Не смотри

      У Азирафеля мучительно затекла рука. Сцепив зубы, он осторожно попытался ею пошевелить, но она, превратившаяся в кусок непослушного мяса, откликнулась жгучей болью. Что-то тяжёлое и твёрдое придавливало плечо. Страстно хотелось сбросить эту тяжесть, облегчить боль, а ещё чихнуть, разогнуть поясницу и почесать копчик. Азирафель слабо дёрнулся и жалобно застонал. Рядом тут же наметилось шевеление, усилилось щекотание в носу — и, всё-таки звучно чихнув, он окончательно проснулся. В кобальте раннего утра его, толком не фокусируясь, рассматривали мутные карие глаза. На высоком лбу и не по-мужски длинных ресницах подрагивали мелкие капли. Запоздало осознав их происхождение, Азирафель покраснел.       — О… я… прости, — разлепил и облизал губы. Только теперь досконально вспомнил вчерашний день и понял, где именно находится: на отвратительно неудобном, узком и твёрдом диване в уныло-серой гостиной. Её хозяин, заспанный и помятый, утёр забрызганное лицо о плечо своей бесформенной кофты. Небрежно дёрнул тем же плечом, рассеянно улыбнулся.       — Дбрутро… — в отличии от Азирафеля он, кажется, ещё не определился с реальностью окончательно и дрейфовал на блаженной грани между явью и сном. — Привет?       — Привет, — вернул улыбку Азирафель. И вся его боль: в затёкшей руке, в плечах и скрюченной пояснице — вдруг стала совершенно неважной. Он проснулся рядом с Кроули. Он чувствовал его близость, его колено у себя на бедре, биение его сердца у своего бока. Он мог обхватить его лицо, погладить идеально гладкую щёку. (Гладкую, потому что лазер — это уже знал.) — Как спалось?       Кроули сморщил нос.       — Сойдёт. Я… кажется, вчера накосячил, да? — смотрел он уже более осмысленно. Попытался убрать колено и отодвинуться, но упёрся в спинку дивана. — Злишься на меня?       — Уже нет. — Несмотря на едва ощутимое сопротивление, Азирафель подтащил его обратно к себе. Уткнувшись носом в волосы, удовлетворённо вздохнул. — Вот так хорошо. — Погладил гибкую спину наконец окончательно ожившей рукой. — Можно? М-м? — Пальцы замерли над резинкой штанов, принялись вырисовывать спирали и завитки, побежали обратно, вверх. Кроули ответил на объятье, прижался теснее. В последний раз так близко они лежали после той длинной, ужасной ночи перед новым годом, и сейчас Азирафелю хотелось задержать этот момент. Увязнуть в их общем тепле, в тесноте недостаточного для двоих пространства, в хитросплетении конечностей.       — Ангел, а можно — спрошу? — Кроули повозился, приподнял голову. От тепла в его взгляде живот скрутился узлом. — Ты правда считаешь, что мы… возможны? После всего? Ты действительно этого хочешь? Меня? Такого? Останешься, если попрошу?       Как долго эти вопросы копились в нём? Как долго Кроули не отваживался выпустить их на волю? Он замер, не дыша и закрыв глаза. Замер и Азирафель. Это был важный, долгожданный момент. Не желая его испортить, он мучительно завис в попытках подобрать самое подходящее слово. Истолковав затянувшееся молчание по-своему, Кроули начал отстраняться.       — Да. Понял. Извини. Я… ангел… наверно…       — Тс, — сжал его, как вырывающегося котёнка, Азирафель. Сглотнул. — Да. Хочу. Останусь.       — ТН-не. Не, не надо. Ты ж сомневался. Я ж ви…       — Да господи-боже… — перекатившись, Азирафель заблокировал Кроули между собой и спинкой дивана. — У меня, к твоему сведению, трусы в сумке лежат. Я каждый божий день приношу с собой чистые трусы и зубную щётку, надеясь, что ты предложишь мне остаться. А ты не предлагаешь. И я, как дурак, катаю трусы на такси туда-сюда.       Лицо Кроули сделалось совершенно растерянным.       — Что, правда? — изумлённо хлопнул ресницами он.       — Могу показать, — пожал плечами Азирафель. Отчётливо заметил, какое ничтожное расстояние разделяет их губы.       И стёр его в ноль.       Он всё ещё помнил, как его выворачивало от отвращения, помнил все самые омерзительные кадры и заголовки, но, невзирая ни на что, хотел поцеловать — и целовал своего возлюбленного. Единственным, что на краткий миг заставило его усомниться в уместности этого действия, было несвежее утреннее дыхание. Потом забылось и оно, потому что, едва поцелуй закончился, Кроули ошеломлённо выдохнул: «ещё».       И: «ещё», и: «ещё», — он обхватывал Азирафеля за шею, притягивал к себе и припадал сам, жалобно всхлипывал, когда их губы разъединялись, и блаженно жмурился, когда встречались опять.       — Жадина, — наконец потёрся кончиком носа о его щёку Азирафель. Ему впервые ясно представилось их совместное будущее: вечера с приятным досугом и даже, возможно, близостью, долгие ленивые утра с десятками поцелуев, завтраки и ужины, которые они бы готовили в четыре руки…       — Прости… я… прости, — Кроули с силой закусил припухшую губу и нахмурился.       — Что бы ты сейчас ни думал — не думай, — прижал кончик пальца к складке между его бровями Азирафель. — За раз всего не заберёшь. Но всё будет, мой хороший. Именно ради этого сейчас нам и нужно встать. Через три часа встреча с Мю.              Если бы он знал, что эта встреча закончится катастрофой.       Если бы… только…              — Доктор Флэймсуорд? — Кто-то потряс его за плечо, и Азирафель, дёрнувшись, всхрапнул.       — Я в строю. Я… ох… — он тяжело поднял голову. Над ним стояла одна из медсестёр — Клэр.       — Жаль вас будить, но там падение с высоты на подходе. Готовность — десять минут.       А ночь была такой тихой. Азирафелю даже удалось прикорнуть в ординаторской. Он встал, потянулся, хрустнув спиной, помассировал лицо, пытаясь хоть так вернуть себя из недалёкого прошлого.       Прошлого, в котором Кроули ещё не ушёл.       Ледяную воду в туалете Азирафель пил из крана, подставив ладони лодочкой. Перед глазами, как на плохом видео, дрожало и размывалось лицо сестры.       — Оставь его. Дай ему время всё взвесить, — убеждала она тогда. — Вот увидишь, он совсем скоро вернётся.       Но Кроули не вернулся. Через сорок минут в чате с ним появилось длинное, вылизанное почти до идеала письмо. Азирафель перечитывал его так часто, что выучил наизусть до последнего знака препинания:       «Ангел, ты хочешь помочь — и это так… круто. В смысле, мне б хотелось сказать ДА. Но я ж чемодан без ручки. Скажу, и ты будешь меня тащить, потому что выкинуть жалко. И я всегда буду зависеть от тебя. Мы оба будем помнить, что тебе пришлось отмывать нас обоих, потому что я обманом втянул тебя в свою грязь. Я так не хочу. Я дурак. Я всегда веду себя как ребёнок. Сначала висел на Луисе. Потом уцепился за Хаса. Ждал, что он всё решит. Уцеплюсь за тебя это будет то же самое. А мне пора бы и самому брать за себя ответственность. Я сам со всем разберусь. Теперь я знаю, зачем. И знаю, как. Так что справлюсь. Для этого, правда, мне придётся оградить нас друг от друга, чтоб точно заднюю не дать. Пожалуйста, не пытайся со мной связаться - и так хреново. Я отправлю это сообщение и сразу тебя заблокирую. Не приходи ко мне, твою карту я блокну тоже. Я уже решил. Я вернусь сам когда стану достойным тебя человеком. Когда я буду не хуже тебя. Спасибо за всё ангел. Надо написать то что я так тебе и не сказал. Но лучше скажу когда вернусь. Вот. Как-то так. Ещё раз прости меня. Пока, что ли».        В конце он поставил сердечко. Дурацкое красное сердечко. Впервые дочитав сообщение и увидев эту чёртову пиктограмму, Азирафель взвыл и едва не швырнул телефон о стену. Промахиваясь мимо букв, принялся истерично набирать ответ. Потом спохватился, что позвонить — быстрее, и, только потянувшись к изображению трубки, заметил пустоту вместо космической аватарки.       Кроули действительно его заблокировал.       Как и пообещал.              В хлипкую дверь снаружи стукнули один раз: пятиминутная готовность. Азирафель поднёс руку к датчику. Новенький, установленный на прошлой неделе аппарат мигнул зелёным и высунул белый, шершавый язык бумажного полотенца. Оно впитало всю влагу с лица: и пресную, и солёную. В запруженный коллегами коридор Азирафель вышел уже собранным, деловым и всего лишь слегка помятым. Но последнее объяснялось легко — серединой ночи.       — Флэймсуорд, отлично, — заметил его Гэйб. Он стоял около пустой готовой каталки, и интерн-Оливер завязывал его одноразовый халат. Азирафель вытащил точно такой же и для себя. Набросил, завёл руки за спину.       — Паршивый настолько, что подняли всех? — поинтересовался, затягивая узел. Гэйб коротко кивнул мальчишке-Оливеру.       — Спасибо. — Ответил уже Азирафелю. — Вроде, суицидник. Очередной. Не факт, что вообще доедет.       Что-то внутри тревожно ёкнуло. Азирафель ухватился за край каталки. Вспомнил висящего на стеклянном парапете и тянущегося вниз Кроули. К горлу тотчас подкатил едкий ком тошноты, голова заполнилась мерным писком и мерзким шумом.       — Никогда не пойму, зачем они это делают, — донёсся сквозь этот шум бодрый голос Гэйба. Следом за ним — голос Стива:       — А чтоб у нас конструктор не переводился.       И смех.       Азирафель рассмеялся тоже. Не весело — истерически.       Этой разницы никто не заметил.       Коротко вякнула сирена. В распахнувшиеся двери ворвался холодный ветер и два катящих каталку парамедика. Они тараторили набегу:       — Шесть-по-Глазго-сатурация-восемьдесят-пять-на-кислороде. Давление-90-на-60, ЧСС-сто-тридцать. Множественные-переломы-конечностей-возможный-перелом-таза.       Всю нужную информацию Азирафель усваивал механически. Его внимание было приковано к одной-единственной детали — свешивающейся с края каталки кисти. Смуглой кисти с невероятно длинными пальцами и чёрным маникюром! «Женская. Она женская! Вон, даже обручальное кольцо...» — успокаивающе твердил не погрязший в панической иллюзии разум, но глупое сердце утихать уже не желало.              В каждом новом пациенте Азирафель видел Кроули.       И никак не мог перестать.              В тот день, когда Кроули ушёл, Азирафель впервые в жизни закричал на сестру: оторвал взгляд от осиротевшего чата, заметил её, расслабленно сидящую в кресле, и взвыл раненным зверем:       — Это ты меня удержала!       Мю недоумевающе моргнула — над верхней губой обозначилась галочка-морщинка.       — Что он написал?       Азирафель ткнул телефоном сестре в лицо. Её взгляд забегал по строчкам, она нахмурилась.       — Ты слишком давил.       — Это я, по-твоему, виноват? Я виноват? — крик распирал рёбра изнутри, и Азирафель выпустил его на волю: — ты его напугала! Ты вывалила на него всё и сразу! Ты! Ты… помешала мне… — он задохнулся. Мю сидела перед ним, не пытаясь ни защититься, ни оправдаться. Растерянная, босая и маленькая. Один шаг, и он оказался рядом с ней, прижал к себе, гладя по лопаткам: — прости… прости. Милая, прости, я… мне так… страшно.       Мю протяжно, дрожаще выдохнула, и Азирафель ощутил жар этого выдоха грудью сквозь ткань рубашки.       — Хочешь, позвоним с моего телефона? Хочешь, я поеду к нему?              Но звонить и писать оказалось бесполезно.       Так же бесполезно, как бороться за жизнь изломанной девчушки.              Дефибриллятор:       — Разряд.       Четыре пары рук в синих перчатках порхали, встречались, скрещивались. Гэйб отдавал команды, пищал монитор.       Дефибриллятор:       — Разряд.       Они боролись — но проиграли.              Лишь выйдя за пределы госпиталя, Азирафель дал себе разрешение задаться страшным вопросом: что, если этой ночью где-то на другом конце Лондона такая же команда врачей тщетно пыталась отвоевать у смерти его любимого?       Де-юре Азирафель для Кроули — никто. Случись что, ему даже не сообщат.       Закусил губу. Сказал самому себе вслух:       — Он пообещал вернуться. Значит, ничего с собой не сделает.       Но всё равно вместо того, чтобы идти домой отсыпаться, взял такси и доехал до Риджентс-канала. Брёл вдоль него, смутно надеясь: а вдруг? Вдруг они столкнутся случайно? Бывает ведь такое? Такое ведь может быть?       Зеленоватая башня «Хроникл-тауэр» пряталась в утреннем тумане. Словно даже смотреть на неё теперь было запрещено. В левом кармане лежала серая карта. Больше не ключ — бесполезный кусок гладкого безликого пластика. Азирафель покрутил его в озябших пальцах. Вздохнул. Насколько же просто потерять человека. Если человек не хочет быть найденным, не помогут ни новые номера, ни — снова вздох — да вообще ничто не поможет.              — Это носки? — Кроули, морща нос, заглядывал в принесённый Азирафелем бумажный пакет. По вине идущего снаружи дождя весь он был усыпан тёмными пятнами. Вездесущая влага пропитала волосы и стекала по куртке.       — Да, — стянул её Азирафель. Уже отработанным жестом повесил на крючок. — Запоздалый подарок к новому году.       — У меня этих носков, знаешь ли… завались. — Кроули, ворча, сунул руку в пакет, и ворчание сменилось довольным урчанием.       — То-то же, — усмехнулся Азирафель. — Простых — завались. Тёплых — нет. А ты всегда мёрзнешь, — уже перебравшись в тапки, мимоходом прижался щекой к плечу Кроули. Позволил себе всего один удар сердца этой почти домашней, тёплой до боли слабости — и сразу отстранился. — Чай поставлю — не возражаешь?       Кроули не любил чай, но, тем не менее, в одном из его полупустых шкафов стояло семь банок разной заварки. Всю её он купил для Азирафеля. Наверное, тогда же, когда и тапки в шотландскую клетку, и бежевую кружку — полную противоположность тем угольно-чёрным и графитово-серым, которые мрачно болтались на крючьях сушилке. С одного из них Азирафель снял ситечко с керамическим ангелочком, покрутил в пальцах. Подумал: ведь они могли бы ужиться. Это бы вышло естественно и легко.       — М-м, спасибо за подарок, — В этот момент Кроули вошёл на кухню, будто случайно задел Азирафеля плечом. Тот, опустив руку, успел поймать его пальцы. Ласково сжал — отпустил.       — Будешь кофе? И я принёс пирог. Сейчас разогрею. Расскажешь, как прошёл день?       Что-то ударило Азирафеля в спину. Он тут же обнаружил себя стоящим и медленно моргающем посреди тротуара. Проход загородил. Нехорошо так задумываться. Засунув руки глубоко в карманы, безучастно побрёл вперёд. Внутри и снаружи царила густая, безнадёжная стынь.       А в воспоминаниях было тепло.       «Кроули… я скучаю».       В горле саднило — то ли свежая простуда, то ли застарелая психосоматика. Азирафель медленно шёл сквозь туман, а хрипловатый, любимый до последней интонации голос в его голове медленно читал чёртово последнее сообщение. Оно же змеилось перед глазами воображаемой бегущей строкой, накладываясь на бесприютный урбанистический пейзаж, как навязчивая реклама — на телевизионное шоу:       «…мне пора брать ответственность за свою жизнь на себя. И мне страшно ангел. Но наверное я поступаю правильно».       — Не правильно. Неправильно, — Азирафель поймал себя на том, что бормочет, едва размыкая губы.       В ответ на: «Я вернусь сам когда стану достойным тебя человеком»:       — И сколько же мне ждать? И что же это, по-твоему, должно значить?       В ответ на: «Когда я буду не хуже тебя».       — Ты не хуже. И никогда не был.       Так фраза за фразой, по кругу.       «Пожалуйста, не пытайся со мной связаться - и так хреново».       — А мне не хреново, по-твоему?!       Спустился в метро. Проехал до своей станции, кое-как дотащился домой… Опустившись в продавленное кресло, закрыл лицо руками.       О господи…       Почему всё, что Кроули мог понять, он понял неправильно?       Почему Азирафель сделал недостаточно?       Почему теперь ему настолько пусто и поздно?              Это случилось первого января, между печеньем и американской комедией. Кроули был слаб, и даже почти не пытался этого скрыть, а Азирафель предложил:       — Хочешь, расчешу тебе волосы?       Непокорные кудри спутались в колтуны. Кроули полулежал на диване, повернувшись спиной к усевшемуся прямо на пол Азирафелю, и, разбрызгивая сладко пахнущий спрей из розового флакона, тот терпеливо распутывал их то пальцами, то гребнем.       Шелковистый огонь ластился к ладоням.       — Как же это красиво, — зачарованно выдохнул Азирафель.       — Гм, — откинул голову Кроули. Под вздёрнувшейся бровью блеснул карий глаз. — Я их ненавижу.       — Почему? — Азирафель нежно помассировал его затылок. Услышал тяжёлый вздох.       — Сам как думаешь?       Вспышка: Змея тянут за волосы, его спина выгибается, лицо искажается от боли.       Вспышка: сразу четыре руки дёргают за пряди, словно за поводки. Каждая, в свою сторону: «соси, сука».       Вспышка: …       Вспышка: …       — Ох… — Азирафель понял, что слишком крепко сжал пальцы вокруг головы Кроули. Это не могло причинить ему физический дискомфорт, но наверняка вызывало немало неприятных воспоминаний. — Да. Я понимаю. — Он поспешно ослабил хватку. — Тебе не позволяют их обрезать?       Кроули влажно засопел. Его кивок коротко натянул пряди в пальцах Азирафеля.       — Когда-нибудь… это кончится, — опустил веки тот. — Заплести их в косу?       — Умеешь — плети.       — Умею, разумеется. Я на сёстрах тренировался.       Осторожно отделить треугольник надо лбом, переложить пряди дважды, подобрать немного волос с обеих сторон, снова переложить, снова подобрать….       — А я Би не плёл, — грустно протянул Кроули. — Но в старшей школе она делала совершенно уродские начёсы. Заставляла меня помогать. Знаешь, — его голос стал тёплым, как чашка молока перед сном, — мне приходилось выливать на неё столько лака, что мы оба кашляли, задыхались и выбегали из комнаты на балкон. Я… скучаю по ней. Если б ты только знал, какая она…       Азирафель знал, что эта женщина отвернулась от своего брата. Одного этого знания ему было более, чем достаточно. Он коротко прижался щекой к макушке Кроули. Пытаясь его отвлечь, осторожно перевёл тему.       — Бывает, если смена скучная, мы плетём фигурки из систем: рыбок, черепашек, браслетики, косички, колечки. Гэйб ругается, но иногда я дарю их детям. Они, знаешь, любят наблюдать, как что-то страшное, вроде трубки капельницы, превращается в… хорошее. В игрушку.       У Азирафеля с собой было несколько капельниц. В тот день, сидя перед телевизором, он почти сплёл для Кроули кольцо. Но нет. Не отважился. В последний момент превратил кольцо в забавного демонёнка.       Наверное, зря.       Точно зря.       

***

      На столе стояла большая металлическая чаша. Трейси водила по её краю деревянным молоточком, и рождающийся от этих мерных движений неземной звук то звеняще вздымался вверх, то плавно опадал до пронзительных низких вибраций.       — Это. Меня. Не успокоит, — процедил Азирафель сквозь сжатые зубы. Вонзил ногти в кожу ладоней. — Трейси!.. Я должен что-то предпринять, а не медитировать над воющей посудиной!       Палец с ярким маникюром лёг поперёк бортика чаши — звук оборвался, словно его отрезали.       — Ты сам ко мне пришёл, — развела руками Трейси. В правой всё ещё был зажат молоточек.       — Я за советом пришёл. За помощью, — голос Азирафеля был подозрительно похож на рыдание. — Господи, я не знаю, что делать. Я спать не могу. Я жить не могу. Вчера я… — осёкся.       — «Ты» — что? — покатала молоточек между ладонями Трейси. Азирафель потупился. Вчера он, воспроизводя ужасные видео одно за другим, жадно смотрел на Кроули.       Господи боже, он так по нему скучал!..       — В общем… с ума сходил, — поджал губы и отвернулся. — Я писал ему с новых номеров. Я ему звонил. Я… Господи! Нельзя же сутками караулить его у дома?.. Но, видит бог, я пытался делать и это. — Сокрушённо качнув головой, Трейси сняла со стола чашу и встала. — Может, детектива нанять? — подпёр висок кулаком Азирафель.       — А может тебе — психолога? — косо посмотрела через плечо Трейси.       — Смешная шутка.       — Я вовсе не шучу.       К столу она вернулась, держа в руках небольшую деревянную коробку. Вытащила из неё потрёпанную колоду карт, и те заплясали в её ловких пальцах. Азирафель поморщился.       — Ты, что ли, мне гадать собралась?       — Именно, зайчик.       Прошлой ночью он извёлся настолько, что в мясо разодрал указательный палец. Пришлось останавливать кровь и заклеивать рану пластырем. Теперь этот пластырь навязчиво бросался в глаза, и Азирафель компульсивно ковырял его край.       — Я всё равно в это не верю. И я… не готов тебе подыгрывать. Сегодня — не готов.       Трейси откинулась в кресле:       — По крайней мере, отвлечёшься. С тебя, кстати, монетка, зайчик. Хотя бы один пенс. Так положено.       — Пф-ф.       Пока Азирафель ходил за кошельком, хрипловатый голос, подозрительно похожий на голос Кроули, беззлобно ворчал в его голове что-то о хитрых корыстных ведьмах. От этого ворчания было больно.       Монеток не нашлось.       — Невиданная щедрость. «Мне нечего вам предложить, кроме крови, труда, слёз и пота», — прочла Трейси патетическим тоном с пятифунтовой купюры и небрежно её свернула, чем обрекла Черчилля и Елизавету на беспрецедентную близость. — Итак, начнём, — словно заправский фокусник она щёлкнула пальцами, и вместо купюры в её руках снова оказалась колода. — Сними левой рукой. — Едва потянувшись, Азирафель получил обидный шлепок по запястью. — Флэймсуорд, ты как пациентов режешь, если право и лево путаешь? Левой, я сказала. Это та, со стороны которой у тебя сердце.       — Сердце в центре. Просто, чтоб ты знала. Оно лишь слегка смещено, — Азирафель хотел потащить разом половину колоды, но пальцы не послушались — сдвинули лишь несколько карт. — И, в большинстве случаев, я не режу людей.       — Только поэтому они и выживают, — криво усмехнулась Трейси. — Ладно. Хорошо. А теперь подумай о своём Кроули.       — Не мой он, — тон, которым Азирафель парировал по инерции, не соответствовал боли, которую ему причинили эти небрежные слова. Он закашлялся. — Постоянно думаю о нём, — прошептал, опуская взгляд.       — Вот. И. Думай, — с каждым словом Трейси выкладывала на столешницу одну карту. Все — рубашкой вверх. — А я посмотрю, как он там.       Первой она перевернула центральную. «Отшельник» — прочёл Азирафель, безо всякого интереса всмотрелся в картинку. Люди в капюшонах всегда заставляли его внутренне напрягаться. Напрягся он и сейчас. Глядя на согбенную фигуру с посохом и фонарём, скрючился сам, опустил подбородок в раскрытую ладонь.       — Ну, и что это значит? — спросил, почти не двигая челюстью.       — Не торопись, — Трейси перевернула оставшиеся карты. «V мечи», — прочитал Азирафель справа. — Значит, что сила твоего действия будет равна силе его противодействия.       Пока она говорила, Азирафель рассматривал левую картинку: подвешенного за ногу вниз головой полностью обнажённого мужчину.       Так же подвешивали и Кроули.       — М-да, — Трейси цокнула языком. — Теперь поглядим на тебя. — Она смела со стола все карты, и почти тут же перед Азирафелем легли три новых. — Ты переполнен желанием действовать. Решимости в тебе предостаточно, а вот сил, — она постучала по карте «король пентаклей». Вздохнула: — а вот сил нет. Смотри-ка, он перевёрнут. И «Луна» тоже. Что бы ты не предпринял сейчас, в таком эмоциональном состоянии сделаешь только хуже.       — И к такому выводу ты пришла, просто посмотрев на случайные картинки, а вовсе не потому, что это твоё мнение, которое ты пытаешься навязать мне таким экстравагантным способом? — дёрнул край пластыря Азирафель. Трейси рассеянно взяла в руки карту с пятёркой жезлов. Издалека они, изображённые на травянисто-зелёном фоне, показались мерзкими насекомыми.       — Ну просто человек-парадокс. Как ты, при том что веришь абсолютно во все приметы, ухитряешься корчить из себя такого непробиваемого скептика? Не понимаю, — она снова принялась тасовать карты. — А ведь ты так и не рассказал, что между вами произошло, милый.       Азирафель с хрустом выдернул из пластыря пару ниток.       — У карт своих спроси. У духов, у вселенной. Что, не расскажут?       — Расскажут, разумеется, — Трейси постучала колодой по ладони, — или я сама могу догадаться. Но хотелось бы узнать от тебя.       — Мне тоже бы много чего хотелось, — скрипнул зубами Азирафель. — Чтобы всё было хорошо мне бы хотелось, чтобы он был со мной мне бы хотелось, чтобы я понимал, как всё это исправить — мне хотелось бы тоже! А вот чего мне не хочется совершенно, — он медленно встал и, вцепившись в столешницу, покачнулся, — так это сидеть здесь и тратить драгоценное время на чертовщину.       — Ну так не трать, — Трейси развела руками — рукава её кимоно раскрылись, как крылья. Что-то влажное заклекотало у Азирафеля в горле. Упав обратно в кресло, он уронил лицо в ладони и плотно сомкнул пальцы.       — А что мне ещё делать? К кому мне ещё идти? — выдохнул в душную темноту собственной горячей и влажной кожи. — Трейси, я так хочу, чтобы этот кошмар закончился. Я так устал. Я не знаю, что будет дальше.       — Ну так давай посмотрим? — предложила она примиряющим тоном. Азирафель совершенно точно хотел что-то рявкнуть, но, откинувшись затылком на спинку кресла, лишь тихо пробормотал:       — А чёрт с тобой — давай. Налей мне утешительной чуши в уши.       Колода ожила, затрещала, пересыпаясь в ловких, умелых ладонях. Трейси что-то неразборчиво прошептала — и уже в третий раз за вечер выложила три карты. Третий раз по три. Три на три — это хорошо. В этом, наверное, тоже заложен некий мистический символизм. Сцепив пальцы в крепкий «замок», Азирафель ждал предсказаний, как дозы опиума. Ведь что это, если не опиум, призванный облегчить его боль и убаюкать кошмары?       Но Трейси молчала. Какое-то время неподвижно сидела, глядя на расклад, а потом принялась выбрасывать поверх него всё новые и новые карты. Словно не гадала, а играла в покер сама с собой.       Карты шлёпали о столешницу: шлепок, вздох, шлепок — накладывались друг на друга, смешивались в кашу перед глазами Азирафеля. Чем больше их становилось, тем сильнее мрачнела Трейси. Наконец, закусив губу, она спешно и дёргано сгребла всё в неопрятную кучу. Выхватила из кармана чёрный мешочек, запустив в него руку, швырнула на стол несколько круглых деревяшек с руническими символами. Цокнула языком, собрала деревяшки, встряхнула мешочек — и швырнула деревяшки опять. Одна из них закрутилась, встав на ребро и, отскочив, укатилась в неизвестном направлении. Трейси побледнела.       — А знаешь, зайчик, ты прав. Чушь это всё собачья. Идём пить чай, — выдавила преувеличенно бодрым, неестественно тонким голосом, и та иррациональная, инстинктивная часть Азирафеля, которая невзирая ни на какие доводы разума продолжала упорно верить во все приметы, тут же подняла свою уродливую рептильную голову.       — Что? — просипел он.       — Чай. С пирогом, — Трейси уже спрятала мешочек и теперь суетливо возилась с картами.       — Что ты увидела?       — Ничего.       Азирафель шумно втянул воздух носом. Выдохнул так же, через ноздри, как разъярённый бык.       Сунув колоду в коробку, Трейси её захлопнула.       — Ничего хорошего. Я не увидела ничего хорошего. Что-то произойдёт. Что-то очень скверное. Достаточно скверное, чтобы впервые за пять лет мне выпали белая карта и башня в одном раскладе,       — И я, — было начал Азирафель, но она его перебила, повысив голос:       — И ты не должен ничего делать. Ты вообще не должен к нему лезть. От этого станет только хуже. Слышишь? Руководствуйся разумом — не эмоциями. Это всё, что я могу тебе сказать.