Не смотри

      Пока чёрный БМВ лавировал в бурном городском трафике, Азирафель на заднем сиденьи напряжённо думал о том, что работать точно не сможет. Его разум превратился в выжатую досуха губку. Какой с неё толк? Но привычная обстановка «МедЭлит» подействовала благотворно. Белый халат, кушетка и стол, удобное кресло, список пациентов, результаты анализов, формы, печати и бланки — это всё было устойчивой, понятной реальностью. Выписывая рецепты, собирая анамнез или выслушивая чужое сердцебиение, Азирафель возвращал себе равновесие, вспоминал, кем был до минувшей ночи. Да, он пережил личный апокалипсис, сгорел дотла и разлетелся на атомы. Но теперь собирался заново. Никто бы не смог сделать это для него — за него. Только он сам.       Весь приём Азирафель держал опасные мысли на расстоянии вытянутой руки. И, только выйдя за порог кабинета, снова подпустил, принялся рассматривать по одной. Крутил так и эдак, сортировал, как морские камешки. Ещё этим утром они до крови ранили его своими острыми, кривыми, зазубренными краями. Теперь, отшлифованные временем, гладко, округло перекатывались.       Внутри Азирафеля был штиль, усталое затишье после страшного шторма. Этот шторм оставил по себе зловонные водоросли и мёртвых медуз вперемешку с обрывками грязной пены — но отступил.       Теперь пришло время разобраться с последствиями: задать себе вопросы. Не побояться на них ответить. Для начала быть честным хотя бы перед самим собой.              Дома было душно. Спёртый неподвижный воздух, казалось, нёс в себе привкус ночной истерики. Азирафель распахнул окно, сунул в корзину для грязного белья вещи, которые в спешке сбросил днём. Ополоснул заварочный чайник, засыпал в него горсть крупнолистового чёрного чая с ванилью, бергамотом и апельсином, дождался, пока закипит вода. Усевшись на стул, стал наблюдать беспорядочный танец чаинок за стеклом.       — Что делать? — произнёс вслух. Словно сумасшедший.       Потом вытащил телефон. «Покажи мне Иезавель», —попросил у поисковой строки. Пробежал взглядом ссылки. Все они так или иначе цитировали библию. Не то. Потеребив подбородок, прибавил к первоначальному запросу: «18+». Трейси сама предложила посмотреть в интернете — и Азирафель смотрел. Правда, на этот раз благоразумно ограничился картинками.       Эстетика чёрной кожи, властных жестов и уверенных поз. Минимум обнажённого тела, максимум антуража. Хоть женщина на фото и скрывала лицо за маской, Азирафель всё равно определённо её узнавал.       Разумеется, это стало для него открытием. Но не стало кошмаром. Это не вызывало ни отвращения, ни ужаса, ни боли, ни тошноты. Только ли потому, что Трейси работала в совершенно другом жанре? Только ли потому, что держалась с королевским достоинством, и каждое её фото было по-настоящему красиво?       — Это не идёт ни в какое сравнение, — сказал Азирафель телефону. Заблокировал, отложил. Добавил: — а если бы шло?       Ведь у «Змея» тоже были фотографии. Некоторые — даже вполне эстетичные. Эротика — не порно. Азирафель всё равно с трудом это выносил.       Чай заварился. Заполнил рот приятной терпкостью, распространился по пищеводу утешающим, уютным теплом. Держащая чашку рука Азирафеля вдруг дрогнула. Какую безобразную сцену он устроил этим утром. Каких ужасных вещей наговорил.       «… если все знают, где ты укоренился, могут докопаться до твоих уязвимых корней», — вот, что он сделал. Вот, что тогда Кроули имел в виду.       Под языком скопилась вязкая, густая слюна. Азирафель сглотнул её, протолкнул в пищевод терпким чаем.       Почему он помчался в «Лексикон»? Почему просто не выбросил Кроули из своей жизни? Почему продолжает думать о нём сейчас?       Потому что он врос слишком глубоко. Его не удастся просто оторвать, выбросить и переступить.       Разве только удалить хирургически.       Уронив лицо в ладони, Азирафель крепко зажмурился. Он не был готов удалять. Знал, что должен, знал, что так будет лучше.       Но не хотел. И не мог.       Снова дотянулся до телефона. Схватил, разблокировал, нашёл нужное приложение.       Чатов было немного. У всех на заставке — лица. Только у Кроули — снимок звёздной системы, название которой Азирафель, конечно же, не запомнил.       Перечитал последнее, вчерашнее сообщение: «Это я должен просить прощения. Слушай, нам правда нужно поговорить. Я всё тебе объясню. Пожалуйста, дай знать, когда у тебя найдётся для меня время».       Что ж… Даже приговорённому к казни дают право высказаться. Не так ли?       Азирафель нажал на рисунок трубки.       Экран засветился синим. Из динамика полились монотонные, медленные гудки. Долгие: один, два, пять — череда коротких. «Абонент отклонил вызов». Стиснув зубы, Азирафель предпринял ещё одну решительную попытку.       Он попытается трижды.       А что потом? Оставит сообщение?       Гудок, гудок, гудок. Шесть, десять, четырнадцать…       Синий свет экрана сменился зелёным.       — Кроули? — выпалил Азирафель высоким от волнения голосом. Тут же растерял слова, начал нести какую-то несусветную чушь: — послушай, не клади трубку. Этим утром мы очень нехорошо… очень плохо поговорили, но… Кроули? Ты здесь? — замер в ожидании и наэлектризованной тишине. Услышал:       — Всё-т-д… ам… Вс-с-сё от-д…       Затем — мягкий шорох и лёгкий удар. Словно телефон куда-то сполз и упал.       Сердце Азирафеля тут же упало тоже.       — Кроули? — позвал он.       Бесполезно.       — Кроули? Кроули, ты слышишь? Ты слышишь? Не клади трубку.       Следующие тридцать секунд, стоя посреди кухни, Азирафель вслушивался в прижатый к уху динамик. Оттуда вырывалось тяжёлое, поверхностное дыхание. Затем, на восемь ударов сердца, повисла абсолютная, мёртвая тишина.       — Кроули-что-с-тобой-происходит?       В груди Азирафеля — густой, беспросветный ужас. В трубке — резкий вдох. Так хватает воздух ныряльщик.       Дальше — опять тишина.       Снова вдох.       О-господи-твою-мать! Это не может быть агональное дыхание! Пожалуйста… не может!       Азирафель уже катился вниз по лестнице. Одной рукой держал у уха телефон, другой — сжимал прорезиненные ручки тревожного чемоданчика.       — Дыши.       Квартиру не запер — неважно.       Снаружи шёл дождь. Тонкая домашняя рубашка тут же прилипла к телу, ветер пронизал до костей. Неважно. У уха: «вдох-выдох, вдох-выдох». Стало ровнее? Нет?       — С-с-с-на-то-о-о, — и тишина.       — Кроули-дыши.       Это не было дежавю. Но Азирафель узнал остановившийся кэб. Ухватился за него, рванул дверь, рухнул на заднее сиденье. Рявкнул:       — «Лексикон».       Он должен был поступить совершенно иначе. Вызвать скорую на известный адрес, описать ситуацию, связаться с ресепшеном «Хроникл-тауэр». Но что-то иррациональное не позволяло отнять телефон от уха. Будто, если дыхание прервётся в динамике, оно тут же прервётся вовсе.       — Дыши.       Перекрёсток, поворот.       Пробка.       — Слишком много машин, сэр. Боюсь, мы застряли надолго.       Азирафель нашарил в кармане какие-то деньги. Точно больше, чем должен был заплатить.       Неважно.       Распахнул дверь, прижал к себе чемоданчик.       Утром Кроули едва держался на ногах. Ослеплённый собственной болью, Азирафель наблюдал за этим с презрением и гадливостью. Не захотел и не попытался помочь. Не нашёл в себе ни понимания, ни сочувствия.       А теперь может оказаться поздно.       Что они с тобой сделали?       Что ты сам с собой сделал?       Когда из динамика донеслось бессвязное бормотание, впереди уже поблёскивал Риджентс-канал. Сердце выплясывало в горле Азирафеля. От страха или бега, он ответить не брался.       Бормотание сменилось серией тяжёлых ударов. Головой об пол? Вероятно.       Азирафель перебежал дорогу на красный, поскользнулся в грязи и врезался локтем в столб. Услышал сип, влажное, булькающее урчание. Следом — клокотание рвотных масс.       — Повернись на бок. Ты должен повернуться на бок. Пожалуйста. На бок, Кроули.       Слышит? Не слышит?       Кашель. Значит, рефлексы в норме.       Последние метры. Но где же ключ-карта? Азирафель помнил, что выложил её на полку сегодня днём. Помнил, и как схватил, выбегая из дома.       Или не схватил?       Или потерял?       Он промчался мимо чёрного ограждения, мимо распахнутых дверей, мимо поднявшего взгляд консьержа. Вот она, нашёл!       Дыхание в динамике сменилось глухой тишиной. Согнувшись пополам в ярко освещённой кабине лифта и пытаясь унять бьющуюся под ребром боль, Азирафель с ужасом всмотрелся в экран. Нет, не асфиксия — всего-то пропала связь.       Лифт полз вверх, над цифровой панелью одна за другой вспыхивали красные цифры: «8, 9, 10, 11…» Может, это просто кошмар, и Азирафель совсем скоро проснётся в собственной постели или в доме у Трейси?       «18».       Двери разъехались.              По какой-то неведомой причине Азирафель точно знал, что найдёт Кроули в оранжерее — и не ошибся. Он лежал на полу, в окружении своих зелёных питомцев. Голова повёрнута на бок, правая рука неестественно откинута, рядом — залитый желчью, ещё светящийся телефон.       По паркету Азирафель проскользил уже на коленях. Мысленно схватил за шкирку и отбросил прочь было подкравшуюся панику. Он здесь, он успел. Он окажет помощь — и всё будет хорошо. Будет. Обязательно. Главное — собраться и отрешиться, представить, что этот человек на полу — всего лишь очередной, всего лишь один из многих.       Тогда руки точно перестанут трястись.       — Кроули!       Пульсоксиметр — на палец: пульс сто двадцать, сатурация восемьдесят.       Фонарик — зрачки расширены, реакция на свет есть.       Салфетка? Нет салфетки. Пальцы — в раскрытый рот. Дыхательные пути чистые, но дыхание затруднено. Значит, бронхоспазм. Снимем ингалятором.       — Кроули-дыши! — пощёчина получилась оглушительно звонкой. — Кроули, что ты принял?       Ответ нашёлся тут же, на полу. Один, два, три — четыре использованных одноразовых флакона «Spravato». Именно этот формат Азирафелю видеть воочию раньше не приходилось, но что это такое он знал. Психиатрический препарат последней линии — интраназальный кетамин.       Каждый флакон — двадцать восемь миллиграммов. Суммарно — сто двенадцать. Может, и больше.       Много.       — Кроули? — Азирафель тряс его за плечи. Отвесил пощёчину, вторую. — Возвращайся ко мне. Давай. Идиот. Идиот проклятущий, господи!       Ужас последних минут вдруг как-то резко схлынул. Вместо него накатила необъяснимая, неуместная, совершенно неадекватная нежность. Пощёчины превратились в трепетные касания: к бледной прохладной скуле, к свернувшейся кружевом змейке-татуировке. Вместо крика изо рта вырвался мягкий шёпот:       — Ты слышишь? Я здесь.       Это не должно было сработать (сработало точно не это), но Кроули отреагировал: за ладонью потянулся как будто почти осмысленно. Тут же закашлялся подкатившим приступом рвоты.       Азирафель держал его голову. Говорил что-то совершенно бессмысленное — лишь бы говорить:       — Сейчас я перенесу тебя в кровать. У тебя же должна быть кровать? Найдём. Сделаем укол, поставим капельницу, выведем препарат. Слушаешь меня? Вот так, хорошо. … Ангел? Я? Нет, милый, вряд ли. … Что? Какие утки? Боже… ты же совсем ничего не весишь. … Тихо, ш-ш-ш, не надо от меня отбиваться.       Так и дотащились до спальни: задёрнутые блэкаут шторы, огромная кровать в совершенном беспорядке. Поверх вороха измятых тёмно-серых пледов и одеял — внезапно яркое фиолетовое пятно. Подушка для беременных? Что ж, если немного подумать, вполне логично. Для измученного экстремальными практиками тела — самое то.       Ещё совсем недавно Азирафель изнывал от желания и невозможности хотя бы коснуться Кроули, теша и муча себя бесконечными фантазиями. Пожалуй, среди них нашлось бы несколько таких, где нёс его на руках и укладывал в постель.       Но точно не в таких обстоятельствах! Точно не безвольного! Точно не с передозом.       Под измятой хлопковой простынёй обнаружилась одноразовая непромокаемая пелёнка.       — Значит, всё паршиво настолько, что спишь ты так?       — Ра…ота…ем. Я в… ор… ме… Хас-с-с, — голова Кроули медленно перекатилась из стороны в сторону. Он смотрел сквозь Азирафеля, пытался отмахнуться от чего-то раскрытой ладонью: — Н-не… й…адо.       Азирафель не хотел знать, что он видит. Просто… не хотел. Раскрыл чемоданчик, вытащил «бабочку», жгут и спиртовые салфетки; надел перчатки, осмотрелся в поисках чего-то, что мог бы приспособить, как стойку. Ничего не нашёл — и ладно. Значит, справится так.       — Что ж, а теперь давай посмотрим на твои вены.              Следующие полчаса тянулись как вечность.       Иногда Кроули бредил: звал людей, которых Азирафель всё равно не знал, медленно к кому-то тянулся, так же медленно пытался свернуться беззащитным калачиком. Потом вытягивался в струнку и тихо бормотал: «диаметр м-м-м… лечного пути… от С-с-семли до С-солнс-с-с… а… о-ём пре…ш-шает…»       Азирафель сидел рядом:       — Ты что, делаешь доклад на астрономической кафедре? — одной рукой фиксировал тонкое запястье, чтобы в случае чего не плясала крыльевая игла, другой, уже изрядно уставшей, держал пакет с физраствором. — Давай. Продолжай. Не затихай. Говори со мной, — контролировал скорость инфузии, состояние пациента — всё, что только мог. — Я хочу тебя слышать.       — Ты. — Голова Кроули перекатилась из стороны в сторону. Потом приподнялась, и Азирафель напрягся, готовясь предвосхитить любое резкое движение. — Ан-хел? Ты? Сдес-с-с?       — Видимо, да.       Из приоткрывшихся губ высунулся раздвоенный кончик языка. Коротко мелькнул — и изчез обратно.       — Дос-статочно. Хас-с! — теперь бред Кроули смешивался с реальностью, — н-е-е-е… не с-снимай. — Он сделал резкий вдох, простонал: — Убер-р-ите к-камеру.       — Где камера, Кроули? — Азирафель крепче прижал его руку к краю матраса. — Не вырывайся. Покажи другой. Там? В углу? Они не снимают. Всё хорошо.       — С-снимают. С-снимают. Он там. С-стоит. Хас-с!       — Тише. Смотри на меня.       В восемь двадцать Азирафель пальпировал живот Кроули.       В восемь тридцать три ввёл двадцать миллиграммов фуросемида.       В девять ноль шесть он подействовал. Проконтролировать объём выведенной мочи, к сожалению, не удалось. Зато выяснилось, что на Кроули надет подгузник. В сложившейся ситуации это было хорошо, а вот в целом — тревожно. Если у него такие привычки, значит, всё слишком плохо.       Но пока об этом лучше не думать.              В девять десять Азирафель снял капельницу.       В девять пятнадцать у Кроули прекратились галлюцинации.       В девять двадцать семь он пришёл в себя.       — Ты… правда здесь? — первое, что спросил. Поморщился, отвернулся. — Блядский пиздец.       — Совершенно согласен, — поёжился Азирафель.       Приподняв голову, Кроули с силой ударился затылком о матрас.       — Да нет. Это сюр. — Вязко сглотнул, попытался сесть. Шарахнулся от Азирафеля: — не трогай. Не надо. — Крепко зажмурившись, помотал головой. — Холодно. Так холодно, ангел. — Что-то искал, беспорядочно шаря вокруг себя.       Что ж, прояснение оказалось недолгим. Зато какой долгой обещала стать ночь…       Придётся позвонить начмеду — отпроситься со смены.              Благотворным, здоровым сном Кроули уснул только после полуночи. Но Азирафель всё равно продолжал сидеть рядом с ним, контролируя дыхание и пульс. Веки то и дело опускались, усталость брала своё, но позволить себе расслабиться и вздремнуть он отчего-то не мог. Боже… ведь этим вечером Кроули мог тривиально захлебнуться рвотными массами. У него могло остановиться сердце, отказать почки!.. Он бы умер в одиночестве. И кто бы его хватился? Друзья? А есть ли, вообще, у него друзья? Кто-то, кому было бы не всё равно?       Кто бы его обнаружил?       Как скоро?       Датчик движения не сработал, и в квартире было темно. Идти пришлось по памяти, ощупью. Азирафель запнулся о край банкетки, едва не упал. Чтобы восстановить равновесие, пришлось схватиться за стену — ногти проскребли по ней с мерзким, наводящим оторопь звуком. Тяжёлая входная дверь захлопнулась, отсекая последний путь к отступлению.       Азирафель знал, что найдёт Кроули в оранжерее — и не ошибся. Он лежал на спине, раскинувшись звездой в окружении своих некогда зелёных питомцев. Сейчас их пожелтевшие, увядшие листья безжизненно скукожились и поникли. В воздухе витал сладкий аромат смерти.       Азирафель сделал резкий вдох. Обнаружил, что всё ещё сидит в спальне и задыхается, прижимая раскрытую ладонь к груди, где гулко колотилось глупое сердце.       Он успел, успел, успел. Он позвонил, он пришёл вовремя. Всё хорошо… хорошо. Кроули жив, сопит на расстоянии вытянутой руки, а по мягкой фиолетовой подушке беспорядочно разметались его чудесные рыжие кудри. Силясь окончательно вырваться из короткого сна, Азирафель трогал их взглядом. Руками — не смел. Внутри клубком змей сцепились два совершенно противоположных, но одинаково сильных чувства: отвращение и смущение. Как, вообще, они ухитрялись сосуществовать, не уничтожая друг друга?       Кроули спал, по-щенячьи подвернув руки. Подтянул колени к животу, закрыл лицо ладонью с растопыренными пальцами — прятался от ужасного мира или, напротив, пытался отгородить его от себя?       Ох… что, если он избегал касаться Азирафеля, потому что брезговал не им, а собой?       Азирафель стоял у гладкой белой стены, что-то тяжёлое оттягивало его руки.       Камера.       Он никогда не умел пользоваться такими вещами. Но взглянул на экран. В его центре мигал яркий зелёный крестик. Ровно над пупком Кроули, разложенного на секционном столе.       Смятые волосы — в раковине, голова запрокинута, на шее — странгуляционная борозда. Выпирающие рёбра обтянуты бледной до синюшности кожей. Грудь неподвижна.       — Для начала делаем кожно-фасциальный V-образный разрез: от плечевых суставов к грудине и затем вниз, до лобка.       Нет, в руках Азирафеля — не камера. Руки вообще пусты. Снимать запрещено. Это ведь морг, второй курс. У стола — старый преподаватель. Его лысина отражает свет…       — Чтобы раскрыть грудную клетку, нам понадобится электрическая пила и рёберные ножницы. Большая грудная мышца рассекается вот таким образом. Доступ к брюшной полости осуществляется путём…       Азирафель стоял в группе и наблюдал. Вот появился красный, вот — сизый. Вот в обморок упала однокурсница — ударилась головой. Вот лёгкие, вот сердце. Вот печень:       — Она должна быть эластичной.       А вот…       — Не снимай! Не с-с-снимай! — распотрошенное тело забилось на столе, в стороны полетели инструменты и уже извлечённые органы. — Не!..       Азирафель дёрнулся, ударился головой о стену, прикусил кончик языка — и проснулся.       Блядь.       Кроули тихо всхрапнул, заворочался. Медленно, боясь его потревожить, Азирафель протянул руку и кончиками пальцев нашёл мерно бьющийся пульс. Закусил губу, повёл пальцы ниже, на рельефную розовую линию, которую обнаружил несколько часов назад во время осмотра.       Да, странгуляционная борозда. След от верёвки. Господи!       На запястьях — точно такие же. На лодыжках, наверное, тоже, но ноги он не трогал — не смог: это бы было праздным любопытством — не вынужденностью.       В горле клекотала горько-кислая желчь.       Одиннадцать месяцев Азирафель ничего не замечал! Нет, не так. Замечал — но не придавал значения. Ни тому, что Кроули почти никогда ничего не ест и не пьёт, ни тому, что даже в жаркие дни ходит в водолазках или рубашках с длинными рукавами. Кроули упорно делал вид, что всё хорошо — и Азирафеля такой расклад совершенно устраивал.       Иногда замирает, глядя в одну точку, и даже на оклик реагирует со второго или третьего раза? Крепко задумывается просто, наверное.       Избегает людных мест? Выбирает уединённые аллеи, скамейки и столики? Да он же интроверт. Очевидно.       Что ж, задним умом все сильны. Когда знаешь, на что обратить внимание, робкие звоночки оглушают, как если бы в одночасье били все городские колокола.       Но почему Азирафель ни разу, ни разу не вспомнил их самую первую встречу, страдание, которое видел? Такие боли не появляются спонтанно и не исчезают в никуда!       Несколько минут он сидел, запустив пальцы обеих рук в безнадёжно всклокоченные волосы. Скажи ему Кроули в самом начале, как бы он поступил?       Да, определённо… ушёл бы. И считал себя правым. Потому что кем нужно быть, чтобы заниматься таким? Даже за деньги. Даже за очень большие деньги!       Азирафель встал. Посмотрел на кровать. Там, свернувшись в объятьях большой фиолетовой подушки, спал человек, знающий всё и немного больше о космосе, спасающий цветы и здоровающийся с утками, любящий странную, слишком современную музыку… Человек, продающий своё тело, известный всему миру под псевдонимом «Змей».       Человек, который сегодня мог умереть.       Он скорее всего глубоко травмирован физически и морально. Скорее всего, зависим от кетамина или чего похуже.       Он скорее всего одинок. Настолько одинок, что тащит в свой дом найденные на помойке цветы и готов как щенок, безусловно привязаться к тому, кто всего-то мимоходом проявил незначительное участие.       Что-то опасно-влажное разбухло в груди. Азирафель заметил, что правая стопа Кроули высунулась из-под пледа, и осторожно его подоткнул. В последний раз прислушался к дыханию. Ровное. Здоровое. Хорошо.       В голове всё ещё бились о секционный стол остатки последнего кошмара.       Нужно выйти на воздух.       Нужно подышать и подумать. Подумать и подышать.              Старый зелёный телескоп так и стоял на балконе. А внизу так и расстилался подсвеченный неоном и электричеством город. Только луна пряталась за тучами. Устало обнимая себя поперёк груди, Азирафель подпирал коленом зеленовато-серое стеклянное ограждение. На этом самом месте он ещё так недавно отчаянно грезил о поцелуе. А что с этим сейчас? После того, как прочищал рот и горло Кроули? После видео с названием «золотой дождь» и другого, в котором: «…заставили жрать “Нутеллу” в 4K»?       Он нервно облизал губы. Чёрт возьми, Флэймсуорд, ты же с ног до головы оказывался в таких людских жидкостях, о которых в приличном обществе не то, что говорить — думать не принято. И ничего, даже бровью не вёл. Откуда же теперь в тебе столько концентрированной гадливости? Почему противно, аж скулы сводит?       Сглотнул. Облизал губы снова.       Жизни Кроули уже ничто не угрожает. Разве только он сам, когда проснётся. Но должно ли это быть заботой Азирафеля? Он же не спасатель, не ангел-хранитель на полставки.       Хоть Кроули и зовёт его ангелом.       Если уйти прямо сейчас, о том, что Азирафель здесь был, Кроули расскажет только пластырь на месте «бабочки».       Пластырь можно снять. Замести все следы. Исчезнуть.       Нет.       Нет, исчезать нельзя. Можно просто… уйти. Оставить записку. Или сообщение на телефоне. Но, если так, что писать? Предложить разговор? А о чём говорить?       Решить Азирафель не успел. Неплотно прикрытая им дверь медленно открылась. Пошатываясь и кутаясь в плед, Кроули вышел на балкон по-старчески шаркающей походкой.