Не смотри

      Боясь, что иначе натворит глупостей, ведь ключ-карта всё ещё была у него, на выходных Азирафель напросился к Трейси. Метался взад-вперёд, пока она тасовала карты, сидел в кресле, отрешённо сверля взглядом пустоту, что-то пил, что-то ел, о чём-то говорил. О неважном. О важном — не мог. В понедельник вернулся домой — и это стало ошибкой. Сорваться в «Лексикон» хотелось невыносимо. До жжения в стопах.       Чтобы не сорваться, Азирафель попытался найти себе занятие: читать книгу, готовить, убирать. В итоге решил, что просто посмотрит фильм. Какой-нибудь хороший, отвлекающий фильм.       Но открыл плохой.       — Хэй, привет, — сидящий на пошлом алом диване Кроули белозубо улыбался с экрана, — махал в камеру раскрытой ладонью. Щурился, говорил: — Всё происходящее — добровольно. — Отвечал на вопросы кого-то с низким скрипучим голосом, натужно смеялся над плоскими шутками — а выкрашенные чёрным лаком ногти тем временем нервно ковыряли диванную обивку.       Это было одно из его первых, если не самое первое видео.       Кому он говорил правду — миллионам зрителей тогда или много позже, в предрассветный час на балконе — Азирафелю? Мог ли сказать: «происходящее добровольно» — под принуждением?       Да разумеется, мог.       А как он сейчас? Что он делает?       Кроули на экране стаскивал футболку. Ещё не теми отрешённо-текучими движениями, какие были свойственны «Змею». Нет. Скрестил руки, схватил подол, сжал до побелевших костяшек. Потянул вверх — Азирафель уцепился взглядом за остро выпирающие локти.       Футболка отлетела в сторону, осталась лежать на алой диванной обивке скомканной серой тряпкой. Всего на секунду Кроули закрылся, вцепившись пальцами в собственные плечи — кончики ногтей оставили на коже бледные полумесяцы.       — Да. Продолжай.       У него были радужные шнурки. И схема какого-то созвездия — на носках.       Азирафель обхватил рукой собственное горло. «Раз, два, три-четыре, пять-шесть», — принялся считать пульс.       В том, как неуклюже Кроули раздевался на этом видео, было что-то сокрушительное.       «Вжик», — расстегнулась ширинка.       «Шурх» — джинсы поползли вниз по бёдрам.       «Щёлк», — это за кадром открылась дверь. Возле пошлого алого дивана возник перекачанный амбал с устрашающей эрекцией и небритым лобком. Но Кроули этого не видел. Взгляд его был направлен чуть выше камеры, на обладателя низкого скрипучего голоса. Карие глаза медленно, медленно моргнули, губы приоткрылись:       — Э-э-э… извини, а носки… можно не снимать?       Это стало последней каплей. Азирафель захлопнул ноутбук. Бросился на кухню. Согнувшись над мойкой с валяющейся там тарелкой из-под лазаньи, жадными глотками хлебал ледяную воду из подставленных «лодочкой» рук. Их же, влажные и холодные, прикладывал к щекам. Страстно желал переместиться в прошлое. В точку невозврата, в момент, когда это ещё было можно остановить. О, он пошёл бы на что угодно, ворвался бы в ту залитую искусственным дневным светом комнату, поднял Кроули с того отвратительно пошлого алого дивана, унёс бы, оградил, уберёг…       Но что уж теперь…       Часть выпитой воды заклекотала с влажной отрыжкой. Азирафель схватил видавшую виды губку. Резкими круговыми движениями принялся оттирать присохший к тарелке соус. Потом не выдержал. Даже не вытерев рук, схватил телефон. С минуту колебался: то гасил, то снова включал экран. Наконец быстро написал:       «Сегодня наводил справки. ТА девушка в порядке. Передавала “спасибо”».       Под именем контакта вспыхнуло: «В сети». От этих нескольких букв Азирафелю разом сделалось самую малость легче.        «Здорво. Спс».       По горлу разлилась едкость — как при забросе желчи. В тревоге закусив нижнюю губу, Азирафель медленно, неповоротливыми пальцами ввёл и отправил:       «Как ты?»       Ответ Кроули печатал не меньше пяти минут, но в итоге прислал до обидного скудное:       «Норм».       Ветер за окном качал не то ветви, не то фонарь — свет и тень смешивались, скребли друг друга жёлтыми и чёрными лапами. Это неровное мельтешение только усугубляло скопившуюся тревогу. От неё распирало горло и верхний грудной отдел. Азирафель с силой провёл ладонями по лицу, впервые за всё время их переписки поднёс палец к изображению микрофона. Приложил. Запись, вроде, идёт? Прокашлялся.       — Всего лишь хотел напомнить, — на экране пульсировал бледно-зелёный круг, — что я беспокоюсь о тебе. И что если тебе что-то понадобится, ты можешь мне... дать мне знать: позвонить или написать. В любой момент. Я приеду. И доброй ночи тебе, дорогой. Да. Я надеюсь, это сообщение, — «записалось», — Азирафель договорил, уже отпустив микрофон.       Кроули прослушал, начал было что-то печатать — но молча пропал из сети. Через несколько минут снова появился, исчез…       В итоге чат ожил только утром. Присланный Кроули текст выглядел подозрительно прилизанным, подозрительно идеальным: ни единой опечатки или ошибки, ни одной пиктограммы, которыми обычно изобиловали все его сообщения.       «Ангел, тебе совершенно не о чём беспокоиться. Нет ничего такого, с чем я не мог бы справиться сам. Но спасибо. Думаю, в четверг встретимся».       Упав лицом в подушку, Азирафель глухо зарычал. Скрутил пальцами простыню в тугие жгуты.       Терпение, терпение, терпение!       Как же невыносимо!              В четверг они говорили о пустяках, и кончики пальцев Кроули снова гладили рукав Азирафеля.       В пятницу:       — Смотаешься со мной в цветочный, ангел? Нужно кой-чего купить этим троглодитам.       В субботу сообщение с фото:       «Гляди, мне прислали хвост. Будем снимать “Русалочку”».       «О боже, дорогой…»       «Ага. Еду на фри-дайвинг. Учиться плавать с этой блестючей хренью и пускать эффектные пузыри».       Азирафель был вынужден признать, что сама идея засела в его голове рыболовным крючком. Всю ночь ему снился Кроули с восхитительно переливающимся мощным хвостом и рассыпанными по солёным плечам влажными рыжими волосами.       Прекрасно. И ужасно.       Как закончится эта «сказка»? Пеной морской — не иначе.       «Значит, — написал Азирафель утром в воскресенье, — иногда ради… ЭТОГО ты учишься чему-то? Вот, как сейчас».       «Ага, — через три часа рассыпал горсть улыбающихся рожиц Кроули. — Например, я умею играть на скрипке. Ровно семь нот. Хе-хе».       «Их ведь всего семь. Разве нет?», — удивился Азирафель.       Теперь пиктограммы Кроули катались от смеха:       «Диезы и бемоли отдельно не считаются разве, не?»       

***

      — А для тебя с ромашкой, — Трейси, одетая в тёмно-зелёное кимоно, с изяществом профессиональной японской гейши разливала чай из аккуратных фарфоровых чайников, — завтра возвращаешься в приёмный. Готов?       — Да если бы, — приняв чашку, Азирафель вдохнул густой, сладкий аромат. — Здесь ещё и липа?       — Липа, ромашка, мелисса, — прежде чем усесться в своё кресло, Трейси поправила подушку. — Отчего так?       Чай приятно заполнил рот, покатился по пищеводу.       — Он, — побарабанил по стенке чашки Азирафель, — не могу перестать думать, что он там. Что с ним могут сделать что-то непоправимое. Нарочно или случайно. Я видел такое, отчего волосы становятся дыбом. А не видел наверняка худшее. Так что не говори мне, что мои страхи безосновательны.       — О, милый, — Трейси закинула ногу на ногу, покачала мыском аккуратной туфельки. — То, что я скажу, тебя разозлит. Но и успокоит. Если отбросить от его профессии ту часть, которая тебе неприятна, останется слово «актёр». Так что не верь всему, что видишь. Многое — магия съёмки и монтажа. Это — во-первых. А во-вторых: «Змей» — дойная корова. Умные хозяева дойных коров не режут.       — Мне, — пальцы Азирафеля, которыми он как раз взял из вазочки вишню в шоколаде, свело. Шоколадные крошки посыпались на столешницу и пол. — Мне хочется на тебя закричать. За эти слова.       Трейси усмехнулась.       — Кричи. Но ты в достаточной степени циник, чтобы это понять, мой милый. Так что соберись. И пока что займись собой. Когда он захочет сорваться с привязи, ты понадобишься ему весь.       Теперь чай горчил. Азирафель подержал его во рту, обдумывая услышанное. Медленно проглотил и смыслы, и чай.       — Ты ему поможешь? Нам. Если попрошу, когда придёт время… и, если придёт… сможем ли мы на тебя рассчитывать?       Эхо вопроса звонко носилось в воздухе. Азирафель застыл, точно зная, каким будет ответ, но всё равно нуждаясь в том, чтобы Трейси произнесла его вслух.       И Трейси произнесла:       — Конечно, мой милый. Да.       

***

      — Флэймсуорд, ну наконец-то, — широкая ладонь Стива обрушилась Азирафелю на плечо, и это было сравнимо с дружеским ударом лопатой, — мы тут без тебя зашиваемся. Чтоб ты знал.       — Устами хирурга, — усмехнулся Азирафель. Около поста притормозил, чтобы коротко махнуть медсёстрам: — девушки, здравствуйте. Пралине и трюфели будут в ординаторской. Эбби, доброе утро, рад тебя видеть. А! Господи! Гэйб! Нет, тебя не рад, но уверен, что это совершенно взаимно.       Мчаться по светлым коридорам, кивая направо и налево и вдыхая вездесущий, до мельчайшей нотки знакомый госпитальный аромат — это ощущалось, как возвращение домой после долгого путешествия. Всё прежнее, всё на тех же местах — и только ты новый.       Азирафель добрался до шкафчика: переодеться, оставить все посторонние мысли вместе с вещами — и заступать на смену. Нет. В последний момент вынул телефон. Знал, что не найдёт там ни одного нового сообщения, потому что Кроули уже три дня, как улетел в Европу снимать «Русалочку», но всё равно проверил. А вдруг?       Что бы не говорила Трейси и как бы Азирафель сам себя не убеждал, это «а вдруг» засело в нём, как обсессия.       В чате было пусто.       Проверил? Успокоился? Хватит!       Азирафель поджал губы. Раздражённо сунул телефон в левый карман пальто. Кроули вернётся. С ним всё будет хорошо. Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Нельзя, чтобы беспочвенная тревога помешала работе. Пора сосредоточиться.       Ох, если бы это было так просто.              08:23: Азирафель обнаружил, что забыл снять часы;       09:14: на команду «от стола» среагировал с третьего раза;       10:41: не надел перчатки;       11:37: интубация. «Как там Кроули?». Рука дрогнула, ларингоскоп упал на пол;       В час пятнадцать привезли женщину с обширным ожогом. Она источала запах горелой плоти, прогорклого масла и фиш-энд-чипс.       — Нам нужно подготовить раневую поверхность, — негромко пояснял Азирафель маячащей за его плечом Эбби. — Ближе к пупку футболка спеклась с кожей. Её не трогаем. Нужно вот так, осторожно срезать ткань и омертвевшую кожу. Живую не задевать. Поняла?       Но именно последнее сам он и сделал. Господи!              — Не похоже, чтобы отпуск пошёл тебе на пользу, — Азирафель вышел на пожарную лестницу — подышать, и меньше, чем через минуту, за ним последовал Гэйб. — Я понятия не имею, что у тебя происходит, но это никуда не годится.       — Знаю, — голос Азирафеля подхватило глухое эхо. — Знаю, — повторил он. Гэйб медленно сел на ступеньки рядом.       — Отправлю тебя домой.       — Не вздумай.       — А что мне делать? К вечеру ты кого-нибудь угробишь такими темпами!       — М-да. Я… м-да, — под языком Азирафеля тянуло. Он вжался боком в холодную шершавость стены. — Десять минут. И я соберусь. Пожалуйста, Гэйб.              Телефон завибрировал в кармане, когда Азирафель медленно брёл из госпиталя домой. Эта смена выжала его до последней капли. Да, он сумел доработать её до конца. Но чего это стоило? И сколько ещё будет продолжаться? Сколько он так выдержит? Дотащился до ближайшей скамейки, разблокировал экран — и сердце, сделав кульбит, забилось над кадыком.       «Как прошёл первый день? Всё в порядке?» — написал Кроули.       Съёжившись от порыва холодного ветра, Азирафель принялся печатать:       «Могло быть и лучше, если честно. Всё валилось из рук. Хорн мною недоволен. Но это ничего. Я втянусь. Бывает. А как у тебя?» — отправил. Словно они просто обменивались новостями. Словно Кроули уехал в самую обыкновенную, нормальную людскую командировку.       «Сносно, — отобразил экран, — море ледяное». Тут же: «Ты очень занят? Можно я позвоню?»       «Я сам».       Всего два гудка.       — Привет, — голос Кроули в трубке был хриплым. Скорее шёпот, чем речь: — извини, ты устал, и мне, наверно, не стоило. Но я…       Как если бы действительно мог до него дотянуться, Азирафель подался вперёд. Сказал:       — Дорогой, я безмерно рад тебя слышать. Всегда.       — Ох… ангел… в какой же мы пизде, — обречённо вздохнула трубка. — Поговори со мной, пожалуйста. Минут двадцать. Ладно? Мне просто, — он влажно сглотнул, — мне очень надо отвлечься. Не рыпаться.       — Ты, — Азирафель медленно встал, придержался за спинку скамейки, — ты принял обезболивающее и ждёшь, пока подействует, да?       Кроули шмыгнул носом:       — Угу.       

***

      — Ну как ты так умудрился-то, Зирочка? — с хрустом сорванной пломбы Мю отвинтила пробку. Вывернув шею, Азирафель смог увидеть, как сестра кривится: — фу-у-у, ну и вонь. А ну ровно ложись! Ща-з-з я тебя этим намажу!       — Давай, — он уткнулся лицом в матрас. Вздрогнул от соприкосновения холодной мази с кожей. — Попался увесистый пациент. Господи, Мю, ты бы её в ладошке погрела, что ли.       — Ой-много-чести, — судя по звуку, Мю отложила флакон, — ну извини, извини. Не дуйся. Скоро всё пройдёт.       — Да… уж, — об подушку нос неприятно загибался. Азирафель повозился, пытаясь умоститься удобнее, пока Мю бережно растирала его потянутую вчера в приёмнике поясницу. — Спасибо, что приехала, дорогая.       — Да ладно, — она выдавила ещё немного мази. На этот раз тёплой, — рухлядь ты моя бедная.       Азирафель только усмехнулся. Сестра примчалась к нему по первому же зову. Он сам ей написал, едва проснулся и понял, что с трудом передвигается по квартире.       А ведь его боль не шла ни в какое сравнение с болью Кроули. Но Кроули «на помощь» не кричал.       — Чего притих? Очень плохо? — пальчики Мю застыли с двух сторон от паравертебральной линии. Азирафель тяжело вздохнул.       — Нет. Всего лишь задумался. Это всё, милая. Теперь хорошенько вымой руки.       Мю с подозрением хмыкнула. Прокричала уже по дороге в ванну:       — Задумался о работе или о Кроули?       — А что, вариантов всего два? — медленно и осторожно приподнялся Азирафель. Голос Мю сливался с шумом воды:       — В последнее время — да. Слушай, может, пригласишь его на Рождество?       — С каких это пор мы празднуем Рождество? — пропихнул голову в тугую горловину свитера Азирафель. — На рождество я планирую работать. Да и он, — закончил тихо и мрачно: — тоже.       Вытирающая руки жёлтым полотенцем с вышитой птицей Мю появилась рядом, Уселась на тумбочку, отодвинув задом коробку из-под мази. Молча уткнулась в плечо:       — Ох, Зира... Расскажи.       После «Русалочки» в жизни Кроули началось то, что сам он назвал «периодом ебучих подарков»:       — Иногда я всерьёз думаю о том извращенце, у которого есть коллекция видео, где мне в жопу засовывают всякую хрень. Миксер, ангел! Миксер, ты понимаешь? Выключенный, спасибо, но блядь… Кем бы ни были люди, которые галлюцинируют все эти заказы, они меня заочно напрягают. Сначала они хотят затолкать что-то в меня, а потом, я уверен, захотят меня — в свою морозилку. Это же так работает, да?       Азирафель зарылся носом в волосы сестры, попытался приобнять её в ответ:       — Нет, не стоит, милая. Ну же, иди ближе. Вот так.       Она плюхнулась на его подушку. Спросила:       — А хороших новостей нет совсем, да?       — Ну, мы сейчас… созваниваемся. Думаю, в сравнении, это… уже неплохо.       — Неплохо, — откликнулась Мю тихим эхом.       Кроули звонил почти каждый вечер. Только по одному его «привет» Азирафель научился определять, насколько всё паршиво.       Почти всегда — «крайне».       — Знаешь, с тех пор, как мы с тобой разговариваем, я не сожрал ни одного грёбанного мишки, — признался Кроули однажды.       Азирафелю хотелось кричать. Болезненный горловой звук он выдал за смешок:       — Я что же, действеннее каннабиса?       В другой вечер, когда, уже почти засыпая, Кроули вдруг спохватился, что должен дать лекарство одному из своих растений, Азирафель небрежно спросил:       — Почему цветы?       Внезапная откровенность Кроули выбила почву из-под его ног:       — Ответственность за кого-то заставляет продолжать. Но животное я бы не потянул. Вот и завёл этих паразитов. У нас двусторонняя сделка. Я им — лакшери-условия, а они меня… терпят. И держат.       «А когда жить стало тяжело даже ради них, ты завёл человека», — смолчал Азирафель.       Медленно, дюйм за дюймом, Кроули ему открывался. Неохотно подпускал всё ближе и ближе к своей уязвимой сердцевине.       — Тебе уже пора? — вернулся Азирафель в настоящее. Пригревшаяся под его боком сестра сонно повозилась:       — Не а, мне сегодня к трём. Побуду у тебя. — Спохватилась: — ложись-ка, Зира. Хочешь, принесу тебе чай? С булочкой. Или что-то посущественнее сварганить?       — Лучше я досплю то, что не доспал ночью.       Когда Азирафель осторожно ложился и укрывался, приглушённая диклофенаком боль напомнила о себе тихим шёпотом.        — Ладно. — Флакончик мази Мю сунула в коробку, коробку — в ящик. Вынула оттуда книгу. — Хочешь, почитаю тебе, пока ты уснёшь?       Читать друг другу вслух было их традицией. Ещё на ферме, где Азирафель чаще прочих нянчился со слабой здоровьем сестрёнкой, он, случалось, тайком проносил в её спальню краденные книги:       — Наш маленький секрет, — нарушал правила отца, но Мю его не сдавала.       Будучи самым близким и самым любимым братом, Азирафель легко заронил в её разум семя инакомыслия. И даже, когда, случалось, им обоим влетало за незначительные проколы, ни разу об этом не пожалел.       — Возьми что-то с полки. Эту я вчера закончил, — натянул одеяло до подбородка Азирафель. Добавил, пока Мю шуршала книжными обложками. — Бывает, я читаю ему. Будешь ревновать?       

***

      Отшумело рождество. Весь мир готовился провожать старый год и привечать новый. Азирафель сидел в кресле, держа в руках телефон. Поправил выползающий из уха наушник, спросил:       — Когда этот марафон подарков закончится?       Несколько секунд его ухо заполняло только медленное дыхание.       — Скоро. Я надеюсь, — наконец слабо пробормотал Кроули. — Ангел, мне так жаль, что я… мы давно не виделись. Я… я скучаю.       А ведь до него было рукой подать: выйти из дома, поймать машину, приехать в «Хроникл-тауэр», подняться на восемнадцатый этаж…       — Знаю, что ты сейчас скажешь, — заговорил Кроули снова, — не надо, Ангел.       Азирафель закусил губу. Вздохнул:       — Почитать тебе?       Тоненькая книжка лежала на столике, у основания включённого торшера. Азирафель подтащил её к себе, раскрыл на первой странице.       — Когда мне было шесть лет, — Начал по памяти даже раньше, чем увидел нужную строчку, — в книге под названием «Правдивые истории», где рассказывалось про девственные леса…       — Ангел.       — …я увидел однажды… Что, дорогой?       У Кроули зашуршала ткань. Он тихо шмыгнул носом.       — Не эту, пожалуйста. Эта плохая.       Азирафель удивился:       — Да? — Заложил слово, на котором остановился, кончиком пальца. — А мне казалось: она должна тебе нравиться. Она ведь про… звёзды и всё такое. Да и…       — Она про суицид.       — Что, извини?       В наушнике царила только прерываемая дыханием тишина. Томик Экзюпери плясал на дрожащем колене Азирафеля.       — Если тело становится неподъёмной ношей, его можно оставить. И это будет хорошо. Вот, про что она, — наконец снова заговорил Кроули. Его слова жёлтой лентой ядовитой змеи беспрепятственно проскользнули Азирафелю в мозг. Оттуда ледяной дрожью сползли по позвоночнику: добрались до сердца, ужалили…       Любимую книгу Азирафель не отложил — отшвырнул на столик. Вскочил из кресла, вгоняя ногти в ладонь:       — Я еду.       — К-куда? — голос Кроули зазвенел напряжением. — Бл… Не надо было... Прости. Я… слишком…       — О Матерь Пресвятая, — сбросил пижамную рубашку Азирафель, — просто заткнись. Нет, не вздумай. Мне нужно тебя увидеть. Срочно. Сейчас.       — Й-а… ангел.       — Не спорь со мной! — слова пересыпались в горле Азирафеля горячим песком Сахары.       «Маленький принц» — не о людях, не о лисе, не о звёздах и не о розе.       О смерти.       До какой степени отчаянья нужно докатиться, чтобы прочитать эту сказку так?       — Не надо тебе сейчас… — торопливо пробормотал Кроули.       — Думаешь, после «Spravato» меня что-то шокирует? — Азирафель уже зашнуровывал ботинки.       Кроули закашлялся.       — Пожалуйста... Не заставляй меня… звонить в охрану и просить тебя не впускать. У меня нет на это сил. Нет и на то, чтобы ты здесь появлялся.       Металлическая обувная ложка звонко ударилась об пол, вывалившись из пальцев Азирафеля. Сам он тяжело осел на пуфик, прижался виском к углу деревянного комода.       — А у меня уже нет сил оставаться в стороне, — выдохнул обречённо. — Я люблю тебя, чёрт возьми. Кроули, ты слышишь? Ты здесь?..       — О… какой придурок. — Пауза. Тихий то ли смех, то ли кашель. Шипение сквозь зубы. Он, кажется, сел. Процедил: — Не надо устраивать пожалейку. Не происходит ничего, чего я бы не заслуживал.       Склонившись, Азирафель подтянул к себе ложку. Сжал в руке, словно меч.       — Я продолжаю слушать.       Короткий смешок. Кряхтение — Кроули явно поднялся на ноги. Зло что-то пнул.       — Будто я не замечал, что делает Луис. Будто не понимал. Всё я понимал. Понимал и молчал. Мне так было проще. Учиться в универе, который он оплачивал, гонять на тачке, которую он подарил, жить в крутом доме… свою лучшую беззаботную жизнь. Когда пришли копы, Би была на практике. Я — дома. Они перерыли всё. Брата посадили. Нас с сестрой — нет. Пронесло.       Азирафель слушал и дышал через раз:       — А не надо было быть тварью. Луис крутился, как мог, чтобы мы ни в чём не нуждались. А мы комфортно сидели у него на шее. Я сидел. — Горло Кроули осипло. Азирафель слышал, как тот жадно пьёт, как роняет бутылку, и как вода выплёскивается на пол. — Копы изъяли дохрена наркоты. А… у Луиса и без этого оказалась куча долгов. Посыпались письма и звонки… требовали вернуть… астрономические суммы, ангел. Я думал: отработаю. Постепенно. И я пытался. Правда. Но на самом деле я понятия не имел, что делать. Я знал, как деньги тратятся, но не знал, откуда берутся.       Кроули принялся барабанить кончиками пальцев по корпусу телефона, но, похоже, сам этого не заметил: «тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук». Так и продолжил, под этот дробный ритм:       — Я не хотел валить всё это на Би. Не хотел, чтоб она знала, в какой на самом деле мы жопе. У неё и так был нервный срыв, пока шло дознание и вся эта хуйня. Так что… я тянул время, думал: продать машину? Дом? Почку? А потом они прислали… — он шумно сглотнул, — стали присылать её фотографии. С уличных камер. И типа как… с прицелом. Они ей угрожали. Угрожали мне... причинить ей боль. Ангел-я запаниковал. И тогда... на меня вышли Ли с Хасом. Думаю, они всё знали. Знали, что я не откажусь. Так и... вышло. В конце концов... мне казалось: я ничего не теряю.       Наушник заполнился тишиной. Азирафель обхватил себя поперёк живота. Словно раненный, инстинктивно пытающийся затолкать обратно вываливающийся кишечник. Глаза разъедала горячая соль — сколько не смаргивай, почему-то не проливалась.       — Приех-хать. Я всё ещё... х-хочу, — раскрошилось во рту совершенно сухо и недостаточно.       — О чёр-р-р-рт возьми! — вспылил Кроули, явно что-то разбил. — Сколько ещё дерьма ты должен повидать и услышать, чтоб отступиться?! — дышал он как загнанный. — Ладно, — цедил, — оке-е-ей. Послезавтра у меня съёмка. К пяти приезжай ко мне. Поглядим, как это тебе понравится. Любит он, нахрен.