Не смотри

      Азирафель рассуждал логически. Вероятнее всего, для эрекции Кроули действительно вводили папаверин либо схожий, возможно, нелегальный спазмолитик. Антидот в идеале — фенилэфрин. Но его нет. Зато есть адреналин. Дать адреналин вместо фенилэфрина? При всех вводных, насколько это рискованно? Всего на секунду он закрыл лицо руками, и ладони заполнились тяжёлым, горячим выдохом. Хорошо, если всё же попробовать, сколько времени уйдёт на то, чтобы адреналин подействовал? В случае ишемического приапизма — несколько минут. А в такой ситуации? Неизвестно. Протоколов для подобного попросту не существовало.       Что ж, значит, план «Б»: сначала отвести мочу — потом решать, что делать с эрекцией. Да, катетеризация эрегированного члена — это больно и сложно. Но лучше начать с неё, чем промахнуться с гипотетически непредсказуемой инъекцией и оказаться, возможно, в ещё более нестабильной ситуации.       Пока Азирафель собирал всё необходимое, в жидком свете едва забрезжившего серого утра собственные руки казались ему синюшными. Ватные диски, ампулы адреналина в защитном кейсе, инсулиновый шприц, антисептик, перчатки, катетер, смазка. На этом всё? Нет. За подходящей ёмкостью побежал на кухню. Схватил первую попавшуюся — стеклянный кувшин. Когда наконец вошёл в спальню, успел заметить, как правая рука Кроули заполошным зверьком метнулась прочь от члена, который минувшие две минуты он тут наверняка надрачивал с отчаянной яростью.       «Ты же сам знаешь, что это не поможет», — едва не сорвалось с языка Азирафеля, но он удержал слова, словно воду в сомкнутом рту. Так ласково, свысока, можно было бы укорить несмышлёного ребёнка, который в силу возраста просто не понимает, что, пытаясь облегчить боль, только делает себе хуже. Но Кроули всё понимал. Он терзал себя не потому, что не мог терпеть. Он всё ещё, из последних сил, цеплялся за своё навязшее в зубах, ненавистное Азирафелю «я сам».       — Ну что, доктор, жить буду? — ухмыльнулся дерзко и вызывающе. А вот посмотрел испуганно и, одновременно с тем, виновато.       Азирафель кивнул. При этом у него нервно дёрнулось нижнее веко.       — От приапизма ещё не умирали. — Голос, повезло, не подвёл. — Процедура будет не самой приятной, мой дорогой. Зато потом тебе станет легче.       Хоть Кроули старательно храбрился, а Азирафель призывал на помощь весь свой наработанный годами профессионализм, оба они испытывали неловкость. Оба задержали дыхание, когда одетая в перчатку ладонь Азирафеля обхватила член Кроули, и оба одновременно выдохнули сквозь зубы.       Наверное, это всё, что между ними когда-либо будет.       Азирафель отложил ватный диск с хлоргексидином, которым до этого тщательно обработал головку. Вытащил из упаковки катетер, добавил смазки. Ему вдруг стало до боли, до крика, до слёз обидно. Словно у него отняли что-то ценное. Отняли — и роздали всем подряд. А ему самому оставили это — осквернённое, изувеченное, опошленное. Не то, чего он хотел, не то, чего он заслуживал, не то, о чём мечтал!..       Трубка катетера в пальцах дрогнула. Азирафель дотянулся до кувшина, поставил его на пол возле кровати, посмотрел на Кроули. Тот лежал на спине, то и дело сминая одеяло нервными пальцами. Штаны ему пришлось спустить до колен, и взгляду Азирафеля открылось не просто обнажённое тело — а словно бы место преступления. Как криминалист, восстанавливающий произошедшее по мельчайшим следам и признакам, он собирал картину минувшей ночи: вот длинная, узкая багровая полоса с просветом по середине — след от ремня или кабеля; вот четыре размазанных, тёмных синяка — здесь сжимались пальцы; вот жуткий рельефный отпечаток —словно от подошвы с протектором. Боже… почему в этих прокля́тых фильмах, где эрекция — обман, а сперма — из риса, боль причиняют по-настоящему?       Не зацикливаться на этом! Нельзя, чтобы в ответственный момент эмоции взяли верх!       Азирафель сглотнул, волевым усилием отвёл взгляд. Наконец поднёс катетер к раскрывшейся, припухшей уретре. Коротко покосился на лицо Кроули — и увидел на нём… ничто, знакомую по десяткам роликов ничего не значащую, блуждающую полуулыбку. Отсутствующий взгляд, абсолютная безмятежность — зная, что будет больно, Кроули сбежал куда-то глубоко внутрь себя. Наблюдать это вблизи оказалось жутче, чем на экране.       — Я должен знать, что ты чувствуешь, — хрипло сказал Азирафель. Катетер продвинулся уже на три сантиметра. Три с половиной: — Знаю, ты умеешь терпеть. Но сейчас не нужно. Веди меня.       — П-ф-ф, — Кроули резко выпустил воздух. Впервые в его исполнении это прозвучало не презрительно или насмешливо — уязвимо. — Зря ты ос-с-стался.       «Шесть сантиметров».       Вводить катетер в эрегированный пенис Азирафелю не приходилось ещё ни разу, но правила и риски он знал, так что действовал с величайшей осторожностью.       — И что бы ты делал, не будь меня здесь?       «Восемь сантиметров».       — С-с-само б прош-шло, — последним слогом Кроули задохнулся, и, нахмурившись, Азирафель дал ему передохнуть. «Две трети пути». — А вообще-то… у меня есть номер для экс-стренных с-ситуаций,       Азирафель качнул головой. Он уже слишком хорошо знал этого человека, чтобы понимать: правдивый — первый ответ. Второй — тоже правда. Она же — и почти ложь. Кроули сказал «номер есть», но не сказал «я бы позвонил». Про номер — не солгал. «Позвоню» — оставил на домысел собеседнику. Он слишком часто играл в эти игры и, даже смертельно усталый, был в них хорош. У Азирафеля не нашлось сил его уличить. Тем более, именно в этот момент катетер достиг сфинктера, и из горла Кроули вырвался тихий, короткий, жалобный, тонкий звук. Тут же оказался задушен.       — Уже почти всё, мой хороший. Ты молодец. Умница, вот так, — забормотал Азирафель, не успев себя осадить. Каждое прозвучавшее слово было банальным и глупым. Наверное, хорошо, что Кроули проигнорировал.       Трубка катетера заполнилась горячей, янтарной жидкостью. Как только Азирафель снял зажим, она шумно полилась на дно стеклянного кувшина.       Лицо Кроули горело. Крепко зажмурившись, он мелко, быстро кусал нижнюю губу.       В кувшине уже набралось примерно пятьсот-шестьсот миллилитров, а моча всё вытекала и вытекала — только её мерный плеск заполнял наэлектризованную напряжённой неловкостью тишину. В воздухе висел характерный аммиачный запах. Последние капли из трубки Азирафель собрал бумажной салфеткой.       — Ну вот и всё, — отставил заполненный почти до краёв кувшин подальше, чтобы ненароком не опрокинуть. — Сейчас я извлеку катетер и сделаю несколько уколов. А потом хочу тебя осмотреть.       — Не хочешь. Не надо. Меня-уже-осматривали. Соболь-сказал-всё-окей, — тотчас зачастил и заёрзал Кроули. Пришлось пригвоздить его к месту тяжёлым взглядом.       — Он и, что эрекция быстро пройдёт, сказал, — рявкнул Азирафель. — Грош цена его слову. — От одного упоминания имени? Фамилии? Какой-то партийной клички этого урода всё тело переполнилось чудовищным, разрушительным напряжением. — Для меня он не медик. Не человек. Никто! Это понятно!?       Азирафель тяжело дышал. За собственной яростью не сразу расслышал призрачный шёпот Кроули:       — Он меня спасал. Когда был пиздец, заставил Хаса остановить… сцену. Несколько раз.       Эти слова оглушили, как удар по ушам. Азирафель разжал кулаки, взялся за пустую трубку катетера. Что бы не клекотало внутри, её выводить нужно бережно и нежно.       — Почему ты сам это не останавливаешь? Почему ты… до такого доводишь? Я читал. У тебя должно быть… стоп-слово? Так это называется, да?       — Стоп-слово. О-о да-а, — Кроули засмеялся. Сам этот жуткий звук оказался исчерпывающим ответом. Спрашивать большего Азирафель попросту побоялся. Заранее знал, что не выдержит.       Благо, из уретры наконец показался кончик катетера.       Финальную обработку хлоргексидином Азирафель закончил в густом как кисель молчании. Снова осмотрел член Кроули — он так и стоял колом и опадать самостоятельно явно не собирался. Значит — придётся колоть.       — Это что? — поинтересовался Кроули ни то с подозрением, ни то с любопытством, когда Азирафель с тихим щелчком вскрыл ампулу.       — Адреналин.       Нос Кроули забавно сморщился, но самому ему было явно не по себе. Даже голос подскочил вверх:       — А его разве не в сердце колют? Как у Тарантино.       — Гм, — вместе с препаратом в шприц попал одинокий пузырёк воздуха. Выгоняя его в иглу, Азирафель произнёс ничего не выражающим тоном: — Где проблема, туда и уколю. — А развенчивать навеянный кинематографом миф не стал.       Азирафелю предстояло найти крошечные, едва различимые следы от уколов спазмолитика и ввести препарат хотя бы приблизительно в те же зоны. Пока он, сощурившись, водил большим пальцем по напряжённому стволу члена, упругое, твёрдое тепло прокрадывалось даже не под латекс перчатки — а словно под саму кожу. Нельзя к нему прислушиваться! Нельзя его вбирать! И любоваться этим членом нельзя, хоть он и прекрасен до такой неприличной степени, что идея вгонять в него иглу кажется чуть не святотатством.       Но выбора нет.       Придётся сделать четыре прокола, за каждым разом вводя буквально по капле адреналина.       «Один», — Кроули задержал дыхание.       «Два», — его член ощутимо дёрнулся.       «Ну же, потерпи, мой хороший — Три», — шумный выдох.       «Четыре»:       — Ну вот и всё.       Осталось, контролируя состояние Кроули, подождать примерно пятнадцать минут, уповая на положительный результат и отсутствие побочек. За это время Азирафель как раз успеет провести запланированный осмотр.       Кроули от этого больше не отпирался. Он, очевидно, слишком устал. Усталость породила покорность. Наблюдая, как он медленно, но абсолютно беспрекословно поворачивается на бок, Азирафель невольно задавался вопросом: так ли Кроули ведёт себя на работе? Как автомат?       Чтобы подтянуть колено к животу, ему пришлось высвободить ногу из штанины до самой щиколотки. По обнажившейся икре, словно ветвистая молния, змеился длинный синяк. Ягодицы оказались сине-бордовыми.       — Просто ректальный осмотр. Ничего необычного. Ничего страшного, — Азирафель вдруг поймал себя на том, что бормочет это вслух, словно успокаивающую мантру. И предназначалась она не для Кроули.       Господи…       Всего-то и нужно, что ввести палец во всё ещё растянутый анус. Удостовериться в отсутствии крови, вывести.       Азирафель не мог вспомнить, когда в последний раз что-то давалось ему настолько же тяжело. Хотелось орать. Всё время. Этот крик распирал грудную клетку и бился в черепе. Но пути наружу не находил.       Может, у Кроули так же?       Он лежал, уткнувшись лицом в подушку. Тело — на постели, человек — где-то далеко.       — Я, — рот Азирафеля заполнился вязкой слюной. — Я… нанёс немного геля с лидокаином. Я… — он сглотнул, — всего лишь пытаюсь о тебе позаботиться. Надеюсь… ты… понимаешь?..       Ответом стало запоздалое, почти невесомое: «да».       Кроули медленно стёк на пол. Встал, придержавшись за изголовье кровати. Поёжился:       — Раздеваться?       Где пролегает черта между обязательной помощью и мимикрировавшим под неё любопытством? Азирафель размышлял об этом, пока пальцы Кроули, до побелевших костяшек вцепившиеся в подол кофты, тащили её вверх. Действительно ли это так уж необходимо? В глаза бросились остро выпирающие локти. Такие же острые, как на том, первом видео. Кроули раздевался — и что-то хрупкое, едва возведённое, ломалось в них обоих с обречённо тихим, стеклянным хрустом. Нужно остановить его. Отступить. Признать, что черта пересечена, что происходящее не помощь, а вред.       Азирафель медлил.       Кофта отлетела в сторону — осталась лежать у кровати скомканной чёрной тряпкой. Всего на секунду Кроули закрылся скрещёнными, исполосованными руками. Потом уронил их, стал дёргано стягивать штаны и бельё — словно не тряпки, а кожу.       Азирафель всё ещё мог это прекратить. Хотя бы отвернуться. Но он просто смотрел. Так стоящий на рельсах самоубийца смотрит на мчащийся к нему поезд.       Секунда до столкновения.       — Э-э-э… извини, а носки… можно не снимать?       Сокрушительный вопрос. Сокрушительным тоном.       «Господи-за-что?!» — беззвучно завыл Азирафель. Услышал:       — Я всегда мёрзну.       Какое жалкое, беззащитное зрелище — голый человек. Какое ужасное — избитый. Кроули стоял, безвольно уронив руки, ссутулившись и не поднимая взгляда. Стоял и Азирафель. Так — сколько? Минуту? Пять?       — Оставь, — наконец сумел выдавить сквозь скрутившееся жгутом пересохшее горло. — Я быстро. Я осторожно.       Отмер, схватил с тумбочки последнюю пару перчаток. На это Кроули криво дёрнул уголком губ.       — А голыми руками меня трогать мерзко, да?       Перчатки вывалились из пальцев.       — Но правила… ведь, — проблеял Азирафель.       — Правила… ага, — скептически хмыкнул Кроули.       Они оба захлёбывались в происходящем. Один из них должен был это прекратить. Но как спасти тонущего, если тонешь и сам?       Азирафель предпринял попытку: протянул к Кроули раскрытую, обнажённую руку.       — Я только нанесу мазь. Чтобы тебе стало легче. Слышишь?       — Легче, — он моргнул. Повторил одними губами: «легче».       Качнул головой.       И кивнул.       Его было бы проще искупать в мази.       Кроули стоял, будто манекен, словно клиент на примерке у портного. Только вместо прекрасно скроенного костюма тело его покрывали кровоподтёки: бордовые — на шее, чёрные — на плечах; круглые пурпурные — на животе и груди, длинные, лилово-красные — на талии и рельефно выпирающих рёбрах. Азирафель старался не представлять, как это чувствовалось тогда и как чувствуется сейчас. Он бы так хотел исцелить Кроули одним лишь своим желанием. Но всё, что у него было — густо замешанная с состраданием и болью любовь да несколько мазей: гепариновая — на плечи, руки, бёдра и грудь, Троксевазин — на икры, Кетопрофен — на опухшие колени.       — Минуту. Впитается — сможешь лечь, — поднял глаза, и встретил растерянный карий взгляд. У Кроули мелко дрожали ресницы.       — Подействовал… адреналин, — растерянно выдохнул он. — Ты… видел?       — Ага. — так и продолжая сидеть на корточках, Азирафель провёл единственным чистым пальцем по тыльной стороне его ладони. Прижался к ней щекой. — Сейчас… Уже скоро. Скоро. — Неожиданно для самого себя всхлипнул: — а у тебя… опять на носках… созвездие.       Кроули поймал скатившуюся с ресниц Азирафеля крупную каплю.       — Ана. Она регулярно дарит мне ящик таких, звезданутых. Ещё с универа традиция.       — З-дорово… — шумно втянул сопли Азирафель. — Так… — пролепетал, — к-к-каждый… р-раз?       — Не, — Кроули поймал очередную слезу, — Прям так — только в финальный день съёмок. Ну или, — усмехнулся, — если я Хаса выбешу. Сегодня и то, и то. — Остро дёрнул одним плечом. Будто нарочитой небрежностью этого жеста пытался сгладить сокрушительное впечатление от собственных слов. — Ты напрасно остался, ангел.       — Приму за «спасибо», — потёр глаза кулаками Азирафель. Сделал глубокий вдох и решительно встал. Если держится Кроули, ему самому расклеиваться грешно. — Всё. Теперь ложись.       Он думал, что худшее уже позади. А потом увидел спину Кроули. Длинные, опухшие следы с алыми проколами тянулись вдоль позвоночника, словно здесь были крылья, а кто-то их безжалостно вырвал.       — Плей-пирсинг, — ответил на незаданный вопрос Кроули, неудобно вывернув шею и глядя снизу-вверх. — Там такие иголки с перьями, — зевнул, — очень даже краси…в-ауч! Печёт! Бля-а-анге-ел!..       — А могло быть заражение. Могло быть воспаление, — каждый прокол Азирафель промывал и смазывал пантенолом.       — Ангел-не-нуди.       — Здесь что, отпечатки зубов?       Кроули снова зевнул:       — Билли обдолбался. Бывает.              Именно эта фраза снова и снова повторялась в мозгах Азирафеля, когда через десять минут он стоял в туалете и старательно мыл кувшин, содержимое которого предварительно слил в унитаз. «Билли обдолбался — бывает», — до ужаса обыденным тоном. «Бывает… бывает. Бывает», — как о погоде, как о чём-то, ставшем привычкой.       Такие у Кроули привычки.       Такая у Кроули жизнь.       На змеевике висело большое чёрное полотенце. Чужое полотенце. Осознав, что больше не может, Азирафель схватил его, смял, прижал к лицу — и наконец заорал, глуша этот истошный, нечеловеческий звук пропахшей гелем для душа тканью.       Сегодня он справился — почти справился.       А потом? Что будет потом? После следующей такой съёмки, третьей, десятой? Это ведь — не последний раз. После какого Азирафель тоже привыкнет? После какого сможет с этим жить? Да и сможет ли?       Полотенце пахло не только гелем для душа.       Оно пахло Кроули.       Осев на бортик просторной ванны, Азирафель жадно вдыхал этот запах. Уже не в первый раз думал, что взваливает на себя непосильное. Что либо окончательно очерствеет — либо рехнётся. Что даже самая большая любовь от такого сгорит дотла.       Рано или поздно останется только пепел.       — Подожди ещё пару минут. Потом можешь одеваться, — сказал Азирафель Кроули, закончив с его спиной и натянув обратно звёздные носки, которые снимал, чтобы обработать следы от верёвки на щиколотках. — А я наведу порядок и принесу тебе бульон. Немного бульона. Тёплого. Хочешь?       — Гм.       — Приму за согласие.       — Ангел. Ты не вернёшься. Не возвращайся. Уходи. Пожалуйста… уходи.       И вот теперь Азирафель обессиленно сидел на бортике ванны. Не мог ни уйти, ни вернуться… ни даже встать. Наконец колоссальным, нечеловеческим усилием заставил свои колени разогнуться. Сделал три шага до змеевика, развесил полотенце, как было. Побрызгал водой в лицо.       Кроули ждёт бульон.       Не дождался.       К тому моменту, когда Азирафель, держа в руках исходящую паром чашку, вернулся к нему, он уже крепко спал. Наверное, отключился сразу, едва остался один. Не одевшийся, кое-как натянувший на себя край смятого одеяла, он был одновременно прекрасен и ужасающ в своей разукрашенной чужой жестокостью наготе.       Азирафель бесшумно отставил чашку на прикроватную тумбочку. Замер у кровати, ощущая, как под ногами раскачивается пол. Кроули не был произведением искусства, но, глядя на него, Азирафель испытал нечто схожее с Флорентийским синдромом. Впитывал каждую деталь: вскинутые руки и спутанную массу кудрей, безмятежный профиль, приоткрытые губы, слипшиеся стрелочками ресницы.       Кроули и лекарство, и яд. Он способен уничтожить Азирафеля, но он же — причина уцелеть. Робкое прикосновение к его волосам — сродни евхаристии. Одно оно: кончики пальцев, украдкой ласкающие огненно-рыжую прядь — откровеннее всего, что сегодня происходило.       Он мёрзнет. Его нужно укрыть.       За блек-аут шторами уже разгорелся день. Задёрнуты они были неплотно, и сквозь тонкую, едва заметную щель воровато заглядывал проблеск серого света. Когда Азирафель щёлкнул выключателем, этот свет остался единственным во всей комнате. Он лишь несмело подкрадывался к широкой кровати, но потревожить спящего на ней Кроули не смел.       Не смел и Азирафель. Он стоял на коленях около тумбочки. Кажется, молился. Или проклинал всех известных ему богов?              Азирафель не знал, что именно его разбудило — едва ощутимое прикосновение к волосам или невыносимая боль в коленях.       — Ангел? Ты… здесь?       Он по инерции всхрапнул, поднял лицо с края матраса, на котором, оказывается, уснул.       — Я… Кроули? Всё хорошо? Ты… в порядке? — язык ещё заплетался, в пояснице медленно вращался раскалённый железный прут.       — Д-да… я… — на щёку неуверенно опустились прохладные пальцы. — Ты здесь… не ушёл.       Эти пальцы впервые касались его лица, и Азирафель с удивлением осознал, как сильно истосковался по тому, чего раньше даже не ощущал. Ощупью, в темноте, дотянулся до чужого запястья губами. На грани между явью и сном это казалось простым и правильным: делать то, что считалось запретным, говорить о том, что первым приходит в голову.       — Это из-за неё? Би? Думаешь, если тебя бросила она, я так же поступлю?       Рука Кроули тут же исчезла. Азирафель ищуще потянулся за ней, как слепой котёнок. Услышал:       — Это другое. Би — совсем другое. Я её подвёл.       Повисла тишина. Азирафель положил локти на матрас. Правым совершенно случайно зацепил Кроули. Руку, плечо, грудь? Не знал. Но тот встрепенулся.       — Ангел, — прошептал. — Тебе там… удобно? Если не… брезгуешь, ты можешь… иди сюда.       Шуршание кожи о ткань — он, кажется, отодвинулся. На кровать Азирафель вскарабкался с тихим стоном.       — Почему мы говорим шёпотом? — повозился, повернулся на бок. Отчаянно хотелось дотянуться до Кроули.       — А почему нет? — простынь ещё хранила его тепло, каждый выдох, чудилось, щекотал кожу. — Это… уютнее, что ли… Ты так не думаешь?       — Точно.       С минуту Кроули сопел. Потом вдруг спросил совсем тихо:       — Обнимешь меня?       — Конечно. О… эта груда пледов, оказывается, ты. Так хорошо?       — М-м-м.       — Буррито ты моё...       Азирафель обнимал Кроули со спины, уткнувшись носом в его встрёпанную макушку. Поглаживал верхний плед, и с трудом различал под ним очертания чужого плеча.       — Ужасный новый год, да? — услышал примерно через минуту. Прижал своё буррито теснее.       — Нисколько. Спи.       — Не. Не могу, — тёплый свёрток слегка повозился. — Ангел. Я подумал… решил… хочу… Мне надо, чтоб ты знал. Чтоб точно… всё знал. Послушаешь? М?       Вместо ответа Азирафель поцеловал его волосы, и Кроули крупно вздрогнул:       — Когда я… подписывал контракт… Ты, наверное, думаешь, я тогда был… чистым? Нормальным? Не был.       Он вдруг выпростал из свёртка левую руку. Нашарил ладонь Азирафеля, лишь слегка, вопросительно сжал, а когда она не отдёрнулась, вцепился мёртвой хваткой:       — Мой отец был достаточно богат. Когда он погиб, его бизнес достался матери. А она… она вечно что-то творила, занималась какой-то… лютой хернёй. То фотографировала в Непале, то снималась в Бразилии, то устраивала дикие перформансы типа живых скульптур и всяких этих штук а-ля «художник пять лет просидел на башке с пакетом». Мы её толком не интересовали. Больше всего времени с нами она провела, думаю, пока мы сидели у неё в животе. Сначала нами занимался отец, потом — Луис.       Азирафель слушал, и под его сомкнутыми веками вспыхивали живые, красочные картинки:       — Когда появился отчим… Мы все его невзлюбили, а Луис — особенно. Они вечно скандалили. Как-то его это так допекло, что он в итоге сбежал и отказался возвращаться. Мать на какое-то время это даже остепенило. Месяца полтора она просидела дома. На дольше её не хватило.       Кроули говорил то слишком торопливо, то очень медленно, но Азирафель его не подгонял и не останавливал. Затаив дыхание, слушал. О том, каким был отчим Кроули, о том, как однажды ночью, когда мать в очередной раз улетела на другой конец мира, пришёл в его комнату.       — Он был под кайфом. Я думаю, — пальцы Кроули сжались с ещё большей, отчаянной силой. — Помню, он сказал, что ему нужна дырка. И что, в принципе, ему всё равно, чья. Что я достаточно взрослый, чтобы понимать, о чём речь. Что я могу отказаться, и тогда он просто пойдёт и трахнет мою сес… Б…       Молчание. Дрожащие пальцы. Азирафель утешающе перебирал их своими — и этого, похоже, хватило, чтобы Кроули отыскал в себе смелость продолжить:       — Мать уезжала — он приходил. Я делал всё, чего он хотел. Так было, может, полгода, а, может, и дольше. Не знаю, сколько бы ещё продлилось. Но ему стало мало. Он попёрся к Би. А Би — она не я. Она… она бойкая. Вырвалась, побежала ко мне. Я почти спал. Услышал — она кричит. Выскочил, набросился на него. Потом говорили, я зубами вцепился в отчима. Разжать не могли. Я этого не помню. У меня с той ночи остался шрам. Как раз поверх него татушка. Мать… — это слово завязло у Кроули в горле. Он хрипло закашлялся, принялся выплёвывать в темноту автоматными очередями: — Мать-обвинила-нас. Сказала-мы-его-ненавидели. Соблазнили-или-оклеветали. Сказала-катиться-куда-угодно. И нас забрал Луис. И дальше… ты в курсе.       Азирафель обнимал Кроули, вдыхал запах его волос, чувствовал плечом тяжесть хранящей такие ужасные воспоминания головы. Хотел сказать что-то целительное, но ни на английском, ни на латыни попросту не знал ни одного подходящего, волшебного слова. Потому спросил невесомым шёпотом:       — Би знала?       Спрятанное под пледами плечо дёрнулось. Кроули влажно сглотнул.       — Угу. Сама догадалась. — теперь он произносил слова медленно, нараспев: — Мы поклялись друг другу, что ничего подобного больше не повторится. Глупо, да — слышать про детские клятвы от взрослого мужика?       Азирафель издал горлом сухой, отрицательный звук. Погладил ладонь Кроули и сам вплёл свои пальцы в его.       — Не глупо.       Они с Мю тоже давали друг другу клятвы.       — Ну вот… Би и психанула. Как только меня слили… она снова сложила «два» и «два». Не простила. — Кроули вдруг приподнялся на локте и, извиваясь змеёй, перевернулся на другой бок. Теперь лежали нос к носу. — О чём ты думаешь, ангел?       — Прохожу стадии принятия, пожалуй, — Азирафелю хватило одного крохотного движения, чтобы прижаться своим лбом к его.       — Какая сейчас?       — Где-то между гневом и торгом.       — Хм…       Помолчали. Потом Кроули слегка отодвинулся.       — С твоей стороны в верхнем ящике пульт. Подашь, а?       — Сейчас.       Пульт, оказавшийся совсем небольшим, лежал в дальнем углу, под упаковкой каннабисных мишек, так что Азирафель очень долго его разыскивал. Когда наконец нашёл, и Кроули нажал одну из десятка кнопок, на потолке вспыхнул огромный, ноздреватый круг сероватого света. Следом медленно разгорелись и почти сразу начали угасать сотни ярко-голубых огоньков. «Звёзды», — удивился Азирафель. Когда они появлялись, он видел Кроули — тёмный, усыпанный синими точками силуэт.       — Красиво.       — Угу. Надо обезбол выпить.       — Может, тебя уколоть? Быстрее и печень бы поберёг.       — Бля-а, не. Ну нахер.       — Ладно. Лежи. Подам.       В романтичном свете искусственной луны Кроули прозаически принял таблетку Ко-кодамола. Потом снова позволил себя обнять, и в ответ сам обвил Азирафеля обнажённой рукой.       Звёзды разгорались и гасли примерно три раза в минуту. Прежде чем Азирафель осмелился задать следующий вопрос, прошло не меньше пяти.       — А между… ним и тем, что сейчас, у тебя кто-то… был? —       Кроули сонно промычал что-то невразумительное. Потом всё же заговорил:       — В старшей школе я трахался со многими людьми. Никогда не знал, зачем и даже не сказать, чтобы этого хотел. Просто никому не отказывал. — Звёзды разгорелись — погасли, — В общем, Когда Хас и Ли ко мне пришли, я не считал, что что-то теряю. Может, поэтому особо не колебался.       — Ох… Кроули… — Азирафель смотрел на луну. Поглаживал расслабленно перекинутую через его живот жилистую руку. Внутри необъятным океаном плескалось бесконечное сочувствие. А кроме — ничего. — Мне жаль. Мне настолько жаль…       — Не надо, — рука напряглась. — Жалеть — не надо. Но понимать, в какое дерьмо вляпываешься, ты должен.       Азирафель понимал. Вчерашний долгий день прокручивался в его памяти бесконечным калейдоскопом кошмаров.       — Ты знаешь… нам просто необходимо… что-то хорошее. Срочно. Для баланса.       — Какой интересный вывод, — Кроули невесело рассмеялся. — Что же, например?       Азирафель изучал задумчивым взглядом тёмные очертания кратера.       — Например, можем взять песочное тесто, которое лежит в твоём холодильнике…       Кроули встрепенулся:       — Я такого туда не клал. — теперь он наполовину сидел, и в свете разгоревшихся звёзд Азирафель мог наблюдать, как растерянно он моргает. Спрятал улыбку.       — Не дёргайся, дорогой. Это я его положил. Сделал — и положил. — Он дотянулся, накрутил на палец упругий рыжий локон. Поднёс его к губам. — Кроули, я останусь с тобой. Я знаю, что будет трудно. Но я никуда не уйду.       — Блядь, — по лицу Кроули рассыпались десятки крохотных голубых точек. Он застонал: — Пока я там... э-э, ты тут... делал сраное тесто?.. Поверить не могу.              У Кроули почти не было сил, но, орудуя стеклянным стаканом, он всё равно с восторженной улыбкой вырезал из теста несколько кривобоких кружков, а потом, свернувшись клубочком в кресле, которое Азирафель перетащил для него из гостиной, сонно наблюдал, как тот доделывает остальные и как посыпает их сахаром.       Стрелки часов давно ускользнули из старого года в новый. Отзвенел Биг-Бен, отгремели бесчисленные салюты. Вылетели тысячи пробок шампанского (и сколько-то из них, Азирафель знал, обязательно кого-нибудь покалечили), а они с Кроули сидели у включённой духовки, вдыхая аромат золотящихся там шотландских печенек, и ещё толком не верили в то, через что прошли и в то, кем теперь друг для друга стали.