони. Видевший холеру и чуму, горевший в великом пожаре, стонавший под бомбами, умиравший и возрождавшийся — той ночью он переливался электричеством и неоном. Люди копошились на его улицах, как «маленькие животные» Левенгука на предметном стекле микроскопа. Люди ехали в машинах, танцевали в клубах, влюблялись, дрались, спасали и отнимали жизни. Азирафель и Кроули стояли на просторном балконе, подставляя лица ласковым ладоням тёплого ветерка, и, сменяя друг друга, по очереди смотрели в небо. Старый зелёный телескоп сопротивлялся, поскрипывал во всех сочленениях, но Кроули всё равно настраивал его — и Азирафель видел: «Это кратер Тихо. Смотри, какой он лучистый. Ему около ста восьми миллионов лет. А кривое тёмное пятно — Это Море Спокойствия. Там сел Аполлон. Правда, в мой телескоп ступени не разглядеть. Надо помощнее».       Кроули стоял рядом. Ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, ближе, чем на расстоянии ладони, даже пальца… но всё же за гранью прикосновения. Только пряди его волос иногда задевали щёку Азирафеля. И тогда весь его кишечник вместе с желудком приподнимались, как при взлёте — и срывались вниз, словно брыжейка больше их не держала.       Ночь, телескоп, этот будоражащий запах: кофе и лаванда почти истаяли, осталось только тёплое дерево с ванилью и бобами тонка. С лёгким мускусом кожи, с чем-то горьковатым, словно миндаль в ликёре…       Они были одни. Под ними простилался город, над ними висела луна — и в хорошем романе это бы закончилось поцелуем. Это должно было закончиться поцелуем! Азирафель его хотел, жаждал, ждал.       Не дождался.       Кроули просто проводил его до двери, до лифта, до такси, которое вызвал сам. И Азирафель уехал со скребущей в груди обидой.       С ней же и уснул.        И вот теперь он на работе. В его контейнере — дольки яблока. Обида истаяла, оставив почти незаметный след. Вместо неё пришло трепетное тепло.       «Увидимся завтра?»       Азирафель впервые спросил об этом сам.       «Очень бы хотел но нет. Не смогу. Я напишу тебе. Ладно?» — ответил Кроули.       И исчез.       Исчез на неделю!       Азирафель, который не понаслышке знал, что такое исчезновения по работе, всё равно едва мог с этим смириться. Он скучал. Он невыносимо скучал. И, будто этого недостаточно, его глупое воображение снова и снова дорисовывало то, что так и не произошло.       Перед сном Азирафель вспоминал детали: манеру Кроули наклонять голову вправо (целуясь, он тоже наклоняет голову вправо?); раздвоенный кончик языка (противоестественно, в теории могло быть опасно, но… так завораживающе ново!) Каков этот змеиный язык на вкус? Смог ли бы он обхватить собственный язык Азирафеля?       После изматывающих смен Азирафель засыпал слишком быстро. Даже толком не успевал себя извести.       Изводил в душе. Пока тёплые струи воды касались спины и плеч, пока кафельные стены плакали конденсатом, он совершал нехитрый акт самоудовлетворения.       Но помогало не особо. И ненадолго.       

***

      На месте регистратора в «МедЭлит» Азирафеля встретила незнакомка. Точнее, незнакомая светлая, хлёсткая коса.       — Добрый день, — растерянно затормозил он у кофейного автомата. — А где Миссис Шедвелл?       Кресло медленно повернулось, коса исчезла из поля зрения. Зато появилось смутно знакомое женское лицо, лёгкий макияж, строго зачёсанные вверх ото лба волосы.       — Сюрприз, зайчик, — выдохнула эта совершенно новая женщина тоном и голосом Трейси. — Как тебе это нравится, а?       Азирафель не особенно разбирался в женской красоте. Попятившись, он выдавил:       — Что ж… без всего этого макияжа ты однозначно выглядишь весьма… строго?..              А ещё через три дня в «МедЭлит» заехал Кроули.       Азирафель ждал его всё там же, на уже привычном месте у кофейного автомата. Потому прекрасно увидел, как Кроули споткнулся. Как, запутавшись в собственных ногах, сделал шаг назад и второй, выронил бумажный пакет с логотипом кондитерской…       Всё это происходило быстрее ударов сердца: «раз» — вот разъезжаются двери, вот Кроули входит, уверенный и небрежный; «два» — пакет ударяется об кафель, по полу вне зоны видимости тарахтят колёсики кресла; «три» — рядом оказывается Трейси: «Налить вам водички? Голова закружилась? Сахар?»; всё ещё «три»:       — Доктор Флэймсуорд, помогите! — это уже голос с лестницы. Мэгги, новый психолог. Пухленькая, светловолосая, походящая этим на самого Азирафеля, она бежала к нему, с трудом балансируя на тонких каблуках. Подол её белой блузы расцветили два свежих кровавых пятна. — Она там-и… Нина. Сказала. Вас. Догнать. Привести, — Мэгги, задыхаясь, глотала слоги и воздух. — Скор-рее.       Азирафель оглянулся. С одной стороны Трейси поддерживала под локоть бледного Кроули, с другой беспорядочно размахивала трясущейся рукой Мэгги. Если за помощью её послала не склонная разводить панику на пустом месте Нина, значит ситуация, возможно, ургентная.       Выбор был очевиден. Короткий кивок — и вот Азирафель уже мчится вверх по ступенькам, внутренне мобилизованный и готовый к чему угодно, от обширного кровотечения до трепанации или порезанных в туалете после сеанса психоанализа вен.              А ситуация оказалась вполне себе пустяковой. Пациентка разбила стакан, рефлекторно схватилась за осколок. Увидела, сколько крови может вытечь из поверхностной резанной раны — и отъехала в обморок, присовокупив к резанной ране ладони ушиблено-рваную рану мягких тканей головы. Так и запишем: «у пациентки — вазовагальный обморок и незначительный физический ущерб, у психолога — панический приступ и незапланированный выброс адреналина, у стакана — летальный исход».       — Раны Нина вам обработала. Признаков сотрясения нет. Если почувствуете тошноту — обратитесь в приёмный покой.       Вот и всё. Ситуация себя исчерпала.       Ополоснув руки, ещё раз успокоив Мэгги и убедившись, что его помощь больше точно не требуется, Азирафель направился обратно к лестнице.       — Разве, блядь, это так много? — услышал голос Кроули — звонкий, как бьющееся стекло. — Пожалуйста, чёрт возьми!.. Вс-сего лишь не…       Азирафель вышел из-за колонны.       — Что-то произошло? Всё в порядке? — окинул тревожным взглядом ссутулившегося на посетительском стуле Кроули и будто нависающую над ним Трейси. Она выпрямилась, ласково улыбнулась.       — Ну как — спас кому-нибудь жизнь?       Азирафель настороженно сощурился. В воздухе ещё витало непонятно откуда взявшееся напряжение.       — Пострадало только имущество, — суетливо и нервно поправил манжет он. — Что я пропустил?       Трейси уже, плавно покачивая бёдрами, направилась за кофе.       — Ничего интересного, зайчик. Твой друг получил неприятную новость — а ты знаешь меня. Я не могу не вмешаться, когда осознаю, что это необходимо.       Кроули откашлялся.       — Это крайне… бдительно. Лучше перебдеть, чем недо… не бдеть. — Он наклонился, вытащил из-под стула несколько помятый пакет с логотипом кондитерской, сжал его обеими руками. — Так что… поехали? Всё уже улажено? Мы можем идти?       Он смотрел на Азирафеля, но обращался как будто не к нему. Тем не менее, тот поспешил ответить:       — Да. Да, разумеется. Спасибо, что дождался. Прости, что пришлось задержаться…       Он услышал, как Трейси нажала кнопку. Как вывалился стаканчик, как в него упала ложка и как автомат зафыркал. Услышал:       — Хорошего вечера, мальчики.       Уже выходя сквозь раздвижные двери, Кроули обернулся.       — Хорошего вечера. И… спасибо.       Трейси ему кивнула.       

***

      Азирафелю приходилось слышать о том, что в Лондоне есть собственная «маленькая Венеция», но, хоть и прожил в этом городе половину жизни, сам он сюда так ни разу и не забрёл.       Совершенно напрасно.       Это началось с магазина книг, о котором Кроули узнал в интернете. Как зачастую и бывало, прислал Азирафелю картинку с припиской: «Книжный на барже. Хочешь?». Он всегда радовался, как ребёнок или увидавший хозяина лабрадор (да простит Кроули это, последнее сравнение), если находил что-то действительно интересное: выставку, концептуальное кафе или, как в прошлом месяце — разрушенную ещё во времена второй мировой атмосферную церковь. Он отыскивал все эти места (хотелось верить — поводы встретиться), будто жемчужины среди ила, и преподносил драгоценными подарками.       Он всё ещё был щедр на подарки. Он настаивал, что заплатит за напитки, за порцию устриц, за билеты, за «тот шарф в дурацкую клетку. Он же тебе понравился! Ну же, бери!».       Разве это всё — не ухаживания?       Разве их встречи — не свидания?       Разве не пора сделать первый шаг?       Собираясь в плавучий книжный, Азирафель повязал пронзительно голубой шейный платок — за него тоже заплатил Кроули. Взял с собой зонт: «о чёрт тебя побери, просто не спорь. Я не хочу, чтоб ты вымок и заболел. На. Не возвращай».       «Маленькая Венеция» оказалась ещё и тихой.       Мирно плещущая вода отражала высокое белёсое небо, ласково, по-матерински покачивала пришвартованные у самого берега баржи-дома: вот прямо на палубе розовые петунии в больших горшках, вот просторное кресло с солнечно-жёлтым пледом. Плавучая жизнь. Азирафель и Кроули подглядывали за ней краем глаза, неспешно бредя вдоль канала.       — Хочешь, возьму тебе какао? С лодки продают.              — И для вашего парня, — улыбнулась красивая чернокожая женщина, протягивая Азирафелю второй стакан, который они не заказывали.       — О нет. Мы вовсе не… — тут же зарделся Кроули. Азирафель склонил голову в благодарном кивке:       — Спасибо, дорогая.       — Попробуете баноффи? Я сама их пеку.              А книжный оказался закрыт. Но Азирафель не слишком расстроился. Если быть честным, не расстроился вовсе. Ему было хорошо, спокойно, тихо и мирно. Он выпил оба какао и съел кусок превосходного домашнего пирога, он находился в прекрасном, уютном месте и, главное — проводил время с Кроули: слушал, как он смеётся, наблюдал, как едва не по-птичьи расклёвывает одно-единственное миндальное печеньице, замечал пробегающий по губам кончик змеиного языка — и таял, таял, таял. Он хотел сказать вслух: «Это чудесное свидание, дорогой». Он до боли хотел взять чужую руку в свою. Он стоял на выгнутой спине перекинутого через канал мостика рядом с Кроули — и непостижимо, неистово по нему же скучал.       Это была обсессия, перед которой бы спасовал даже галоперидол.       — Смог бы жить на барже? — внезапно спросил Кроули. Он опирался предплечьями о металлическую ограду и задумчиво смотрел вниз.       — Когда-то жил, — сцепил ладони за спиной Азирафель. — В первый год, пока не поступил и не сумел перебраться в общежитие. Такая жизнь — это эпикурейство чистой воды. Я всё же, скорее, умеренный гедонист.       Несколько секунд Кроули молчал. Потом выдал, перевесившись через перила:       — Не такая она и чистая. Вода. — Хмыкнул. — Конечно, такое не совсем, чтоб прям про блага цивилизации. Но сегодня эти баржи могут быть тут, завтра — там. Разве не здорово?       — Когда тебя носит с место на место? — Азирафель неосознанно сделал шаг ближе. — Нет. Я всегда старался укорениться. Своё место — это безопасность. Уверенный фундамент спокойной жизни.       — Твоей жизни. Да. — Кроули поднял взгляд, потёр переносицу. — Тебе доставалось от недовольных пациентов? Или от родственников?       Прежде чем отвечать, Азирафель отвёл пальцами волосы со лба. Показал кривой шрам.       — Один раз. Да. Я не спас одну девочку. Мог бы, но колебался. Упустил время. Её мать попортила мне скальп. Даже несколько швов пришлось наложить.       — О, — протянул Кроули сочувственно. Его рука поднялась — тут же опустилась. — А если когда-нибудь кто-то из них… узнает, где ты живёшь? Придёт к тебе домой? Что тогда? Если все точно знают, где ты укоренился, могут докопаться до твоих уязвимых корней.       Азирафель шевельнул лопатками. Между ними мерзко зудело, будто там прорезались крылья.       — Тогда обращусь в полицию. Или сумею решить конфликт. Я не считаю, что мир опасен или зол.       — А как же?.. — рука Кроули снова поднялась, пальцы погладили воздух у лба Азирафеля.       — Она не была зла. Это было глубокое горе. Агрессия на почве реактивного психоза — вот и всё.       — Вот и всё, — повторил Кроули одними губами, снова роняя руку. Отрешённо уставился вдаль, зябко прижимая локти к бокам. Ветер доносил от воды прохладу, а Кроули умел замерзать даже в лютую жару.       — Тебе холодно, дорогой?       Вот. Оно снова вырвалось. Повисло в воздухе, как цветная взвесь конфетти. Азирафель торопливо сбросил лёгкий пиджак, укутал им плечи Кроули. Тот повернул к нему лицо:       — С-спасибо. Нес-стоило.       Он выглядел близким, открытым и уязвимым: с широко распахнутыми глазами, со слегка приоткрытым в растерянности ртом, с локоном волос, змеящимся по щеке. Азирафель поймал его пальцами. Наощупь волосы Кроули были мягкими и тяжёлыми. Лучше, чем в мечтах.       А потом обсессия превратилась в компульсию.       Мысль стала действием.       Азирафель поцеловал Кроули.       Прохладные губы с привкусом миндаля и речного ветра — в первую секунду они застыли твёрдо и неприступно. Потом дрогнули, смягчились, приоткрылись навстречу. И у Азирафеля подкосились колени. Потому что теперь он знал, что, целуясь, Кроули не закрывает глаза, что отвечает жадно и нежно одновременно, что обнимает лицо ледяными ласковыми ладонями, будто драгоценный сосуд со святым причастием, что не отпускает, даже когда воздух в лёгких уже почти на исходе, что, если собрать чудесные буйные кудри…       Кроули отскочил. Одной ногой запнулся об ограждение, качнулся, ухватился за перила, перегнувшись через них так резко и опасно, что у Азирафеля дрогнуло сердце. Но ничего страшного не случилось. Только льняной пиджак, сорвавшись с узких плеч, медленно спланировал вниз причудливой сизей птицей.       — Ангх-ел, — прижимая к губам пальцы правой руки, левой Кроули обхватил себя поперёк живота, словно испытывал боль. — Н-не… надо.       Его трясло.       — Но ты… же… — теперь за перила схватился Азирафель. — Почему? Почему, Кроули?       Пиджак приземлился на воду. Кроули просипел.       — Оно не… моё, — мотнул головой, отвёл взгляд, потом отвернулся и вовсе. — Пож-жалуста, так-с-си. Возьми. Я должен. Уйти.              И действительно ушёл, оставив Азирафеля на мосту между «до» и «после». Над водой, где сонно покачивались старые дома-баржи. Где медленно дрейфовал его дурацкий льняной пиджак.