Не смотри

      Это было пограничное время, глухой предрассветный час, когда совы уже отходят ко сну, а жаворонки — ещё только просыпаются. Азирафель стоял, глядя, как тёмная вода Риджентс-канала, поблёскивая, бьётся о бетон — и самому ему хотелось биться о тот же бетон. Только не было сил. Из зыбко зарождающегося рассвета безмолвно проступала «Хроникл-тауэр» — зеленовато-серая, стеклянно-холодная башня. Там, на восемнадцатом этаже, Азирафеля, разумеется, не ждал Кроули. Кроули, который… Хватит! Достаточно уже пережёвывать эту тошнотворную мысленную жвачку! Если бы только «решить — и не думать» было так просто.       Пахло речной водой. Азирафель полной грудью вдыхал этот влажный запах. Как тогда, в «Маленькой Венеции», на мосту.       О боже, только не это!       Он тряхнул головой и побрёл вперёд. Картинка вокруг размывалась. Словно не город, а рентгеновский снимок города.       Зачем Азирафель приехал? Господи, зачем?       Таксист несколько раз порывался высадить его из машины. Воняющий выпитым коньяком, не потрудившийся переодеться из старых домашних брюк и помятой рубашки, со всклокоченными волосами и красными глазами, вид Азирафель наверняка имел совершенно дикий.       Он сделал ещё несколько шагов. Теперь башня нависала над ним, как занесённый клинок. Если она сейчас рухнет… Нет, такое нельзя думать даже в самом чёрном отчаяньи. В «Хроникл-тауэр» тридцать шесть этажей, сотни квартир с живыми людьми.       Которые ни в чём не виноваты.       Или виноваты?       Если такие видео снимают, значит, они кому-то нужны. Спрос порождает предложение. Так ведь?       Азирафель миновал низкое чёрное заграждение. Вот и всё. Вот он и на территории комплекса. А вот и главный вход. Дверь наверняка заперта, консьержа в столь раннее время нет, доступ только по электронным ключам — как в любое элитное жильё.       Дорогое жильё. С подземной парковкой, с бассейном и фитнес-центром, с шикарными видами из панорамных окон… У Кроули здесь квартира. Он может себе это позволить. А ещё у Кроули ретро-машина. Великолепная чёрная машина, которая наверняка стоит целое состояние!       Азирафель тихо, истерически рассмеялся.       А ещё у Кроули проктит, геморрой и несостоятельность сфинктера.       Смех заледенел в глотке.       Это — помутнение на почве потрясения. Это реактивный психоз. Нужно возвращаться домой. Срочно, обязательно. Азирафель неадекватен. Ему необходим сон и, может, даже анксиолитик.       Мимо промелькнула тень. Повеяло розами — по крайней мере, именно так пахли бы розы, если бы несколько часов пролежали на асфальте посреди грязной лужи. Пискнул домофон. Дверь распахнулась, из неё вырвался широкий прямоугольник тёплого света. Застучали колёсики чемодана. Девушка — стюардесса в капроновых колготках и юбке выше колена — оглянулась через плечо.       — Заходите?       Азирафель отмер, бросился почти бегом:       — Да.       Это точно психоз.       Он точно неадекватен.       О господи-боже… он не имел права здесь находиться! Он вообще не имел никакого права: ни на обиды, ни на претензии, ни на... Кроули.       Он прошёл фойе. Он помнил, что для доступа к лифту нужна ключ-карта.       Карты у него не было. Что ж, он пойдёт пешком.       На четвёртом этаже запылали икры.       На восьмом под правым ребром поселилась острая боль.       На двенадцатом Азирафель в который раз подумал, что совершенно неадекватен и, наверное, всё ещё пьян.       На пятнадцатом проклял себя.       На семнадцатом проклял Кроули.       А потом оказался напротив его двери. С кнопкой звонка под пальцами. Пальцы не подчинялись. Зажать получилось, а вот отпустить — нет. Ну и чего ради поднял такой трезвон? Пять утра. Никого нет дома.       Нет же?       Замок щёлкнул, как выстрел. Три мощных, оглушительных выстрела.       Дверь распахнулась.       Азирафель задрожал всем телом. Он только сейчас осознал несколько вещей: первая и самая главная — он не готов к этой встрече; вторая — он совершенно не понимает, что говорить и даже, похоже, не помнит, как это делается. Как исторгать из себя звуки? Как заставить их быть осмысленными? И какими должны быть смыслы?       Он трусливо зажмурился. Словно мог увидеть что-то страшнее того, что смотрел всю минувшую ночь.       А мог бы ведь.       Человека. Живого, со своими мечтами и чаяньями, с мыслями, с чувствами, с, господи-боже, собственным мнением о литературе, кинематографе, музыке. Человека, который смеялся над его шутками, забирал его с работы, дарил ему книги, протягивал какао с: «пожалуйста, только не обожгись» и зонт с «не хочу, чтоб ты вымок».       Горло Азирафеля сжал спазм. Попытавшись с ним совладать, он исторг болезненный, хриплый, животный то ли вой, то ли всхлип.       И только теперь поднял веки. Впился глазами в темноту за дверным проёмом. В одной темноте пошатывалась темнота другая, в первой, над второй, бледно парило лицо. Знакомое. Всё то же.       В этом и ужас.       — Ангел?       И голос оказался всё тот же. За исключением того, что теперь Азирафелю было известно, как этим голосом звучит «трахни меня, ещё».       Как этот голос может стонать.       Кроули опёрся о стену — скорее даже медленно, медленно потёк по ней вниз.       — Ан…зирафель? — сипло прошептал, — всё в порядке? Что-то… случилось? Почему ты?.. Откуда ты?.. — Уронил голову. Поднял снова.       Азирафель вскинул раскрытую ладонь, показал Кроули так, словно тот бы смог что-то на ней прочитать и тут же понять.       — Сейчас. Говори, — бросил слова, как камни.       Попал.       Ногти Кроули с оглушительно мерзким звуком проскребли по стене в попытке уцепиться.       — Тебе лучше… уйти. Сейчас плохое… время. Я очень ус…тал.       — И верно, — Азирафель говорил медленно, заторможенно. Губы — два ватных диска, язык — разбухший марлевый тампон, зачем-то положенный в рот. — Да, верно… Устал. Трудно быть шлюхой, правда? Скольких ублажил, а?       — Что? — Ногти Кроули снова проскребли стену. Голова завалилась на бок.       Торможение Азирафеля сменилось маниакальной спешкой.       — А-что-по-твоему?! — рявкнул он, — «что», блядь!!!       Кроули молча попятился, наткнулся на банкетку — осел. Смотреть в его запрокинутое лицо оказалось мерзко. Азирафель таким ракурсом был сыт по горло. Он вцепился в дверную ручку. Нужно потянуть её на себя, захлопнуть дверь — и бежать.       Прочь?       Он шагнул в чужой дом.       — Дорого берёшь за то, чтоб тебя выебать? Блядская недотрога! — во рту стало горько. Переизбыток желчи, пожалуй.       Чёрной.       Согласно гуморальной теории, нужно выплеснуть:       — Конченный ублюдок. Ты посмел, господи-боже, посмел с детьми… за одним столом. Ты посмел в мой дом… в мою жизнь!.. Ты, сука…       Голосовой аппарат вновь отказался подчиняться. Вместо следующих слов изо рта вырвался булькающий вой. Азирафель моргнул, только теперь снова по-настоящему увидел лицо Кроули. Оно ничего не выражало. Даже у покойников в морге эмоций больше. Это лицо — восковая маска. С татуировкой на правой скуле, с кровоподтёком на левой. С абсолютно пустыми глазами.       — Да.       — И это всё, что ты скажешь? Жалкое «да»? — запал иссяк. Теперь ногтями по стене проскрёб Азирафель. — Ты подлый, порочный лжец!.. Ты… грязный у… у-у-у-у.       — Три «да. Одно «нет», — слабо прошелестел Кроули. — Я тебе ни словом не врал.       У него впервые дрогнул подбородок. И вместе с тем что-то дрогнуло внутри у Азирафеля. Это же Кроули! Кроули, который… Который что? Словно его драгоценная луна, показывал только свою светлую сторону? Себя внимательного, себя заботливого, себя смешного и непосредственного, будто дитя…       Дитя, блядь! Смешно.       Хоть смейся и блюй.       Азирафель схватил воздух распахнутым ртом.       — Солги сейчас. Скажи, что это не ты. Я тебе поверю. Пожалуйста.       Над верхней губой Кроули выступили мелкие капли пота. Он завалился на бок — ах да, ему же, наверное, сидеть невмоготу.       — Нет.       Что это значит? От чего он отказывается или что отрицает? Азирафель неожиданно утратил нить разговора. Дёрнулся всем телом — нервное, пожалуй. Как тик. Запоздало сработал датчик движения. Умный, дорогой дом, сам знает, какие нужны спецэффекты. Ослепительно яркий свет, вспыхнув, высек из глаз крупные горячие слёзы.       — Весь этаж слышит, — блекло сказал Кроули одними губами. В их уголках темнели свежие струпья.       — И пусть, — прошипел Азирафель. — Пусть знают, где живёт блядь.       Это было избиение. Даром, что словами.       Кроули опустил голову. Так же, как покорно принимал чужие телесные жидкости, принял грязный поток концентрированной ненависти.       До неё от любви, как выяснилось, всего одна ночь и пара десятков роликов.       — А я влюбился. Как идиот, — горько подумал Азирафель.       Почему-то вслух.       Кроули неуклюжим кулем свалился на пол. Мучительно медленно встал на колени. Вцепившись в банкетку обеими руками, то вытягивал, то выталкивал себя вверх. Сказал, только неверно встав на ноги:       — Уходи. Не мучь ни себя, ни меня.       Азирафель задохнулся:       — Ты меня прогоняешь?! Вместо того, чтобы…       — Просить прощения? — снова неумолимо пополз по стене вниз Кроули. — А смысл? Разве ты его дашь?       — Разве ты заслуживаешь?       Молчание, кривая, совершенно нечитаемая улыбка.       — Уходи, ангел. Аргх. Нет, подожди. Пожалуйста. — Он буквально перебросил своё тело к вешалке, вытащил из сумки и протянул серую пластиковую карту. — Лифт. Возьми. Ты ж не пойдёшь пешком и назад.              Это была не гостевая — просто ключ-карта, дающая доступ не только к лифту, а даже к квартире и домофону. Пока ярко освещённая кабина стремительно мчалась вниз, Азирафель брезгливо, двумя пальцами держал этот тонкий прямоугольник. Кроули сказал: «Оставишь консьержу, ангел».       Раньше он не называл Азирафеля ангелом. Сейчас — как будто навёрстывал.       Больно.       Зачем?              Консьержа на месте не оказалось. Азирафель подумал, что просто выбросит карту в ближайшую урну. Какое, в конце концов, ему дело до безопасности этой бляди?       Кроули.       Который даже при всём… пытался… позаботиться?..       О… Матерь Всевышняя!              Свежий ветер снаружи башни отхлестал Азирафеля по пылающему лицу. Сунув ключ-карту в карман, он достал телефон.       Домой. Домой. Домой.       Ему срочно нужна машина.              Но, упав на переднее пассажирское, он назвал другой адрес. Ведь, в конце концов, всегда его называл.       Всякий раз, когда ему было слишком плохо.       Это был классический эдвардианский дом: стены цвета шампанского, медовое дерево окон, в них — тёплый свет. Значит, хозяева не спят. Азирафель пришёл на их порог, как нищий за подаянием. Только пуст был не его карман — а душа, и он сам не знал, чего хочет и, главное, может попросить. Он занёс руку, чтобы возыметь дерзновение потревожить если не сон, то утренний покой этого прекрасного дома — но не успел, потому что калитка распахнулась сама. За ней стоял муж Трейси, бывший военный, а теперь — меценат и бизнесмен, уважаемый мистер Шедвелл.       — Трейси ждёт тебя, — просто сказал он.       Азирафель уже привык ничему не удивляться. Он знал, что на вопрос, как она догадалась, Трейси расскажет сказку о картах таро и волшебных шарах.       Он никогда ей не верил. Но каждый раз подыгрывал.       А ещё Азирафель давно не удивлялся порядкам этого дома. К примеру тому, что Шедвелл — в ошейнике.       Если это его собственный выбор, то почему нет?       Пять широких каменных ступеней, прихожая, где обязательно нужно разуться и надеть на ноги мягкие тапочки. Дальше — гостиная: электрический камин, на полке над ним — стая пучеглазых сов: из дерева, камня, глины и даже ткани. Над широким французским окном — музыка ветра из крупных, разноцветных стеклянных бусин и полых металлических трубочек, на полу — разбросанные подушки и мягкий ковёр.       — Здравствуй, мой мальчик, — Трейси поднялась из просторного кресла. Расписанное золотыми птицами красное кимоно окутало её ноги тяжёлыми складками. По плечам густо струились распущенные светлые волосы.       — Здравствуй, — устало выдохнул Азирафель. Трейси подняла руку — заправить за ухо выбившуюся прядь. Пальцы стремительно промчались мимо щеки.       Мимо правой щеки!       «Вы прямо-таки змей-искуситель в человечьем обличье. Только вот…»       Озарение было ослепительно ярким, ударило в лицо кулаком и, по ощущениям, сломало пару костей.       — Ты знала, — попытался сказать Азирафель. Удалось со второго раза: — ты… знала! — И в тот момент было совершенно неважно, откуда. Важно — только одно: — Я тебе доверял. А ты знала, но не сказала!       Азирафель крутанулся на пятках.       Мистер Шедвелл преградил ему путь.       — С дороги! Пропусти!       Сквозь клубящийся в голове туман услышал шуршание шёлка. Почувствовал на плечах маленькие женские руки. Трейси пахла восточными благовониями. А ещё она излучала силу.       — Пора отдохнуть, мой мальчик, — произнесла с непередаваемо властной нежностью.       Как загипнотизированный, Азирафель уронил подбородок.       Действительно… пора…       Отдохнуть.              Ему снилась пустота. Совершенное, абсолютное ничто. Из этого «ничто» на него смотрели тёплые карие глаза. В них прятался ответ — но Азирафель ни о чём не спрашивал.       А имеет ли смысл ответ без вопроса?       «Ангел… ангел…»       — … Азирафель, просыпайся, пора.       Он поднял свинцовые веки. Из-под них ртутно скатились две крупные слезы. Сбежали на подушку — уже не поймать, смешались в амальгаму с золотом утреннего солнца.       Слишком много солнца. Неужели это всё ещё Лондон?       Голова Азирафеля гудела, как колокол. В ней раскачивалась одна-единственная, неуловимая мысль. Что-то про кого-то… про мучительно долгую ночь, про ключ-карту в кармане, про эдвардианский дом… ох, слишком много чужих домов для одного бредового утра!       Он сел так резко, что вегетативная нервная система не успела своевременно среагировать. От кратковременной нехватки кислорода тело повело, в глазах заплясали мушки.       — Осторожнее, зайчик, — в поле зрения возникла улыбающаяся Трейси: всё те же распущенные волосы, всё то же красное кимоно.       Азирафель смутно помнил, как приехал сюда. Совершенно не помнил, как разделся и лёг в постель.       Но главное — помнил.       — Почему ты мне не сказала? — хрипло прошептал.       Качнулся матрас — Трейси села на край кровати.       — Сейчас двенадцать пятнадцать. У тебя есть полчаса, чтобы привести себя в порядок. Потом мы позавтракаем и поговорим.       — Я, — прокашлялся Азирафель, — я не голоден, Трейси.       — О, — она изумлённо вскинула бровь, — разве ты забыл правило этого дома? Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я ставлю перед фактом.       Эти слова должны были спровоцировать протест или отторжение. Но Трейси умела говорить одновременно неоспоримо и мягко. Не подчиняться ей было невозможно. Властное очарование — вот, что она излучала.       — Ты снова знала, что я приду. Карты подсказали? — не стесняясь своей наготы, спустил ноги с кровати Азирафель.       Уже держась за дверную ручку, она покачала головой.       — Он пообещал, что расскажет до конца осени. Я жду тебя с сентября.       Ладони мерзко вспотели.       — Он не рассказал, — горько выдохнул Азирафель. Услышал, как, открываясь, щёлкнул замок.       — Понятно. Одевайся. Я жду тебя внизу.       И снова щелчок.       Азирафель остался один.              На тарелке лежали политые мёдом оладьи. Рядом исходила паром чашка какао. Пахло всё это одуряюще, но кусок не лез в горло. Азирафель сидел, бессмысленно препарируя оладьи.       Так же всегда поступал Кроули. Портил, но не ел.       — Мистер Ша, принесите нашему гостю йогурт и голубику, — щёлкнула пальцами Трейси. Её муж тут же отодвинул блюдце сгущёнки, которую ел с оладьями ложкой. Отправился выполнять. — Я слушаю тебя, милый, — обратилась Трейси уже к Азирафелю. Тот нанизался взглядом на острые зубцы своей вилки.       — Трейси, он…       — Он? — подтолкнула она, потому что тишина затянулась. Вернулся Шедвелл с пиалой ягод и зелёной баночкой йогурта. Почему-то эта простая круглая баночка «с бифидобактериями и кальцием» показалась Азирафелю единственной точкой нормальности. Он вперился в неё взглядом.       — Не заставляй меня это произносить. Ты же сама знаешь, — рванул фольгу с такой внезапной яростной силой, что немного йогурта выплеснулось ему на руки и стол.       Белые густые подтёки.       На сперму не похоже ни по цвету, ни по текстуре.       Но тошно.       — Как иначе мы поймём, что говорим об одном и том же?       — Он снимается в порно, — обречённо прошептал Азирафель. Принялся остервенело оттирать руки. — Это то, что ты рассчитывала услышать?       Когда говорил о работе, Кроули тоже оттирал руки.       — Да, — Трейси медленно сделала глоток чая. — И это то, что довело тебя до нервного срыва? — спросила ровным, обыденным тоном. В пальцах Азирафеля лопнула ягода голубики.       — А как ещё я должен реагировать? Это же… боже! — он растерянно смотрел на стол перед собой. — Это… ужасно!       Трейси снова отпила чая.       — Для него или для тебя?       Это был низкий вопрос. Он подсёк Азирафеля под колени. Словно банкетка — Кроули. В который раз накатила липкая волна злости.       — Какая разница? — гаркнул Азирафель. Чета Шедвелл и бровью не повели, даже когда он вскочил. — Его пользуют, калечат, унижают — и это видит весь мир! И я не знаю, насколько больным нужно быть, зачем, чего ради, как с этой мерзостью!..       Воздух в лёгких закончился. В полной тишине мистер Шедвелл звучно отсербнул сгущёнку из блюдца.       — Да. Ты не знаешь, — положила себе очередную оладью Трейси.       — Да я и не хочу знать!       Оладья расползалась под вилкой и ножом. Трейси поднесла кусочек ко рту.       — Ну тогда переступи и живи дальше, — обхватила губами, прожевала и проглотила. — Это в конце концов личное дело человека, как распоряжаться собой и своим телом. Его выбор.       Азирафель тяжело осел обратно на стул.       — Отвратительный выбор, — отрезал.       — Да? И почему? Потому что ты не хочешь его понимать? Потому что твоя хвалёная толерантность — ширма, за которой прячутся ханжество и нетерпимость к тем, кто не такой, как ты? Можно забрать мальчика из секты, но не секту из мальчика?       Азирафель вздрогнул, ссутулился. Не смог найти ответа. Услышал:       — Знаю, что нет. Когда ты не смог спасти ту девочку, проститутку, которая захлебнулась в бассейне, ты переживал и пил коньяк у меня на кухне. — Она вдруг протянула руку, ласковые тёплые пальцы коротко погладили запястье Азирафеля. — Что изменилось сейчас? Если бы к тебе на приём пришёл порноактёр, ты бы ему помогать побрезговал, да?       Схватив холодную ягоду голубики, Азирафель принялся катать её по ладони. Ответил:       — Разумеется, нет. Но работа — это другое. А его я… знаю.       Трейси усмехнулась.       — Ты и меня знаешь. Что, уволишься из моей клиники, если я скажу, что раньше…       Ягода покатилась по столу.       — О боже, ты… приличная женщина! — воскликнул Азирафель.       — У меня муж в ошейнике. Помнишь? — Трейси невозмутимо подлила себе чаю. — Кстати, откуда, как полагаешь, у нас стартовый капитал?       — О боже, — повторил Азирафель снова. В разговор впервые вмешался мистер Шедвелл.       — Её видео до сих пор популярны, — протянул с мечтательной нежностью.       Безумие!       Ложь!       Первым порывом Азирафеля было встать и навсегда уйти из этого дома. Мышцы ног напряглись — но он остался на месте. Трейси придвинула к нему чашку с остывшим какао.       Трейси, с которой они пили на брудершафт. Трейси, которая была его единственным близким другом. Понимающая, великолепная, мудрая и добрая Трейси.       — Иезавель. Мой псевдоним. Можешь поискать, — подмигнула она. — Так что… увольняешься?       Какао Азирафель попытался осушить залпом. Подавился, закашлялся. Прохрипел:       — Нет. Остаюсь.       — Вот видишь, это несложно, — забросила в рот ягодку голубики Трейси. — Значит, через полчаса мистер Ша отвезёт тебя домой, переодеться, и на работу.       — Конечно, работа, — нервно хихикнул Азирафель. — Да… разумеется. Ох, — что-то кольнуло в сердце — не то ревность, не то инфаркт. — Значит, ты с Кроули... и это есть в интернете?..       Голова Трейси качнулась из стороны в сторону. Уголки губ грустно опустились.       — Нет. Я отказалась от сцены с до смерти напуганным мальчишкой. А в следующий раз увидела его уже в «МедЭлит». На этом всё. Доедай. Сделаю тебе свежее какао. Или лучше чай?