Не смотри

      Тридцатое декабря. Огоньки, огоньки, огоньки, люди в смешных шапках, мишура и гирлянды всюду, куда не глянь. У выхода из метро — ярмарка. Задумавшись о своём, Азирафель не заметил, как забрёл в самую её гущу. Замер, растерянно озираясь, и девочка-промоутер в блестящей шубке из искусственного меха сунула ему крохотный минс пай. Азирафель механически сорвал обёртку с этого бесплатного угощения. Отрешённо двигая челюстями, уставился на прилавок, где в мерцании сотен золотых огоньков лежали коробки с шотландским печеньем, упаковки тех самых минс пай и имбирные пряники. Азирафелю всегда нравились имбирные пряники: все эти человечки, снежинки, звёздочки, расписанные сахарной глазурью домики и олени… А сейчас пришло в голову, что он обязательно должен купить пряник для Кроули. Вот, например, эту восхитительную ёлочку. Или… в глаза бросилась прозрачная коробка с лежащими на тёмно-синей подложке серебристыми звёздами. Вот оно! Именно то, что нужно!       — Выберете подарочную упаковку? — разулыбалась продавщица. Азирафель наблюдал, как ловко её пальцы завязывают красно-белую полосатую ленту. Приняв оплаченную покупку, удивился тому, насколько она тяжела. Господи, к чему это, вообще? Он ведь не на праздник приглашён. Явственно представил эту полосатую ленту в гнетуще-сером коридоре Кроули. Какая неуместная глупость… Поставил коробку на край прилавка.       — Простите, — отвернулся. И просто зашагал прочь. Человеческое море расступалось перед ним и тотчас смыкалось за спиной. Может, когда-нибудь настанет такой день, когда они с Кроули придут на ярмарку вместе, будут пить глинтвейн, передавая друг другу горячий пластиковый стаканчик, и беззаботно кружиться на каруселях?..       Когда-нибудь.       Не сейчас.       Сейчас Азирафель медленно брёл вдоль Риджентс-канала, сунув руки в глубокие карманы непромокаемой куртки, и предпраздничная кутерьма отдавалась в нём глухим, болезненным эхом. Как на утро после первого рождества, которое он провёл, дежуря на скорой. Тогда Азирафель был ещё очень юн, и в его слишком маленькой голове никак не укладывалось жуткое осознание, что страдания и смерть не заглядывают в людские календари. Подвыпившая компания садится за руль. Они едут на корпоратив, но сбивают девушку. Азирафель помнил: та девушка была одета в уродливый рождественский свитер, и дешёвый красный акрил насквозь пропитался кровью такого же оттенка. Следующий выезд: женщина преклонного возраста ждёт детей к ужину, и уже достаёт из духовки запечённого гуся. Но сердце подводит. Дети находят её лежащей на полу в кухне. Парамедик констатирует, что ожогов от кипящей подливки женщина уже не ощутила. Азирафель тем временем стоит на коленях, приложив руку к холодной морщинистой шее. Так положено по протоколу, так что он отсчитывает минуту. А гусь одуряюще пахнет — и у Азирафеля предательски громко урчит живот. Потом был выбитый пробкой шампанского глаз, следом — три пальца, оторванных фейерверком. Скорая носилась с вызова на вызов, а Азирафель думал, что в каждом окне в это время — праздник. Пока их бригада вытаскивала из одного дома тяжёлые носилки — в окнах другого люди, смеясь, желали друг другу счастливого Рождества. И именно тогда эта вопиющая неравномерность бытия ощущалась особенно остро.       Азирафель остановился, с тяжёлым вздохом поправил шарф. Снедаемый ровно тем же чувством, которое опустошало его тогда, много лет назад, поднял взгляд вверх, где холодной стеклянной пикой неприветливое небо пронзала «Хроникл-тауэр». Что такого ещё Кроули может ему показать? Всё же возьмёт с собой в ад?       В вестибюле было тепло, в лифте — жарко. Пока экран мерно отсчитывал этажи, Азирафель сверлил взглядом того себя, который с усталым смирением смотрел из одновременно далёкого и близкого зазеркалья.       «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла…»              Дверь в квартиру Кроули распахнулась почти мгновенно, не успел Азирафель даже снять пальцев со звонка. Словно хозяин ждал прямо в коридоре.       А, может, так и было?       — Здравствуй, дорогой.       Кроули отмахнулся.       — У тебя ключ есть. Мог и сам зайти, — буркнул почти враждебно и, отвернувшись, двинулся вглубь коридора.       — Не очень-то ты мне рад, — потоптался на пороге Азирафель. Потом всё же зашёл. Ровно в тот момент, когда запоздало сработал датчик движения.       В ярко вспыхнувшем свете жирно взблеснули корни собранных в заколку рыжих волос. Притормозив около поворота, Кроули коротко оглянулся через плечо. Выпалил:       — А я пообещал обоссаться от счастья, что ли?       Тем не менее он приготовил для Азирафеля тапки. Тёплые бежевые тапки в шотландскую клетку, от которой Кроули всегда плевался и фыркал, как ни в чём не бывало стояли около банкетки. А на вешалке появился свободный крючок.       Азирафель неторопливо разделся. Вздохнул. То, что Кроули становится тем более резким, чем более уязвимым оказывается его положение — уже давно не новость. Сегодня это, очевидно, достигло апогея. Ну что же…       Он возился на кухне. Когда Азирафель шаркающей походкой дошёл до разделяющего её примерно пополам каменного острова, метнул, словно острый дротик, короткий настороженный взгляд:       — У тебя разве не было предновогодних планов? Чего-нибудь поважнее и поинтереснее вот этой херни?       — Важнее — точно нет, — неуклюже вскарабкался на высокий круглый табурет Азирафель и незамедлительно испытал приступ акрофобии. Абсолютно уверенный, что эта неустойчивая конструкция сейчас опрокинется под его весом, мёртвой хваткой вцепился в столешницу. — Ты именно на это рассчитывал? Что я не приду?       Отвечать на вопрос Кроули не стал. То ли счёл его риторическим, то ли рассудил, что молчание и так будет принято за согласие. Действуя с таким видом, будто Азирафеля на этой кухне не было вовсе, деловито вытащил из подвесного шкафчика мерный стакан и знакомую банку с рисом.       — Что готовишь? Ризотто, карри? — неловко поинтересовался Азирафель, слушая шёпот перетекающих из банки в стакан крупинок.       — Сперму, — бросил Кроули ничего не выражающим тоном. Небрежно отправил к рису какие-то семена.       — Э-э-э, — Азирафель растерянно потёр ухо. Услышанное показалось ему слишком абсурдным, так что он автоматически отнёс это к провокативным шуточкам Кроули. Тут же, впрочем, вспомнил, чем такое закончилось в последний раз, и поспешно уточнил: — Из риса?       — Угу. Басмати, — Кроули развернулся, держа в левой руке пустой мерный стакан, а в правой — прозрачную крышку от стоящей около раковины кастрюли. Опёрся задом о мойку, саркастически кривя губы. — Хочешь попробовать? Не стесняйся, чего уж. У тебя сегодня партер и всё включено. Так что ни в чём себе не отказывай. — Швырнул крышку на столешницу, подставил стакан под кран, открыл воду. — Спектакль, кстати, называется «То, что тебе не всралось».       Азирафель сделал успокоительный вдох на четыре счёта. Кроули — такой. Значит — ему страшно.       Страшно и больно.       Но страшно и больно сейчас им обоим!       И снова вдох.       — Хочешь сказать, — сглотнул горькую обиду, — что каждый приходит на площадку с личной баночкой спермы?       — Не, — вода из стакана шумно выплеснулась в кастрюлю. — Я для всех варю. А то на покупную у меня, знаешь ли, аллергия. — О, этот индифферентный тон скрёб по нервам, как лезвие по стеклу.       — Знаешь ли… теперь знаю, — и даже успокаивающее дыхание оказалось бессильно. Азирафель стиснул зубы. — Кроули, позволь поинтересоваться, не затруднит ли тебя прекратить вести себя…       — Как?       — Как мудак.       — О, какие слова ты, оказывается, знаешь… — осклабился Кроули. — Я тебя не держу, если что. Не нравит-с-ся — уходи. И не возвращайся.       Вода в кастрюле тихо, по-змеиному зашипела.       — Господи тебя помилуй, — ударил себя раскрытой ладонью по лбу Азирафель. — Тебе двадцать пять или пять? Ты просто невыносим…       — Так не выноси, — Кроули поскрёб затылок, той же рукой включил вытяжку, и кухня заполнилась мерным гулом. — Я ж тебя кактус жевать не заставляю.       Он почти ухватился за край кастрюли голыми пальцами. Вовремя опомнился, обмотал руку полотенцем. Азирафель мрачно наблюдал, как яростно Кроули шурует ложкой. Примерно через минуту медленно процедил:       — Ладно, будь по-твоему. Нравится меня колоть — на здоровье. Но знай, что уйти ты меня этой бравадой не вынудишь. Только шкуру попортишь да, может, получишь мелочное удовлетворение. Это же тебя удовлетворяет, да — причинять мне боль?       Плохо взвешенные слова всё же попали в цель — и эффект оказался ошеломляюще разрушительным. Один нечеловеческий прыжок — и Кроули оказался около острова.       — Ты так думаешь, да? Правда так считаешь? — направил на Азирафеля горячую ложку с прилипшими к ней крупинками риса. — Чёрт бы тебя побрал, чёрт бы всё это побрал, ангел… Ну ты же сбежишь. Рано или поздно. Так сделай это рано… пожалуйста. Потому что чем позже, тем меньше я представляю, как-нахрен-выгребу…       — Не тычь мне, будь добр, этим в лицо, дорогой, — Азирафель осторожно обхватил судорожно сжимающие ложку тонкие пальцы. Бережно отвёл в сторону. — Я уже всё решил и точно никуда не сбегу.       — Ты должен! — губы Кроули болезненно искривились. Он вырвался, отскочил, с размаху швырнул ложку в стену — и замер, уронив руки. Процедил: — Значит так. Через три… два с половиной часа за мной приедут. И ты…       — И ты хочешь, чтобы я всё-таки?..       — Да не перебивай ты!! Вот… блядь! — Кроули метнулся обратно к плите, спешно принялся размешивать своё варево поднятой с пола ложкой. — Ты так активно напрашивался… вот и получай то, за что боролся. Заберут меня в семь, вернут, думаю, к утру. Посмотришь, каков я есть, и как это тебе… понравится.       Азирафелю показалось, что стул под ним покачнулся. Или это пол покачнулся? Или весь мир? Вцепившись в ледяной, наверняка натуральный камень столешницы, он медленно стёк вниз.       — Разве ты снимаешься по ночам?       — По-всякому бывает, — как-то совершенно опустошённо выдохнул Кроули. Вздрогнул, когда Азирафель приблизился к нему со спины. Почти прошептал: — справа от тебя соль. Передай, если не трудно.       — Вот, уже лучше, — повинуясь странному, вероятно, губительному порыву, Азирафель коснулся его виска кончиком носа. Губами — не рискнул. Голова Кроули повернулась по-птичьи резко, брови болезненно сошлись к переносице.       — Смотри-ка… мы, на одной кухне под новый год, — прошелестел он. — Могли бы вырезать ебучие шотландские печеньки и, как идиоты в кино, танцевать под Синатру. Но сейчас я доварю эту сраную поебень и пойду растягивать жопу. А ты… — замолчал, ссутулился, будто сломанный. Азирафель прислонился щекой к его плечу.       — Обнять тебя? Хочешь?       Голова Кроули мотнулась отрицательно:       — Н-не надо. Так будет хуже, — но сам он подался назад, прижавшись к Азирафелю своим гибким как плеть, стройным телом. Эта слабость продлилась всего пару ударов сердца. Потом в глубине квартиры пронзительно запиликал таймер. Бросив: — последишь, а? — Кроули припустил вон из кухни.              Дальше Время отсчитывалось в действиях.       Осталось два часа — Кроули залил и вправду похожий с виду на сперму рисовый кисель в чёрный термос. Час сорок — закрылся в душе. Пятьдесят минут — плеск воды, за которым Азирафель против собственной воли маниакально силился расслышать любые другие звуки, сменился завыванием фена.       Осталось полчаса.       Серые стены давили, секунды — шли, затаптывая Азирафеля своими тяжёлыми сапогами. Он неприкаянно стоял возле плазмы в гостиной, и всё явственнее осознавал сокрушительную неотвратимость происходящего.       Кроули готовится, он почти готов, и сейчас его заберут! Его заберут, а Азирафель ничего не сможет с этим поделать. Он останется один в этом гнетуще-сером логове, наедине с тишиной, со своей фантазией, с тем худшим, что будет представлять!..       Так пациенты ждут операции.       Так родственники у палаты ждут вердикта врача.       Двадцать три минуты.       Щёлкнул замок, Кроули вошёл в гостиную лёгкой, летящей походкой. Азирафель видел, что именно он брал с собой в душ: клизму, анальную пробку, член на присоске. Не в силах оторвать взгляда от яркого румянца на впалых щеках, теперь пытался отогнать неуместные мысли об очевидном назначении всех этих предметов, о том, что Кроули только что использовал их по назначению.       — Ты… волосы накрутил? И ногти накрасил? — проблеял жалким фальцетом. Уронил взгляд на собственные пальцы. Они теребили друг друга. А ещё в поле зрения оказались колени Кроули.       — Угу. Каждый раз есть условия, которые надо соблюсти. Бриться не бриться, растягиваться не растягиваться, кучерявиться или выпрямляться.       Колени нелепо спружинили, исчезли, появились опять.       — Я располагаю кое-какими… средствами. Сколько… сколько они хотят, чтобы, — Азирафель так вцепился ногтями в палец, что сорвал заусенец. Выступила кровь, — чтобы тебе больше не… приходилось? Я же не могу просто… вот так?..       Что-то зашуршало. Азирафель поднял взгляд. Кроули стоял возле такого же, как и почти всё в этом доме, серого дивана, держа в руках рюкзак.       — Вот об этом я и говорю. Что ты не можешь. Что для тебя это тяжело. А выкупать меня не надо. Я не хочу переходить из одной кабалы в другую. Да и не потянешь ты, ангел.       «Разве же со мной была бы кабала?» — едва не выпалил Азирафель, но успел прикусить язык. Да. Для Кроули — именно так. Слишком гордый, будь он неладен. И слишком упёртый.       Пятнадцать минут.       — Когда ты вернёшься, что тебе понадобится? Что мне сделать? Что я должен знать? — зачастил Азирафель.       Кроули на него не смотрел. Дёрнул левым плечом.       — Что ключ можешь оставить консьержу. И уйти по-английски. Я это пойму.              Прежде Азирафелю ещё никогда не хотелось убить человека. Не метафорически, а по-настоящему, собственными руками. Но именно это раскалённое, разрушительное желание захлестнуло его словно пирокластический поток в тот момент, когда небрежно брошенный на диван телефон Кроули мерно завибрировал. Азирафель понятия не имел, кто именно звонит, но знал и понимал при этом вполне достаточно, чтобы проникнуться абсолютной, истовой ненавистью.       Но он её не выказал. Лицо Кроули и без того стало восковым, тело — деревянным.       — Выхожу, — хрипло бросил он в трубку. И нерастраченная ненависть Азирафеля в тот же миг переметнулась на него. За одно это короткое слово, за овечью покорность, за готовность по-собачьи следовать требованиям; за всё, что он позволял с собой вытворять и уже совсем скоро позволит снова.       Этого нельзя допустить!       Это апокалипсис!       Снова!       Но прежде, чем Азирафель успел сказать или предпринять хоть что-то, о чём бы в последствии пожалел, Кроули вскинул раскрытые ладони:       — Ангел, не усложняй.       Забросил рюкзак на плечо.       И вышел, не оглянувшись.       Азирафель с шуршанием сполз по стене и, уронив лицо в руки, тихо заскулил. Мутная пелена, милосердно укрывавшая его последние часы, истаяла без следа. Осталась только холодная серая пустота. И даже ненависть, которой можно было бы подпитать ускользающие силы, усмирилась сама собой. Вместо неё горло влажным клекотом заполнила густая обида.       Кроули ушёл не на съёмку — он ушёл от Азирафеля. Оттолкнул его, оставил, променял на…       О боже!..       Медленно вдохнуть.       Так же выдохнуть.       Вот, что Кроули имел в виду, вот, о чём он талдычил.       Но как же больно!       Азирафель тяжело поднялся на ноги. Вдруг почувствовал себя преступником, вором, сквоттером — кем-то, кто точно не должен находиться в этом разом осиротевшем, бесприютном, унылом месте. Нет, Азирафель никак не мог здесь остаться! Особенно теперь, когда Кроули увезли непойми-куда, чтобы вытворять с ним невообразимо страшные вещи.       А город ведь готовится к празднику. И Кроули, которого увозят всё дальше, может видеть всю эту красоту из окна: ёлки, мишуру, огоньки… Смотрит ли он? О чём он сейчас думает? Страшно ли ему, или он уже давно перестал бояться?       Сколько придётся его ждать?       Азирафель бездумно добрёл до двери в оранжерею.       Здесь царил полумрак. С тихим плеском работал фонтанчик-увлажнитель. Листья и листочки самых разных размеров, форм и оттенков, чудилось, трепетали — рассказывали о чём-то своём.       — Он… хорошо о вас заботится, — выдохнул Азирафель. Скользнул пальцами по ближайшему к себе шершавому керамическому горшку. Подумал, что мог бы попытаться найти тот фикус («не фикус — замиокулькас»), который видел и знал больше прочих.       Его Кроули забрал. А самого Кроули забрать некому.       Листья затрепетали ещё активнее — словно беспокойный ропот зелёной волной прошёл по всей комнате. Азирафелю сделалось жутко. Он явственно ощущал кого-то тёмного за спиной. Кого-то ледяного, высокого и недоброго.       Выскочил прочь из оранжереи.       Как Кроули, вообще, здесь живёт? Кажется, в свой первый визит сюда Азирафель об этом спросил. Сейчас нашёл ответ: он и не живёт — выживает.       Прошёлся по квартире, торопливо включая свет. С каких это пор стал бояться темноты?       В кухне осталась грязная посуда. Азирафель в отрешении всю её перемыл. Влекомый омрачённым виной любопытством, попробовал на язык каплю оставшегося белёсого киселя. Тягуче, солоновато… никак.       В спальне на тумбочке лежал блистер обезболивающего, рядом — салфетки и накрытые полотенцем подгузники. Кроули подготовил это к своему возвращению. Как и бутылку воды, как и упаковку каннабисных мишек в ящике. Несколько минут Азирафель смотрел на эту кричаще-яркую упаковку, кусая губы. Потом захлопнул ящик, опрометью бросился в коридор. Скинул тапки, зашнуровал ботинки, застегнул куртку.       Он ведь тоже может подготовиться. Не просто «может», а должен!       Это озарение оказалось донельзя своевременным. И вот уже лифт, холл, низкое чёрное заграждение, блеск Риджентс-канала, парковка, такси, дорога…              Дома пахло чаем и книгами. Продавленное кресло нашёптывало: «останься», старый плед уговаривал: «никуда не беги, присядь». Азирафель отмахнулся от этого наваждения. Распахнул тревожный чемоданчик, пересмотрел содержимое: адреналин, налоксон, парацетамол, глюкоза, физа, антигистаминное, противосудорожное, глюкометр, пластыри, градусник, бинты, смотровое зеркало… это, последнее, тут откуда? А ладно, пусть будет. Что ещё может пригодиться? Катетеры? Шовный материал? Распотрошил все свои заначки. Мимоходом схватил смену белья и комплект домашней одежды. Больше ничего не забыл? С порога вернулся, заглянул в холодильник. Замороженную курицу, свежие овощи, фрукты — сгрёб в пакет без разбора. Заметил на верхней полке нетронутую упаковку со сливочным маслом. Её тоже взял.       И сахар. И муку.       А щепотка соли у Кроули найдётся.              Полевой госпиталь Азирафель организовал в гостиной, потому что именно здесь обнаружил вполне подходящий стол. Раскладывая инструменты и препараты, думал только об этих инструментах и препаратах — но точно не о том, для чего… для кого собирается их использовать.       Точно не о Кроули.       Двенадцать ночи. Съёмка, наверное, сейчас в самом… разгаре. А Азирафель — здесь!       Час ночи. Нужно постараться поспать. Хотя бы немного.       Он знал, что не уснёт. А если и уснёт, тут же об этом пожалеет.       Сварил бульон. Нарезал салат, то и дела норовя промазать острым ножом мимо помидоров. А ночь тянулась солоноватым рисовым киселём. Да сколько можно?!       Половина третьего. Вышел на балкон — там оказалось слишком много воспоминаний.       Подумал, что нужно вымыться — но счёл эту мысль крамолой.       Сел на край дивана — вскочил.       Снова сел — и вскочил опять.       Посмотрел на часы — тут же забыл, что на них увидел. Пришлось смотреть снова: три тридцать, четыре, пять…       Азирафель был не понаслышке знаком с ожиданием. Сначала — на станции скорой, затем — в приёмнике, он, готовый в любую минуту сорваться с места, терпеливо ждал, когда понадобится его профессиональная помощь. Никогда не «если», всегда — «когда». Потому что такова особенность человеческих тел. Люди — хрупкие механизмы. Именно поэтому им нужно себя беречь.       Себя и других.       Но как такое возможно, чтобы одни люди причиняли страдания другим, а третьи, глядя на это, получали извращённое удовольствие?       Как могло до такого дойти?       И почему так мучительно болит под грудиной? Может, принять?..       Щелчок. Показалось?.. Нет?..       Натыкаясь на мебель и углы, без раздумий и колебаний Азирафель помчался навстречу тому, что могло его уничтожить.              Вспыхнувший свет ослепил. Азирафель слишком долго просидел в темноте, и теперь беспомощно смаргивал крупные слёзы, пока перед его глазами отплясывали бесформенные чёрные пятна. Самое крупное из них покачивалось у двери.       Кроули.       Он вернулся не в том, в чём уходил. Вместо джинсов и облегающего свитера теперь был одет в с виду мягкий, просторный спортивный костюм. Опираясь плечом о косяк, нелепо дрыгал ногой, пытаясь сбросить ботинок. Вышло только с правым. К левому пришлось то ли наклониться, то ли присесть. Что именно Кроули собирался сделать, так и осталось загадкой, потому что в результате тот неуклюже упал на зад. Тихо зашипел, зло сдёрнул второй ботинок. А Азирафель, который бы мог помочь, по какой-то неведомой причине бестолково стоял на углу между гостиной и коридором и ломал пальцы.       Он оказался не готов. Губы спеклись, сумятица из головы неизбежно скатилась в рот, где кое-как сформировалась в три глупых слова:       — Привет. Ты… как?       — А как-то так. — Наверное, Кроули ухмыльнулся. Посмотреть в его лицо, чтобы узнать это наверняка, Азирафель не решился. Шагнул вперёд, готовый протянуть ему руку, поднять и понести — но не сделал ни первого, ни второго. Миновало мучительно долгое мгновение бездействия и безмолвия, прежде чем нелепая груда кое-как сваленных конечностей снова зашевелилась. — Уже уходишь, да? Давай.       Встал Кроули с трудом, цепляясь за стену и шкаф. Так до конца и не разогнувшись, побрёл навстречу Азирафелю. Тот, толком не отдавая себе в этом отчёта, потянул воздух носом. Словно действительно мог бы уловить запах чужих рук и тел.       Почудилось, уловил.       А Кроули тем временем безразлично пошаркал дальше, прошёл словно даже не мимо, а сквозь Азирафеля. Это безжалостно искреннее безразличие пронзило его, как разряд из дефибриллятора. В обжигающе-болезненной вспышке разом прекратилось хаотичное движение совершенно бессвязных мыслей. Им на смену пришла одна, чёткая и ясная: «Кроули абсолютно уверен, что Азирафель уйдёт. В его воображении это — уже свершившийся факт, и никакие другие вероятности попросту не рассматриваются».       Туннельное восприятие, да?       — Я всё ещё здесь, — Азирафель нагнал Кроули всего в три шага. Тот посмотрел невидяще. Продолжил идти, как сомнамбула       — Да. Окей.       Схватить его? Встряхнуть?       Нет.       Оставалось лишь тенью следовать по пятам. Сначала — на кухню: там, привалившись к мойке, Кроули жадно выхлебал два стакана воды; дальше — прямиком в спальню: по пути он несколько раз останавливался, стоял, уронив подбородок на грудь… Наконец добрался до кровати, повалился словно подкошенный.       — Помочь тебе раздеться? Что-нибудь принести? — робко предложил Азирафель.       — Я сам. Ангел. Сам.       Дыхание его было шумным. Он лежал, медленно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы и выпуская через нос. Азирафель насчитал двадцать таких вдохов и выдохов, прежде чем Кроули наконец затащил на кровать висевшие ноги. Свернулся в улитку, зашипел, развернулся, перекатился с левого бока на правый. В густом полумраке все эти движения Азирафель скорее слышал, чем видел. Но света не включал. И не уходил. И не приближался. Так минуту, вторую, пятую…       — Блядь…       Кроули встал, выматерился. Взял телефон — кажется, посмотрел на время. Сразу отложил.       — Я могу помочь? Я же могу.       — Я сам.       «Ты упёртый баран», — прикусил язык Азирафель. Неужели это так сложно — принять грёбаную помощь?! Ну вот… он невесело усмехнулся тому, что даже в мыслях уже подцепил языковые привычки Кроули. Непрошенно и, пожалуй, даже навязчиво сопроводил его до двери в санузел. Как только она захлопнулась перед носом, бесшумно зарычал. Хотелось что-то разбить. Или ввалиться в эту дверь. Или совершить что-то ещё более импульсивное и потенциально предосудительное. Но Азирафель позволил себе только легонько удариться затылком об стену.       Тонкая дверь пропускала звуки. За ней шуршала ткань, бежала вода, в какой-то момент по полу рассыпались мелкие лёгкие предметы. И снова вода, хлопок крышки унитаза. Приглушённый стон, участившееся дыхание… Ещё один стон — более натужный и напряжённый:       — Давай же… Давай.       В тревоге Азирафель побарабанил по двери костяшками пальцев.       — Дорогой мой, у тебя всё в порядке?       — Да. Отвали-я-сам!       Это «я сам» успело набить оскомину. Ну что за детский сад? Почему Азирафель должен скрестись под дверью, переживать и ходить на цыпочках? Ради чего? Чтобы этот твердолобый гордец его из раза в раз отталкивал и отвергал?!       Вот теперь действительно, в самом деле захотелось развернуться и уйти. Какая-то тёмная, склизкая и холодная часть подспудно нашёптывала Азирафелю, что самое время сделать именно это. И пусть дальше Кроули справляется, как умеет. Если так хочет. Если так привык.       Возня за дверью стала совсем беспорядочной. Послышалось три тяжёлых удара.       Да что там происходит?!       Азирафель тоже ударил. Решительно, кулаком:       — Кроули-открывай-чёрт-бы-тебя-побрал! Ты звал меня смотреть — так показывай! — замахнулся снова — и в последний момент остановил летящую руку, потому что дверь распахнулась, и яростный удар едва не достался стоящему на пороге Кроули. Тот коротко, криво ухмыльнулся:       — Ну на. Смотри.       А на что, собственно?       Вот кое как смятые рыжие волосы, вот сползшая на одно плечо чёрная кофта и виднеющийся из-под ворота край кровоподтёка; вот бледное лицо с лихорадочным румянцем, вот поблекшие карие глаза. Сдержанным кивком Кроули направил взгляд Азирафеля ниже. Он покорно пополз: по болтающимся завязкам капюшона, по отяжелевшей от воды ткани на животе — вдруг упёрся в обнажённый, крепко стоящий член. Длинный, напряжённый, слегка изогнутый, с налитой, потемневшей, поблескивающей головкой, эрегированный член неуместно и нелепо торчал из-под резинки приспущенных штанов.       — Проблемка, да? — Кроули наверняка пытался звучать насмешливо. Но вышло колюче. — Сделаешь с этим что-нибудь, а?       Азирафелю тут же хватило ума понять, что это — действительно проблема, а не непристойное издевательство. Так что мысленно он призвал на помощь всё своё профессиональное хладнокровие.       — Давно он так?       Когда снова поднял взгляд, в лице Кроули не осталось и тени былой защиты. Всё наносное осыпалось. Остался глубоко вымотанный, растерянный, совершенно несчастный человек:       — Должно было пройти. Всегда проходило. И Соболь сказал: пройдёт. Но нихрена. Я уже всё перепробовал.       Кто такой этот «Соболь», Азирафель уточнять не стал. Он в любом случае, заочно ненавидел этого человека.       — Пойдём, — кивнул в коридорную темноту, — мне придётся тебя осмотреть и опросить. Ты что-то принимал?       — Думаешь, виагру? Не. От неё кожа краснеет. В кадре некрасиво. Не приветствуется.       Было бы удобнее, если бы Кроули лёг на диване в гостиной, но он почему-то направился в спальню, а Азирафель не стал его останавливать. По пути захватил перчатки.       — Тогда что это? Сам расскажешь или я так и буду угадывать?       Латексный раструб привычно щёлкнул по запястью. Кроули с тихим стоном присел на кровать и, приблизившись к нему, Азирафель добавил мягко и примиряюще:       — Я всего лишь собираюсь тебе помочь.       Им пришлось включить свет. Тонкая, гладкая кожица абсолютно сухой головки его отражала.       — О, да мы никак в доктора играем? — явно заметив перчатки, нервно хохотнул Кроули. — Ла-а-а-адно, не злись. Соболь вколол... папаверин, кажется? Или… да, наверное, его. Но эффект был не очень, и он добавил что-то ещё. Не помню… У-у-у…       Закусив губу, он откинул голову. Выдавил с жалобным стоном:       — Ж-живот… болит.       — Дай я посмотрю.       Через мягкую брюшную стенку легко прощупывался каменно-твёрдый мочевой пузырь. Он был переполнен до предела, и даже от лёгкого прикосновения Кроули придушенно зашипел. Спрашивать, когда он мочился в последний раз, не было никакого резона. Азирафель нахмурился. Плохо. Очень плохо. Мочеиспускание и эрекция — взаимоисключающие процессы. Как часто, не имея времени и возможности сходить в туалет, он прибегал к старой как мир хитрости — чтобы стало проще терпеть, подумать о сексе.       Но терпение не безгранично. Если ничего не предпринять в ближайшее время, мочевой пузырь Кроули не выдержит и просто разорвётся.