Не смотри

      Дождь монотонно выстукивал по карнизам, зонтам и окнам редкими крупными каплями. Начавшись прошлой ночью, он не перестал до сих пор. Было промозгло и зябко, но Азирафель сидел на веранде маленькой неприметной кофейни, пряча руки в карманах длинного бежевого плаща.       — Сэр, не хотите ли зайти во внутрь? — бесшумно возникла рядом невысокая официантка.       Он не хотел. Качнул головой — благодарно и отрицательно. Ёжась в тонкой рубашке и жизнерадостно-жёлтом фартучке, официантка изобразила дежурную, пластиковую улыбку:       — В таком случае принесу вам меню и плед.       — Два, — хрипло каркнул Азирафель. — Я жду… кое-кого.       Он не просто ждал — высматривал во все глаза.       И всё равно просмотрел. Услышал:       — Привет. О, вид у тебя ужасный. — Увидел, как Кроули идёт между пустыми столиками. Словно эта веранда — его персональный подиум. — Что, снова устроил марафон плохого кино? И как?       Небрежно развалившись на стуле, Кроули подпёр подбородок кулаком, вперился в Азирафеля смешливо сощуренными глазами. В их глубине плескался плохо прикрытый бравадой страх. Не зная, как его облегчить, Азирафель предпочёл подхватить заданный лёгкий тон:       — О, я бы сказал… крайне познавательно.       Кроули побарабанил кончиками пальцев по круглой бумажной подложке с логотипом кофейни.       — Неужто открыл для себя что-то новое? Давай, удиви меня, ангел.       — Нашёл видео с тем твоим фикусом. Считается? — улыбка, которую Азирафель старательно натянул, тут же разложилась. Губы Кроули тем временем капризно надулись:       — Не-а. Потому что это — замиокулькас. И вообще, имей в виду, он там поникший и вяленький. Не лучшие его времена.       На том видео Кроули пинали по яйцам, хлестали шнуром от настольной лампы, а потом, обмотав тот же шнур вокруг шеи, жёстко трахали в рот.       И после всего этого он нашёл в себе сострадание?       К цветку?       Нижнее веко Азирафеля предательски дёрнулось. Нахмурившись, он отвёл взгляд.       — Что ж… теперь, полагаю, он живёт свою лучшую жизнь.       Кроули коротко качнулся на стуле.       — Не. Он страдает под гнётом тирании и рассказывает про меня всякое остальным. Неблагодарный. Пф.       Азирафель невольно рассмеялся. Веселья в этом коротком, придушенном звуке было, впрочем, немного.       — Мы так и продолжим… об этом шутить?       — Ну можем поплакать. Для разнообразия, — зябко потёр ладони Кроули. — Но это не помогает. Я проверял.       Вот что на такое ответишь?       Азирафель понятия не имел. К счастью, вернулась официантка с пледами и меню. Кроули ухватился за своё, как за спасательный круг. Бойко затараторил:       — Смотри-ка, у них есть миндальное какао. По-моему, это то, что тебе понравится. Или горячий шоколад с корицей и апельсином? О, авторские чаи… А ты уже видел, какой тут выбор пончиков? — он терзал меню всё хаотичнее и быстрее, водил пальцами по страницам, не отводя от них взгляда. — Сконы? Глинтвейн? Кофе по-ирландски? — потом резко стих, закончил одними губами: — ну… что ты… хочешь?       Вдалеке пронеслась скорая. Въевшийся на подкорку звук сирены вынудил Азирафеля резко повернуть голову. Кого-то спасут. А, может, и нет.       — Выбери сам, — уронил Азирафель. — Я тебе доверяю.       — Д-доверяешь?.. А… в этом… конечно, — закашлялся Кроули. Потом вдруг скомканно выпалил: — ангел-мне-пипец-стрёмно.       Поколебавшись лишь пару секунд, Азирафель откликнулся, словно эхо:       — Мне тоже.       И это были первые по-настоящему важные слова. Первые доски пока что хлипкого мостика.       — Чувство такое, — принялся теребить кончики волос Кроули, — у меня чувство, как на экзамене. Сейчас ты будешь задавать вопросы, и я должен отвечать. Я всю блядскую ночь думал, как. И я до сих пор не знаю. Я отвечу неправильно. Я завалю этот ебучий экзамен.       Его начало мелко потряхивать. Нервное, разумеется. Господи… Дотянувшись до стопки пледов, Азирафель взял один, белоснежный и мягкий.       — Тебе холодно, дорогой? Можно?       — Не. Да. Спасибо. Ага. Я сам, — тоже схватил плед Кроули. Ну разумеется, он не дал бы себя укутать. А ведь Азирафель собирался сделать именно это. Он этого хотел.       Чего ещё мог хотеть теперь, на зыбкой границе отвращения и влечения?       Молчание катастрофически затянулось. Нет, оно не было абсолютным. Кроули успел сделать заказ, а Азирафель — его скорректировать. Но друг с другом они не разговаривали до тех пор, пока на столике не появились горячий шоколад, тыквенный пирог, эклеры с пеканом и кофе.       — Красивая подача, — неловко прокомментировал Азирафель. — Их керамические чашки великолепны.       — Ну да. Пожалуй… м-да, — Кроули поёрзал, зацепился взглядом за влетевшего под навес воробья. Задорно щебеча, тот принялся скакать по соседнему столику. Этот щебет действовал на нервы. Азирафелю хотелось шугануть настырную птицу, но он себя сдержал. Сжал пальцы под столешницей, уставился на Кроули. Тот дёрнул подбородком: — Ну… что… обсудим природу, погоду и здоровье его Величества? Или ты наконец прекратишь тянуть? Я, кстати, принёс твою эту штуку. Могу вернуть. Никаких залогов. Не надо.       — Оставь, — Азирафель обхватил чашку с шоколадом. — Кроули, я… знаешь, я вчера пообещал Мю, что спрошу… как ты смотришь на то, чтобы провести пару лекций по астрономии в её центре.       — А? — он застыл. Глаза — однофунтовые монеты. — Я… права не имею. Я ж даже не… доучился. Да и такого, как я…       — Хочешь или нет? — перебил Азирафель. И вдруг осознал: вот, что важно на самом деле. — Чего ты сам хочешь, Кроули?       Воробей заложил прощальный вираж — исчез в серо-стальной вышине.       Дождь наконец прекратился.       Клубившееся над чашкой шоколада облачко пара истаяло без следа.       А Кроули сидел, не дыша. Как памятник. Потом мучительно медленно отмер, опустил веки.       — Когда ты подошёл ко мне там, в музее, ты был такой… уверенный, надёжный. Как живое воплощение фразы «теперь всё будет хорошо». Не знаю, как ещё объяснить. Я полтора года особо никуда не выходил. И не пошёл бы. Ана, читай, заставила. Ана — это… я потом тебе расскажу. Наверное. Она… ведьма долбанутая. Она из моей группы. Универ меня отменил, а она — нет. Я шлю её нахуй, блокирую, а она покупает новые симки и опять появляется. А я так боюсь, что и её тоже отменят. Она сейчас проходит практику в «ESTEC». Ты даже не представляешь, насколько это здорово… и, в общем… ну прикинь, если кто-то узнает, что она якшается со мной… она же… тоже покатится в эту пропасть.       Слова выплёскивались из него, как гной из рассечённого абсцесса. Кроули говорил и говорил, коротко и быстро хватая воздух.       Азирафель слушал:       — Бл… извини, вот я на тебя это и вывалил. Про Ану. Короче, она мне угрожала. Что приедет, если я откажусь, и потащит меня силой. Она купила мне билет. На ту выставку. Но я… я до последнего думал, что не пойду. А потом… ты. И… — он замолчал. Медленно поднёс к лицу чашку с остывшим кофе, вдохнул аромат. — Я был такой стрёмный. Реально стрёмный. А ты, и дети… вы все… Это было круто… быть с вами. Будто я нормальный и… мне это правда можно. И знаешь, за всё то время ты был единственный, кто ни разу не достал телефон. Я наблюдал за тобой, и потом… когда искал тебя… я не столько хотел найти тебя, сколько… снова почувствовать это. Типа как… доза. Быть частью… адекватного общества. Хотя бы притворяться. Хоть иногда. Детское «понарошку». Понимаешь, после того, как меня слили, я держался подальше от людей. А с тобой… Ты был… идеальным кандидатом. Чем больше я тебя узнавал, тем больше убеждался, какой ты… далёкий от… технологий и всего этого. И… ты ничего про меня не знал, и я мог быть просто… прикольным, немного странненьким парнем. Не знаю, сколько б это тянулось, но потом… потом Трейси и… тот мост, и... Ебучий конец ебучей верёвочки. Я вообще не думал, что мне, мне, блин, кто-то может… стать… близким? Что я могу кого-то… с кем-то… хотеть… Но вот, как оказалось… м-да.       Он сбивался и скакал мыслями, крутил в руках чашку, не замечая, что кофе проливается ему на пальцы и белоснежный край пледа; то закрывал глаза, то принимался быстро моргать. В конце устало ссутулился. Опустил голову так, словно ожидал удара по шее. Пришибленный его исповедью, Азирафель тоже сидел, не в силах отыскать ни одного подходящего слова. Как давным-давно, в ресторане с мидиями, протянул Кроули салфетку. Разлепив пересохшие губы, тихо спросил:       — Но… чего ты хочешь сейчас?       Кроули держал салфетку двумя пальцами. Словно не понимал, зачем она ему. Выронил на столешницу.       — Точно знаю, чего не хочу. А чего хочу — понятия не имею. — поднял на Азирафеля совершенно растерянный взгляд: — А… ты?       Пытаясь занять руки, Азирафель разломил эклер.       — А я… хочу слишком многого, — признался.       Услышал:       — Чего же?       Ответил:       — Оно несбыточно.       Начинка эклера оказалась божественно нежной. Азирафель ощущал консистенцию, но совершенно не чувствовал вкуса. Как при сильном насморке, когда полностью блокируются обонятельные рецепторы.       Сейчас виновен был стресс.       Кроули наконец заметил брызги кофе на своих пальцах. Взял салфетку, долго рассматривал расцветившие её коричневые разводы.       — Ну вот, — поднял и тут же опустил уголки губ. — Я пачкаю то, к чему прикасаюсь. Не хочу, чтоб с тобой было так же. Мне следовало подумать об этом в самом начале. Нет, я, конечно, старался делать всё, чтоб меня не узнали, и чтоб это тебя не… не испортило твою репутацию. Но, если по уму, лучше было… всё-таки лучше сейчас мне…       Дальше он принялся делать всё одновременно: сбрасывать плед, вставать, вытаскивать из рюкзака пульсоксиметр. Стиснул в кулаке, растерянно замер, потому что со стула вскочил и Азирафель.       — Куда ты собрался? Решил сбежать? После всего, что я по твоей милости вытерпел?       Эти слова повисли в воздухе оглушительным звоном. Совершенно неправильные, не те, глупые слова. Откуда они взялись? Азирафель раскрыл рот, глубоко вдохнул, будто пытался втянуть сказанное обратно. Нет. Оно уже осело в широко распахнутых глазах Кроули, который, покачнувшись, одной рукой ухватился за стол, а из второй выронил пульсоксиметр.       «Ничего, выдержит», — отстранённо подумал Азирафель. И тут же ужаснулся мыслям о чём-то настолько неважном после того, что сказал в столь уязвимый, хрупкий момент.       — Брось. Это неважно. Не надо, — поднял раскрытые ладони, потому что Кроули начал наклоняться. — Я не это имел в виду. Другое.       Кроули дёрнул левым плечом.       — Знаешь, Би осталась в США, потому что не хотела это терпеть. Наблюдать. И она права. Это правильно.       — Би… твоя сестра? — сипло спросил Азирафель. Уцепился за эту мысль, лишь бы длить диалог. Суеверно знал: если повиснет тишина, она станет окончательной.       Кроули тихо вздохнул, и его лицо сразу словно смягчилось.       — Младшая.       — Насколько?       — На три минуты.       Какая-то мысль проскочила в голове юрким ртутным шариком, смешалась с обрывком другой, снова затерялась… Азирафель хотел за ней погнаться, поймать и рассмотреть — но прямо сейчас у него на это не было времени. Тишина затянулась, и в ней Кроули взялся за лямку рюкзака.       — Это слишком далеко зашло, — выпалил Азирафель. — Ты не можешь так просто исчезнуть и оставить меня с этим! Кроули-я-не-хочу-терять… то что было до… «апокалипсиса».       Он непонимающе вскинул бровь. Переспросил:       — Апок?.. А, понял. — Выпустил рюкзак, всё-таки поднял пульсоксиметр, положил на столешницу. — Слушай, ангел, а если бы мы могли… договориться? Сделать вид, что… ну, насколько получится, сделать вид, что ты не знаешь?       Он предлагал Азирафелю самый удобный выход. Сунуть голову в песок и под подушку одновременно, игнорировать слона в комнате, затоптать совесть, сунуть воспоминания в самый дальний чулан и закрыть на ключ.       — Как ты это себе, вообще, представляешь? — медленно протянул Азирафель.       Кроули стушевался, упал обратно на стул и скрестил руки на груди.       — Ну мы могли бы… хоть иногда… встречаться? Разговаривать? Я знаю, что прошу многого, что могу быть тебе неприятен, конечно, это да, и что ты можешь справедливо опасаться… что кто-то узнает... и что это повредит твоей репутации… — тут он сник, но почти сразу воспрял. В несчастных карих глазах мелькнуло что-то, смутно похожее на надежду. — А если… телефон?.. По крайней мере… иногда… я бы мог тебе… звонить? Или писать? Можно?       Азирафелю тоже стоило сесть, но он продолжал стоять, нависая над этим одиноким, несчастным мальчиком, от которого все прочие отвернулись. Тех, кто не отвернулся, Кроули, по-видимому, отталкивал сам.       Но человеку нужен человек.       Отчего-то Азирафелю вспомнилось, каким трудным был первый год в Лондоне. Иногда, забиваясь в арендованный угол на старом ржавом корыте, которое тогда служило ему пристанищем, чувствуя ломоту в измотанном бесчисленными подработками теле и совершенную пустоту в утомлённом учёбой разуме, он почти сдавался, думал: «Всё, что мне нужно на самом деле, сесть на автобус, добраться до фермы, покаяться, пасть в ноги отцу…». Вгрызаясь в запястье и глуша сухие рыдания, твёрдо решал: «завтра утром я так и сделаю». Но утро приносило новые силы, а ночная слабость подёргивалась густым туманом. Утро — всегда мудренее вечера.       Может, однажды и в жизни Кроули выдалась именно такая ночь? Ночь, утро после которой его подвело и не отрезвило? Ночь, в которую он принял ошибочное решение?..       Каким он был тогда? Азирафелю упорно представлялся очаровательно наивный мечтатель. Этот образ наверняка имел мало общего с реальностью. Но верить в него хотелось почти отчаянно.       Сам не зная, зачем, Азирафель взял со столешницы пульсоксиметр. С удивлением заметил пересекающую экран вертикальную трещину. Надо же, разбит.       В голове клубились вопросы. В ответе на главный из них: «Как именно это произошло?» — Азирафель нуждался, словно раковый больной на последней стадии — в метадоне.       Но, хрупкий и уязвимый, Кроули всё ещё ждал.       Так подсудимый ждёт приговора.       Спросить его сейчас? Он ответит. Как на экзамене.       Или как на допросе.       Азирафель снова остро заметил, что нависает. Будто правый над виноватым. А виновен ли Кроули лично перед ним? Тем, что молчал — отчасти. Но разве теперь Азирафель не способен это понять? И разве может винить Кроули в чём-то ещё?       В выборе, который тот сделал давным-давно?       Азирафель всё ещё досконально не знал обстоятельств этого выбора. Отягчающие ли они? Или наоборот? И есть ли разница теперь, когда они оба оказались именно в этой точке?       Сколько продлилось молчание на этот раз? Азирафель опасался, что слишком долго. Он решительно подтащил стул так, чтобы их с Кроули больше не разделяла столешница. Сел, почти задевая чужое колено своим.       — Кроули, сейчас я очень боюсь ошибиться и снова сказать не то, что имею в виду. Моё несбыточное желание — щёлкнуть пальцами и оказаться в таком мире, где «Змея» не существует. Но я не чудотворец. И даже притворяться, что мы в таком мире, не смогу.       Кроули закусил уголки губ, отвернулся, и от желания взять его за подбородок у Азирафеля мучительно свело пальцы. Вместо прикосновения он выбрал слова:       — Посмотри на меня, пожалуйста. Кроули, я безнадёжно очаровался той твоей стороной, которую ты показывал. Теперь же, после того, как мне открылось и остальное… Видит Всевышняя, я не уверен, что смогу когда-либо это принять. Но и игнорировать я это… не собираюсь. Наверное, будет трудно. Но я… постараюсь. Сейчас у меня есть выбор: изменить своё отношение — или, пестуя обиду и боль, потерять целого тебя.       — Невелика потеря, — зло выплюнул Кроули. — Не такой и целый. Не такой и ценный. — У него крупно дрожал кадык. А сам он ворчал именно так, как делал всегда, когда пытался скрыть свою слабость. — Ангел, со мной не построишь нормальные… ничего не построишь. Я ничего того, что ты тут сказал, не стою.       И он не набивал себе цену. Нет, он действительно, безусловно, всецело верил в каждое своё слово. Азирафелю хватало опыта, чтобы понять: пытаться переубеждать Кроули сейчас — напрасно сотрясать воздух. Говорить — абсолютно бессмысленно.       А если сделать? Станет от этого лучше или хуже? Шарахнется ли Кроули? Сбежит?       Его ладонь бессильно сжималась на краю пледа. Азирафель потянулся к ней. Осторожно накрыл своей.       — Не-надо-не-пачкайся-ангел, — тут же дёрнулся Кроули.       Он бы мог вырваться. Мог, но не стал.       — Тебе неприятны чужие прикосновения? — опустил взгляд Азирафель. Его собственная, фарфорово-бледная кожа ярко контрастировала с оливковой кожей Кроули. Тот медленно, шумно втянул воздух носом.       — И да, и нет. Т-твои — нет. Но не надо, — напряг запястье, попытался высвободить руку. — Я грязный.       — Грязный, — повторил Азирафель одними губами. В глаза ему бросилась лежащая на столешнице бумажная салфетка с коричневыми разводами. «Я пачкаю то, к чему прикасаюсь», — всплыло из памяти. Кроули часто смотрел на свои руки, остервенело тёр их об одежду, а потом зло совал в карманы.       Да, он действительно брезговал собой. Господи!.. Это ведь базовое, типичное проявление глубочайшей травмы. И что с этим делать?       — Есть одна идея, — как мог ласково улыбнулся Азирафель. Всего на секунду заколебался, окинул взглядом столешницу. Нет, бумажные салфетки не подойдут. Свободной рукой дотянулся до своей сумки, вытащил оттуда упаковку влажных, антибактериальных, показал Кроули. Выражение его лица стало совершенно нечитаемым.       — Что, думаешь, ототрёшь? — зло выплюнул он. — Всего меня отмоешь?       — Просто давай попробуем. Позволишь?       Салфетка была холодной. Пальцы Кроули — не лучше. Азирафель держал их, как тонкостенную лабораторную колбу, как ампулу с самым дорогим на свете лекарством. Сколько раз он любовался этими пальцами: как они уверенно держат руль, как с музыкальной грацией выстукивают по колену или столу, обхватывают чашку…       Эти же пальцы обхватывали член. Десятки разных членов, чужих сосков…       Волевым усилием Азирафель изгнал эти непрошенные картины.       Разве мог он ту грязь, которую не найти ни медицинским, ни криминалистическим мазком, не вырастить на стекле и не рассмотреть ни под одним микроскопом, смыть тонким куском одноразовой влажной ткани? Азирафель точно знал: нет: эта грязь — в голове. Но Кроули не сопротивлялся, так что он действовал: бережно проходился салфеткой по каждому тонкому пальцу и между ними, протирал аккуратно подпиленные ногти (на среднем — остатки лака), круговыми движениями собирал воображаемую скверну с доверчиво открытой ладони. Он впервые касался Кроули так незамысловато и, одновременно с тем, откровенно. Не в эротическом, нет, в каком-то ином, совершенно непостижимом смысле. Он делал что-то столь же странное, сколь и важное, а, когда салфетка пришла в негодность, подчинившись необъяснимому порыву, благоговейно поднёс руку Кроули к своим губам.       Его кожа пахла антисептиком и лимоном. Влажная и ледяная. Азирафель грел её дыханием. Сколько? Минуту? Пять?       — В пятницу я уеду. На два съёмочных дня, — наконец донеслось до его слуха. Только теперь Азирафель посмотрел в лицо Кроули. Оно было совершенно несчастным. Искусанные губы двигались, выталкивая слова: — меня будет иметь куча парней. А потом на это будет дрочить половина мира. Я вернусь потасканный, с раздолбанной дыркой. Из меня будет течь говно, и я не смогу даже нормально сидеть. Это тебе надо, ангел? С этим ты хочешь возиться? Памперсы мне менять?       Он говорил всё быстрее и яростнее, распаляясь с каждым следующим словом, а Азирафель так и сжимал его мелко дрожащую руку. Почти неосознанно, успокаивающе поглаживал кончиками пальцев. Кроули продолжал:       — Думаешь, что сможешь меня вытащить? Как эти бедные женщины, которые цепляются за нариков и алкашей? Думаешь, мол, я исправлюсь? Брошу? Стану нормальным ради тебя? Ангел, у меня не получится. Даже когда Хас меня отпустит. Я не смогу найти приемлемую в социуме работу. Я не смогу стать кем-то… достойным. Это невозможно. Что я напишу в резюме: «эй, я тот парень, которому ссали на лицо в прямом эфире! Возьмите меня в вашу приличную контору»? Или как ты себе это представляешь? Что у нас будет зайка и лужайка? Не будет. Не стоит и пытаться.       Обоюдоострой правдой он размахивал, как оружием. Каждым словом бил чётко в цель, ранил глубоко — и себя, и Азирафеля. Но руку сжимал с отчаяньем срывающегося в пропасть. На вербальном уровне отталкивал, на невербальном — силился удержать. Вместе это ощущалось невыносимо.       — Я рассказал Мю, — вклинился Азирафель в короткую паузу. — Она всё знает. Она всё ещё хочет видеть тебя в центре.       — У-у-у-у... и что? Как она собирается меня там представить? Страничкой из Википедии? — выпалил Кроули очередную ядовитую колкость.       «О матерь-Всевышняя, пошли мне терпения», — мысленно взмолился Азирафель.       — Да. И сделает видеоряд с лучшими кадрами, — ответил той же монетой. — Дорогой мой, достаточно. Не пытайся меня напугать.       Кроули разом сник, покорно опустил голову. Его рука расслабилась, попыталась безвольно выскользнуть. Азирафель удержал.       — Значит, — сказал примиряюще, — у нас ещё есть несколько спокойных дней. До пятницы, да? Прогуляемся, дорогой? Сходим куда-нибудь вместе?       Их пальцы переплелись сами собой. Это ощущалось, словно объятие. Самое тесное и близкое, что Азирафель осмелился предложить, а Кроули — принять.       — Конечно. Куда захочешь.