Не смотри

      — Дети, не подходите к краю! Осторожнее, здесь сто шестьдесят два метра высоты, — доносилось сквозь шум не на шутку разыгравшегося ветра голосом Ньюта.       — Зирочка, ну ты где там? Застрял? — это уже Мю.       Азирафель стоял около изъеденной временем, солью и непогодой каменной плиты. Водил кончиками пальцев по складывающимся в слова белым буквам: «Но паче шума вод многих, сильных волн морских, силен в вышних Господь. 93:4. Бог всегда больше всех наших бед».       Эта плита — последнее воззвание к тем, кто решился на отчаянный шаг — самый тяжкий грех. Спасли ли безмолвно кричащие с неё буквы хотя бы одну жизнь? Азирафель очень сомневался.       — Красиво, красиво! А там маяк, посмотри! — слышал на все голоса. Восторженные возгласы впервые отправившихся в поход по Саут-Даунс детей не стихали весь путь от Истборна.       Когда-то Азирафель был таким же, как они: его завораживали белые громады утёсов, манили море и высота, очаровывали ветренные, дикие красоты вересковых холмов и пустошей.       Сейчас ветер приносил только невыносимую стынь. В душе липко клубился ноябрьский туман. Из этого тумана мрачно проступали тёмные силуэты крестов.       Сколько их здесь? Он считал, но сбился.       У всех и всего есть две стороны. Бичи-Хед — не исключение. Одни приходят сюда, чтобы восхищаться и жить, другие — чтобы умереть. Для первых работает паб, для вторых повсюду расклеены яркие листовки с номерами службы доверия и поддержки.       Не помогает.       У всех и всего есть минимум две стороны.       У Азирафеля — тоже.       «Бог всегда больше всех наших бед», — снова прочитал он. Пальцы задержались на первом слове, кончик ногтя царапнул последнее.       Когда-то эти слова имели бы для Азирафеля значение. Когда-то они бы его направили и утешили.       Жить по догматам религии было просто. Что правильно, что неправильно, где правда, где кривда — подсказывал отец. Мир делился на чистое и греховное, чёрное и белое. Всевышняя смотрела с Небес, и надлежало всего лишь ей угождать. Всего лишь быть хорошим. Потом Азирафель научился задаваться вопросами, и в поисках ответов стал шире дихотомического мышления. У чёрного и белого появились сотни оттенков. У мира — объём, у Азирафеля — путь, который он выбрал сам.       Но иногда ему отчаянно хотелось той инфантильной, незапятнанной простоты.       В последний раз очертив пальцем слово «бог», Азирафель поднял взгляд к небу. Вместо бескрайне-серой туманной выси увидел задумчивую Мю. Она стояла и смотрела на него, придерживая на груди трепещущий жёлтый шарф.       — Зирочка, ты чего? — спросила, перекрикивая ветер.       Руки Азирафеля озябли. Он сунул их в карманы.       — Не жди меня, дорогая, — ответил. — Я догоню!       — Ну нет уж! — Мю решительно пошла в обход мрачной плиты. — Я вообще-то волнуюсь. Ты сам не свой. Ты взял отпуск впервые за… сколько? Три года? Ты сам предложил приехать сюда. В поезде, я видела, ты читал Библию, а тут залип на псалом — и это всё вместе прям максимально тревожно. — Теперь сестра была совсем близко. Ткнулась лбом Азирафелю в плечо. — Не знаю, что произошло, но не отстану, пока не расскажешь. Ты же, после стольких лет, не?..       Её волосы пахли солёным ветром Ла-Манша и чем-то сладко-уютно-тёплым. Азирафель зарылся в них носом.       — Нет. Возвращаться я не думаю точно. Просто… устал. Немного.       — «Немного…» — скептически передразнила Мю. По старой детской привычке принялась играться с завязками капюшона Азирафеля. Постукивала металлическими эглетами один о другой. — Что-то на работе? Или это как-то связано с?..       — Да. С Кроули.       — Он сделал тебе больно? Он разбил тебе сердце? Скажи.       Высоко в небе с резким криком пронеслась чайка. Подняв взгляд, Азирафель заметил одинокий белый просвет среди хмуро клубящихся туч. Ласково прижал к себе Мюриэль.       — Маленькая ты для такого, милая. Вынь пистон изо рта, пожалуйста. На нём уйма бактерий. Ну что за дурацкая привычка?       Этой привычке было ровно столько же лет, сколько самой Мюриэль. В первый раз, умилительно гулящая, она потащила в рот висевший тогда на шее Азирафеля серебряный крестик. Теперь мусолила всё, что попадалось под руку. Взрослая уже, а туда же…       — Я старше твоего Кроули. Забыл? — выпутавшись из объятий, Мю вернулась к плите, оперлась о неё задом, скрестила руки на груди и вскинула подбородок. — Ну что там такое? Он тебе изменяет? Сознался в ужасных преступлениях? Он саентолог? Сатанист? Убийца? Ненавидит Уайльда или сказал, что Шекспир — дерьмо? Или хуже? Он поклонник гуморальной теории? Отрицает пастеризацию? Он антипрививочник? Гомеопат?       — О господи-боже, Мю!..       Сначала Азирафель закатил глаза, потом запрокинул голову — и вдруг впервые за последние дни громко, от души рассмеялся. Оказалось, ему было нужно именно это — освобождающий, истерический приступ хохота. Когда он закончился так же резко, как начался, Мю снова подбежала, обхватила Азирафеля настолько крепко, что, почудилось, хрустнули рёбра.       — Я тебя люблю, милая, — опустошённо выдохнул он. — Спасибо, что ты у меня есть.       Отцепившись, она поправила перекосившийся шарф.       — Всегда пожалуйста, Зирочка. Ты ж знаешь, какой-нибудь фигни я могу наговорить сколько угодно. — Поднялась на цыпочки, ласково натянула шапку Азирафелю на уши. — Когда-нибудь ты расскажешь мне, да?       — Когда-нибудь расскажу, — отозвался он эхом.       — Вот и отлично, — Мю потащила его за руку. — Хватит тут проветриваться. Пойдём, пока эти демонята не замучили моего Ньютика.       Но с места Азирафель не сдвинулся.       — Мне нужно ещё несколько минут. Иди, — улыбнулся, и тут же окликнул: — Мю? Скажи, есть что-то, что ты бы никогда не смогла простить даже тому, кто тебе… в какой-то степени… дорог?       Ветер подхватил кончик шарфа Мю. Теперь он реял, как поднятый флаг. Сама она стояла, всерьёз задумавшись и прикусив костяшку указательного пальца.       — А в какой степени? — спросила наконец. Потом посмотрела направо, где утёс заканчивался обрывом. — Вот это, — указала на едва проглядывающий сквозь туман крест самоубийцы. — Всё остальное не окончательно, а значит, поправимо.       И больше ничего не добавила. Круто развернувшись на пятках, припустила к тропе.       Азирафель знал: если он действительно хочет нагнать своих раньше, чем они достигнут финальной точки маршрута, задерживаться здесь надолго ему не стоит. Усевшись на холодную, покрытую пожухлой, истоптанной травой землю, он достал телефон. Открыл приложение, нашёл чат, пролистал переписку к тому, случайно принятому звонку. Он ощущался вечностью, а на деле продлился всего двадцать одну минуту. Почти через сутки после него Кроули прислал смазанную фотографию с подписью:       «Прости, что беспокою, но ты какую-то фигню у меня забыл».       Ответил Азирафель спустя полчаса:       «Это не фигня, а пульсоксиметр. И я его не забыл, а сознательно оставил».       Верхняя часть смайлика, который в 18:07 появился в чате со стороны Кроули, изображала взрыв мозга.       «О_О Зачем?»       К тому времени Азирафель уже был немного пьян. Только поэтому ответил, как есть:       «Залог. Чтоб точно вернуться».       Сейчас он сидел, прислонившись спиной к ледяным каменным ступеням, и отрешённо тёр переносицу. На экране так и светился чат.       «А просто бы не вернулся?» — от Кроули.       «Это скорее суеверие», — от Азирафеля.       На следующий день, от него же:       «Сколько времени тебе обычно нужно, чтобы восстановиться?»       Азирафель давно выяснил, что, не видя и не слыша собеседника, общаться гораздо проще. Это как будто снимало ограничения.       К худу или к добру?       «Всегда по-разному, — прислал Кроули из прошлого. Добавил: «Если ненадолго и недалеко, к выходным смогу выйти».       Азирафель в настоящем продолжал медленно вести пальцем снизу-вверх по экрану. Читал:       

[Значит, так это было? Весь этот год?]

14:43

[Ага. ☺︎ Здорово иметь пару дней в месяц, когда чувствуешь себя почти нормальным. И кого-то, с кем можно притворяться нормальным ☀︎] 14:51

[«Золушка» — твоя сказка.]

14:55

[Ууу… не напоминай. ☢︎ Пару лет назад мы снимали Золушку. ☣︎] 14:58

[Да. Я видел.]

14:59

[Сколько ещё сказок вы опошлили?]

15:01

[Пф. Много.] 15:02 [Ты разве не на работе?] 16:03

[У меня срочный отпуск по психическому состоянию.]

16:21

[Блядь] 16:23 [изза меня?] 16:23

[Из-за того, что могу навредить людям.]

16:26

[Угу. Из-за меня. ☹︎] 16:27 [Значит, отдыхаешь?] 16:31

[Пью хороший алкоголь и смотрю плохое кино]

16:34

[☹︎ Если б я не знал о чём речь, сказал бы, что звучит круто.] 16:36

[Это не праздный интерес. Всё для дела]

16:37

[Расписал тебе анамнез]

16:38

[Блядь! Издеваешься?!!!!!!!!] 16:40

[Нет]

16:41

[Секунду]

16:41

[Вот:]

16:44

[16:45 Исходящий файл JPEG]

[Ну пиздец ☠︎] 16:50 [ЗППП вычеркни. РПП тоже] 16:52 [и вообще то у нас есть врач. Чтоб ты знал] 16:53

[О боже мой…]

16:57]

[Слишком много виски. Отправлять это было лишним]

16:57

[Я тут подумал] 17:22 [Ангел] 17:22 [пжлст] 17:23 [хотя бы] 17:23 [Ограничься бесплатными фрагментами] 17:23

[Я и не собирался ЭТО спонсировать]

17:59

[Уже что то. Спасибо ❤︎] 19:11       Странный парадокс. Переписка давала возможность сколь угодно долго обдумывать каждый следующий ответ. Но она же создавала иллюзию безнаказанности и анонимности, которая позволяла с лёгкостью этой возможностью пренебрегать.       Азирафель делал записи, потому что это удерживало его на плаву в океане безумия. Вместо того, чтобы рвать на себе волосы, он сжимал ручку. Вместо того, чтобы кричать, пока руки в белых перчатках медленно вводили металлические бусы в уретру Кроули, писал: «дилатация, цистит, инфекции мочевыводящих путей»; вместо того, чтобы в который раз выблёвывать собственный желудок, пока на экране в задний проход Кроули заталкивали один, два, три кулака, яростно выцарапывал по бумаге: «высок риск пролапса прямой кишки и анальной инконтиненции».       Азирафель делал эти записи для себя. Отправлять их Кроули? Даже в почти бессознательном состоянии?       Это было непрофессионально.       Неэтично.       Неправильно.       Он поджал губы. Теперь его палец совершал по экрану движения сверху-вниз.       Чат помнил всё. В том числе — и время до «апокалипсиса».

27:06

[☺︎ Я на стоянке.] 07:55

[07:55 входящий файл JPEG]

[Это что?]

08:01

[Оно пахнет, как пончики. И выглядит, вроде как пончики. ☺︎] 08:02 [Может, пончики?] 08:02 [Может даже ТЕ ☺︎ с клубникой и сливками?] 08:03 [Они тебя ждут] 08:03

[Умеешь поторопить]

08:10

[❤︎❤︎❤︎] 08:11

01:07

[Читаю ту книгу, что ты мне дал] 18:12

[Пратчетта]

19:33

[Ага ☺︎] 19:34 [Круто про телескоп. И про дельфинов. ❤︎ И вообще, он крутой] 19:35

[Я был уверен, что тебе понравится.]

19:34

[Обсудим завтра? С меня кофе] 19:57 [Какао ☺︎] 19:58       Читать дальше Азирафель не смог. Мучительное солёное жжение зародилось в его глазах. Несколько секунд он пытался проморгаться и унять всколыхнувшиеся эмоции.       Нет ничего хуже слёз на таком пронизывающем ветру.       Трусливо зажмурившись, снова промотал чат в конец. К: «Уже что то. Спасибо». На этом переписка обрывалась. Почему не писал Кроули, Азирафель не знал. Сам он следующие два дня метался от экзистенциального ужаса к столь же экзистенциальному отчаянью. Смотрел, пил, делал записи, сдавшись, блевал в пластиковое ведро или орал в подушку; вырубался за ноутбуком, видел кошмары, однажды даже рыдал… Потом понял, что, если продолжит в таком же духе, сломается безвозвратно.       Принял волевое решение прекратить. Сменить обстановку.       Так и оказался на Бичи-Хед, в компании «трудных» подростков, сестры и Ньюта.       Плита нисколько не укрывала от ветра. Азирафель заблокировал телефон, поёрзал окоченевшим задом, но так и не сумел найти удобного положения. С трудом натянул перчатки, закрыл лицо получившимися мягкими ладонями. Выдохнул. Чего он искал в Библии и случайном псалме? Неужели был наивен настолько, что надеялся на утешение, подобное тому, какое находил, будучи истово верующим ребёнком?       Поднявшись на ноги, по которым тут же раскалёнными иглами побежал восстановившийся кровоток, Азирафель медленно побрёл к краю утёса.       Почему это произошло с ним? Что это? Испытание? Кара? Если первое, неужели оно ему по силам? Если второе... за что? За бегство? За вероотступничество?       Ветер заталкивал ледяной кулак в лёгкие всякий раз, как Азирафель делал вдох. Боль внутри не стихала, сердце трепетало под грудиной, словно пытаясь сорваться с места, проломить все кости и сброситься вниз. Азирафель не знал, как облегчить своё страдание. Не снимая тяжёлого рюкзака, он смиренно встал на колени, запрокинул лицо к небесам, сложил ладони. Слушая, как море бьётся о скалы, впервые за долгие годы воскресил в памяти подёрнутые туманом слова:       — Пресвята́я Влады́чице моя́, святы́ми Твои́ми и всеси́льными мольба́ми отжени́ от мене́, смире́ннаго и окая́ннаго раба́ Твоего́, уны́ние, забве́ние, неразу́мие, нераде́ние, и вся скве́рная, лука́вая и ху́льная помышле́ния от окая́ннаго моего́ се́рдца и от помраче́ннаго ума́ моего́; и погаси́ пла́мень страсте́й мои́х, я́ко нищ есмь и окая́нен. И изба́ви мя от мно́гих и лю́тых воспомина́ний и предприя́тий, и от всех действ злых свободи́ мя. Я́ко благослове́нна еси́ от всех родо́в, и сла́вится пречестно́е и́мя Твое́ во ве́ки веко́в. Аминь.       Горло, губы, язык — делали своё дело. Но Азирафель сам себя не слышал. Вслух механически проговаривал одно, в мыслях — совсем другое. Просил утешения, избавления, понимания; знака, подсказки, ответа...       Не получил.       Бывало ли когда-то иначе?       Колени начали ныть, руки окоченели.       Попятившись, отшатнувшись от края и едва завершившейся молитвы, Азирафель вновь поднялся на ноги.       Сам не понимая, зачем, упиваясь предвкушением и болью одновременно, вытащил телефон, сделал фотографию плиты, у которой сидел. Никак не прокомментировав, отправил в чат. И, не оглянувшись, поспешил к тропе. Стоит поторопиться. Если Азирафель отстанет слишком надолго, Мю будет переживать.              Шёл механически: «правая-левая, правая-левая». Тропа то поднималась, то опускалась, то подкрадывалась к самому краю, и от головокружительной высоты у Азирафеля захватывало дух. Под подошвами похрустывали камешки. Иногда пара-тройка срывалась вниз, и древнее, подспудное стремление к смерти, заложенное в сущность каждого человека, нашёптывало: «а как бы это было, упасть? А что, если?..» Но инстинкт самосохранения оказывался сильнее.       Он всегда оказывается сильнее — такова его суть.       Азирафель шёл быстро, но даже через двадцать минут своих не нагнал. Остановился выпить воды и дать телу пару минут отдыха.       Нет, на самом деле — проверить телефон.       Там действительно уже было сообщение.       «Ого, высоко ты забрался».       Пальцы Азирафеля забегали по клавиатуре. Он писал, пряча глаза и экран от вездесущего ветра:       «Бывал в Саут-Даунс?»       Кроули тут же появился в сети, начал печатать ответ. Ждать пришлось немного больше минуты. За это время Азирафель успел увидеть пикирующего ястреба, услышать хриплый крик чайки и заметить красные ягоды шиповника. Наконец телефон завибрировал:       «Ага. На первом курсе мы ездили всей группой. Это ж заповедник тёмного неба. Было здорово. Хотя, если честно, мне пришлось поломать голову чтоб понять, откуда я знаю этот мемориал. Сначала решил ты кладбище какое то мне фоткаешь, хех».       Болезненное ощущение поселилось у Азирафеля в груди. Словно там зияла рана, которую без анестезии раскрыли рёберным расширителем. Пальцы на ветру снова начали замерзать, промахивались мимо слишком маленьких букв:       «Ты усился на астррнома?»       «На астрофизика», — быстро ответил Кроули. Дальше присылал отдельными короткими сообщениями: «должен был стать планетологом», «но не доучился», «слили», «расклеили фотки», «по всему универу», «такие дела», «скандал был», «забрал документы», «вот и вся история».       «Ну а на что ты рассчитывал? — едко подумал Азирафель, — что сможешь заниматься таким и спокойно учиться? Что никто никогда не узнает твой грязный секрет?».       «Мне жаль», — написал. Поспешно заблокировал телефон и сунул его в карман. Сам не знал, солгал или нет. Разрозненные, взаимоисключающие чувства сцепились в душе, как дерущиеся коты.       Стоило ли вообще начинать этот разговор?       Забитый летом под завязку пляж в ноябре пустовал. Серо-стальные волны накатывали и откатывались обратно, оставляя на ледяной гальке неопрятные клочья пены; над водой, высматривая зазевавшуюся рыбёшку, носились голодные чайки, по берегу, догоняя собственные восторженные вопли, бегали неутомимые дети.       — Откуда в них столько энергии? Ужас, — завалилась на расстеленный плед Мю. — Эх, а прогноз обещал, что к вечеру распогодится. Эй, там, в Небесной канцелярии, я рассчитывала на красивый закат и звёзды!       В качестве исчерпывающего ответа ближайшая тучка небрежно выплюнула несколько крупных холодных капель.              Но уже через полчаса, за которые совместными усилиями была съедена треть припасённых бутербродов, а дети наловчились жарить зефир над примусом, ветер изменил направление, и неповоротливые тучи принялись медленно расступаться, с трудом волоча над утёсами свои отяжелевшие серые животы. Сначала по гальке мазнул одинокий солнечный лучик, а потом их разом рассыпался целый сноп. Море благоговейно притихло. Притихли и дети — расселись на пледах тут и там, вертя головами в натянутых до бровей разноцветных шапках.       День иссякал. У Азирафеля снова тянуло в груди. Он не знал, почему.       Нет, всё-таки знал, но не хотел касаться этого знания. Тронешь его — и оно безвозвратно омрачит этот прекрасный закат. Сейчас — лишь отбрасывает тоскливо-зыбкую тень. Тень всё удлинняется, вторгается мыслями: Кроули бы здесь понравилось. Он бы в своей привычной манере рассказал детям то, что когда-то весной рассказывал Азирафелю: «ты смотришь в прошлое, ангел. И вообще, солнца там уже нет. Оно ниже». Или о световых волнах. Или о…       Что-то пощекотало щёку Азирафеля. Он поспешно приложил ладони к лицу. Так и есть: мокрое.       Откуда эти слёзы? Откуда скорбь по живому человеку, словно по мёртвому?       Потому что тот Кроули, которого Азирафель знал, больше не вернётся?       Потому что его никогда не существовало?       Солнце скользнуло по касательной, конвульсивно отхаркнуло последние алые сгустки света — и скрылось, проглоченное холмами. Отмерли зачарованные дети — зашуршали пищевой плёнкой, снова принявшись за бутерброды.       Вот и всё. Осталось дождаться первых звёзд, а потом автобус, поезд — дом.       Прерывая мрачные мысли, Мю снова завалилась на плед рядом с Азирафелем.       — Бочок отморозишь. Встань-разомнись.       Тот никак не отреагировал, и Мю беспардонно шлёпнула его по предплечью завёрнутым в плёнку бутербродом.       — Как думаешь, — заговорщически вскинула брови, — я сегодня достаточно калорий сожгла, чтобы съесть второй?       — И третий, — Азирафель уселся, вытянув ноги. Принялся шарить в рюкзаке, разыскивая антисептик. — Мю, я уже говорил: та норма, которую тебе пытается навязать твоё приложение, подходила бы тебе, если бы ты выполняла команды и бегала на четырёх ногах. Люди не питаются на тысячу двести калорий. Собаки питаются. И то не все.       — Зануда, — она снова шлёпнула его бутербродом. — С таким братом осиную талию не сделаешь, понятно. Пф.              Воздух казался прозрачным, словно хрусталь, и ломким, как ледяная корка на краю лужи. Пощипывал щёки и руки холодом, пытался пробраться то под шапку, то под куртку, то под штаны. Азирафель этого не замечал. Он сидел, запрокинув голову. Смотрел в небо, в такую глубокую, густую, абсолютную черноту, которой никогда не увидишь в городе. Эта чернота была бездной. Она с любопытством заглядывала в смотрящего.       Что замечала в Азирафеле?       Он боялся и хотел знать одновременно.       Всего на одно мгновение он зажмурился — а потом бездна ему подмигнула.       За первой звездой вспыхнули вторая и третья. Заострённым когтем изогнулась молодая Луна. Слева, над горизонтом — загадочно замерцал Млечный путь. Это ведь точно он? Азирафель не был уверен до конца.       Кроули бы подсказал.       Может давным-давно он, ещё будучи студентом, сидел на этом же месте?       Он смотрел в то же небо, видел те же звёзды. Он мог бы их изучать, а стал…       А стал «Змеем».       Азирафель вдруг ощутил, что ему в колено впивается камень, что зад занемел, что рот полон вкусом копчёной свинины. Ветер — ледяной. Вокруг — неуютная темнота. Ну и чего ради было тащиться в такую даль? Чтобы окоченеть, пялясь на дурацкие огоньки?       К счастью, долго и вдумчиво созерцать небеса подростки не умели. Вскоре они вновь принялись болтать, шуршать и, словно чайки, делить оставшийся провиант. Мю, которая утащила себе батончики и маленькую лампу сильно заранее, раскинулась на пледе в позе морской звезды.       — Слушай, — боднула Азирафеля в колено, — Не хватило мне сегодня образовательного момента. Затащи своего Кроули к нам, а.       — Он не мой, — напрягся всем телом Азирафель. Буквально ощутил, как закаменела трапециевидная мышца.       Мю перекатилась на живот.       — Твой-не твой, а я хочу его себе. Пусть хоть пару лекций прочитает на добровольно-принудительных началах. Жалко тебе, что ли?       — Лекций? — с трудом шевельнул языком Азирафель. Услышал собственный голос словно со стороны: — да его вообще к детям нельзя подпускать!       Мю выронила сникерс из обёртки на покрывало.       — А? — в жёлтом свете маленькой лампы её брови казались нарисованными. Сначала потянулись к переносице, потом метнулись вверх. Она явно собиралась задать какой-то вопрос, но Азирафель выпалил свой раньше:       — Ты всегда тащишь в центр кого попало? Какой тогда в этом вообще смысл, если «лекторы» и кураторы хуже подопечных?       Рука Мю растерянно застыла с зажатым в ней батончиком.       — Какое «хуже», на фиг? Ты что несёшь? Тут никто не «хуже» и не «лучше». Если тебе влом попросить, просто так и скажи.       — Влом? — Под языком Азирафеля копился вкус желчи. Следующие слова оказались пропитаны ею насквозь: — Разумеется, не «влом», как ты выражаешься. Разумеется, я попрошу. Если ты, конечно, хочешь, чтобы детям… я повторюсь: де-тям читал лекции человек, которого… который… с-нимается в п… в фильмах для…       Тут Азирафель замолчал. Прикусил язык. Вдруг кто-то из ребят греет уши?       — О, — протянула Мю. И, через секунду: — ого.       Заметив у себя на пальце шоколадное пятнышко, слизнула его кончиком языка. Этот совершенно детский жест показался Азирафелю преступно неуместным. Отрезвил, как пощёчина.       — Боже мой, милая. Извини. Я не планировал рассказывать тебе настолько шокирующие вещи. Да ещё и в такой манере…       Мю схватила сникерс. Надкусила.       — Что, думаешь, я в обморок упаду? Новость, конечно, нетривиальная. Но не настолько, чтоб ужасаться и кричать «караул». Я, если ты не забыл, с юристом работаю, а среди его клиентов есть и такие ребята.       В повисшей тишине она совершенно спокойно доела сникерс. Полезла в рюкзак Азирафеля, как в свой собственный. Вытащила пачку влажных салфеток, принялась оттирать липкие пальцы.       — Ты мне полгода щебетал, — заговорила опять, — «Кроули то, Кроули сё», какой он классный и расчудесный человек. Это ж никуда не делось.       Подбежал Адам. Затормозил, споткнувшись о рюкзак.       — Можете, пожалуйста, выключить лампу? Мы хотим сфотографировать Млечный путь.       Как только Мю щёлкнула кнопкой, побрёл обратно к друзьям и Ньюту, выхватывая путь робким лучом фонарика.       Обрушившаяся на Азирафеля темнота показалась душной и бесприютной. Обхватив себя руками, он тихо заговорил:       — Да, не делось. Глубоко внутри он хороший. Очень хороший. Но то, что он делает, совершенно ужасно.       — Сексом занимается? Хех, — фыркнула темнота насмешливым голосом Мю. — Типа ты по барам шляешься, чтоб розочки нюхать. А ему за это ещё и платят.       У темноты не было лица. Даже силуэта. Может потому вместо того, чтобы захлебнуться возмущением и смущением, Азирафель ответил:       — Ты же понимаешь, что это несопоставимые вещи? Это невыносимо, Мю! Он втёрся в доверие, в мою жизнь. Он покупал мне кофе с этих чёртовых денег!       Над головой медленно, безразлично и холодно мерцала звезда.       Мю-темнота молчала. Потом Азирафель ощутил движение, услышал шелест куртки, почувствовал, как на его колено опустилась тяжёлая голова.       — Зирочка, — шепнула темнота. Прохладная ладошка нашарила его пальцы. — Прости. Я даже не представляю, каково тебе. Я б на твоём месте… уи… не знаю, что б делала. ох… он же тебе правда… нравился.       — Нравился, — откликнулся Азирафель еле слышным эхом. «Все ещё» — промолчал.       Остро вспомнились рваные, полные уязвимости движения, ломкий, сорванный голос, горькие слова: «я уже просрал свое тело, просирать ещё и мозги не собираюсь». Этот ум, острый до гениальности, с плавной, ритмичной ироничностью в дискуссиях и такой внимательный к мелочам, к нему, Азирафелю — как вообще могло получиться, что его обладатель так низко пал?       Кроули сказал, что выбрал это добровольно, но он ведь так молод… а был ещё моложе... Молодости свойственна глупость. Азирафель прекрасно знал, как такое случается — эта часть отцовских наставлений, которые он с братьями и сёстрами выслушивал всякий раз по дороге в школу, не была ни ложью, ни сильным преувеличением: «в миру искушения ума, воли, духа и плоти подстерегают на каждом шагу». Там «всего лишь попробовал», здесь связался с плохой компанией — и вот ты уже летишь в разверстую пропасть, в озеро зловонной кипящей серы…       Азирафель попытался ещё раз перебрать их последний разговор если не без предвзятости, то хотя бы без искажающей все липкой пелены омерзения.       Кто вообще захочет для себя такой жизни? Если Азирафель и был в чем-то уверен, так это в том, что Кроули занимается этим не ради шикарной машины и роскошной квартиры. Некая смутная идея промелькнула в мозгу, но тот, перегруженный тяжестью принимаемого решения, не нашел ресурса ее обработать.       — Его нужно из этого вытащить! — Азирафель сам не понял, как произнес это вслух. — Мю, ты работаешь с «такими ребятами». Значит, у тебя есть связи. Значит, ты поможешь мне помочь ему.       Затылок сестры поёрзал по колену.       — А он сам об этом просил?       «Вот-только-спасать-меня-блядь-не-надо!», — рявкнул в голове голос Кроули. Азирафель ответил и воспоминанию, и Мю:       — Да какая разница?       Темнота медленно выдула воздух сквозь наверняка сложенные трубочкой губы.       — А если его всё устраивает? Ты его будешь спасать, а он — отбиваться?       — Не может такое устраивать, — хмуро бросил Азирафель. Стиснул челюсти и сжал кулаки. — Даже если он считает, что это так, он глубоко заблуждается.       Море перебирало гальку, лёгкий ветерок — волосы, которые выбились из-под шапки. Большой палец Мю утешающе поглаживал руку Азирафеля.       А ведь Кроули мог быть сейчас, с ними, на этом пляже. Может быть, он привёз бы с собой телескоп. Может быть, учил бы детей фотографировать звёзды правильно, с долгой выдержкой. Он мог бы закончить университет, заниматься тем, чем горит до сих пор…       Мог бы. В другой вселенной. Где не существовало сотен видео, где извращённая «работа» не сделала его инвалидом как физически, так и нравственно. В той вселенной Азирафель мог бы его любить. И они были бы счастливы. Они бы делили на двоих долгую, счастливую жизнь.       А, может, в той вселенной они бы просто не встретились?       Влага опасно заполнила носоглотку. Разбухла слезами о несбыточном. Азирафель шумно их сглотнул.       Он был влюблён в Кроули. Хотел его любить!       Но столь же беззаветно и истово он ненавидел «Змея».       — Раз он сам не способен принять правильное решение, я сделаю это за него, — выдохнул яростно и хрипло. — Я его не пущу на эти чёртовы съёмки. Запру, если потребуется, ей-богу!       Дальше по берегу, у детей, резко включилась лампа. Взгляд Азирафеля сам собой приковался к этому пятнышку света.       — Он позже поймёт, скажет мне «спасибо», — само собой сорвалось с языка. — Это, в конце концов, ради его же блага.       Тяжесть с колена резко исчезла. Щёлкнула кнопка. Электрически жёлтый свет подчеркнул грустные морщинки возле губ Мю и глубокую, хмурую — между бровями.       — А вот теперь стало страшно, — она зябко передёрнулась. — Зирочка, помнишь, как ты уехал с фермы?       

***

      Здесь пахло сыростью и старым, окислившимся металлом. Одинокая лампочка слабо покачивалась. Азирафель стоял в колеблющемся круге её тусклого света, и пытался делать вид, что у него не дрожат ни колени, ни губы.       Тщетно.       — Это для твоего же блага, — улыбался отец. Его голос сочился елеем и мёдом одновременно. — Когда бесы в твоей голове замолчат, ты сам всё поймёшь и будешь мне благодарен.       Он излучал бесконечное терпение. Он говорил вкрадчиво, тихо и мягко. Но именно эта мягкость была опасной. Отыскав в себе последние крохи решимости, Азирафель ответил на неё вскинутым подбородком.       — Мне уже восемнадцать. Я свободный самостоятельный человек и имею право распоряжаться собственной жизнью!       Отец качнул головой. Его губы всё ещё улыбались.       — Тебе всего восемнадцать. Ты ещё так юн, сын мой. Юности свойственна глупость. Но я здесь, я не позволю тебе совершить ошибку. Даже если сейчас мне, из огромной к тебе любви, придётся навлечь на себя твой гнев.       Азирафель точно знал, что произойдёт дальше. Он собирался закричать, возмутиться, броситься вперёд, но язык словно примёрз к нёбу, а босые ноги — к бетону. Это ведь отец. Он — голос Всевышней. Один его взгляд, исполненный абсолютного превосходства, способен подавить всю волю к сопротивлению.       Азирафель стоял в грязном сарае, куда, не сумев сказать «нет», пришёл собственными ногами. От свободы и мечты его отделяла тяжёлая металлическая дверь.       И страх.       Отец молча сделал шаг назад.       Тусклая лампочка погасла, а дверь — захлопнулась.

***

      — Помню, — пробормотал Азирафель трясущимися губами.       Это Мю украла ключи. Точно зная, что навлечёт на себя гнев и отца, и Бога, открыла ту дверь.       Азирафель бежал из отчего дома, словно преступник: под покровом ночи, не зажигая света и не оглядываясь.       В Тадфилд он вернулся всего однажды.       Забрать сестру.       Сейчас она сидела напротив, теребя пальцы — они оба подсмотрели этот жест у матери, и в минуты самых сильных переживаний неосознанно к нему возвращались.       — Ты не представляешь, что с ним там делают, — опустил взгляд на собственные руки Азирафель. Оказывается, его собственные пальцы тоже терзали друг друга. — Это его разрушает. Калечит. Убивает. Это… какой-то кошмар, в котором он живёт, и мне невыносимо даже об этом думать.       Подавшись вперёд, теперь Мю прижалась головой к груди Азирафеля.       — Ты всё равно не можешь решить за него.       — А что я тогда… могу? Что я могу? Просто наблюдать? Терпеть это и молчать?       Ладони Азирафеля вскинулись — и бессильно опали. Перехватив левую, Мю закатила рукав куртки, посмотрела на подсвеченные тусклым зелёным светом часы. Отстранившись, крикнула:       — Ньют, через двадцать минут уходим! — Уже тише обратилась к Азирафелю. — Знаешь, мы не держим никого в центре насильно. Не заставляем посещать лекции или мероприятия. Мы предлагаем альтернативу, показываем возможность. Пользоваться ею или нет, дети решают сами.       Запрокинув голову, Азирафель долго всматривался в холодное мерцание звёзд.       — Это сложный путь, — наконец сознался, словно покаялся. — Мне не хватит ни выдержки, ни терпения.       Ладошка Мю, прижавшаяся к груди, через куртку ощущалась практически невесомой.       — А любви — хватит.              Последний на сегодня поезд мчался из Истборна в Лондон, слегка покачиваясь. Дети хаотично рассредоточились по всему пустому вагону. Азирафель выбрал угол без окна. Забился туда, поставил на соседнее кресло рюкзак — словно баррикадировался от мира. Яркость телефона, даже убавленная на «минимум», резала глаза.       Уже написанные, но ещё не отправленные слова резали сильнее.       «Кроули. Я хочу с тобой встретиться. Завтра. Придёшь?»