Не смотри

      — Нет. Не надо никого. Да. Я сам сделаю. Да. И вышлю. Да. Хорошо, — прижимая телефон к уху левой рукой, пальцами правой Кроули барабанил по подоконнику. Смотрел только на сумеречно-дымчатый город внизу. — Спасибо. Окей. До связи. Конечно. Да. — Гуляли желваки, каменела челюсть, кончики ушей алели то ли от стыда, то ли от хорошо сдерживаемой ярости. — Тпру, — телефон он опустил так напряжённо и медленно, словно изо всех сил боролся с желанием шваркнуть им об стеклопакет.       — Что-то произошло? Я могу помочь? — подал голос с дивана Азирафель. Кроули дёрнулся. Будто сперва забыл, а теперь вдруг вспомнил о существовании гостя. Обернулся, цепляясь за подоконник.       — Фотки надо сделать. Как синяки сходят, показать. Хасу и…       — «И»? — подтолкнул Азирафель, хоть на самом деле ответа знать не хотел. Выпростав ноги из-под пледа, медленно встал с дивана.       — И заказчику, — отвёл глаза Кроули. — Такие фотки часто нужны. Раньше кто-нибудь приезжал быстро отщёлкать. Но сейчас… тут же ты…       —Что ж, — кожа Азирафеля стала противно липкой. Да и мысли тоже. Он живо вообразил, как берёт в руки телефон или камеру, как каждый щелчок затвора делает его частью всего этого грязного кошмара. — Раз уж я здесь и предложил помочь… — В ужасе поднёс к горлу сжатые кулаки: — Правда, — проблеял, — я не очень хорошо умею… фотографировать. Вернее сказать, не умею вовсе..       Если раньше пламенели только кончики ушей Кроули, теперь они вспыхнули целиком. Пожар стыда со скоростью лесного распространился на скулы, щёки и шею.       — Не, не-не-не. Я сам. Я штатив поставлю. Ты просто меня… полчаса… пожалуйста… подождёшь?              — Флэймсуорд, ты в порядке?       Азирафель моргнул. Увидел знакомую, сильную руку Стива с зажатым в ней стаканчиком кофе. Благодарно кивнул, взял его, осушил, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. Только горечь.       — Да.       — Лихо ты, — усевшись рядом, Стив вытянул ноги.       — Не амброзия же, — Азирафель откинулся затылком на прохладную гладкую стену. — Только не говори, что ты пришёл меня утешать.       — Даже не собирался, — Стив сделал ещё один глоток и коротко облизал верхнюю губу. — Это не первая твоя… подобная ситуация. Знаю, что ты справляешься. Но смена всё равно — грёбаное говно.       Азирафель откликнулся согласным, невнятным эхом. Эта отвратительная ночь ещё даже не думала заканчиваться, а силы уже были на исходе. Пять минут назад он стабилизировал парня с подозрением на смерть мозга. За полчаса до этого потерял девочку-подростка. Чуть больше часа назад ловил и утихомиривал буйного пациента. Два часа назад… Нет, два часа — это уже слишком давно. Почти в прошлой жизни.       Смял стакан в кулаке, поднялся.       — Хватит прохлаждаться. Я намерен отлить, а потом — работать, — угрюмо отчитался и вышел из ординаторской, едва не вывихнув челюсть зевком, который не смог сдержать.              — Ты что это делаешь? — Кроули материализовался бесшумно, словно из воздуха. Места в крохотной постирочной для двоих было слишком мало, так что, скрестив руки, он замер на границе коридорной темноты и неуютно холодного света.       — О, ты уже справился, дорогой? — Азирафель невозмутимо сунул в барабан сушильной машины последнюю простынь и захлопнул дверцу стиральной. — Как раз вовремя. А то я не уверен, какую программу нужно включать.       — Блин… ты вообще не должен этого делать, — Кроули шагнул ближе, будто хотел дотянуться до сенсорного экрана, но, оказавшись вплотную к Азирафелю в слишком тесном пространстве, шарахнулся назад. — Смешанную загрузку выставь, — буркнул из коридора. — Справился. Да. Всё отослал. Ещё недели на две отвалят, — затараторил под пронзительный писк, которым сушильная машина откликалась на каждое касание.       — То, что отстанут — это хорошо, — Азирафель наконец нашёл нужную программу. Застыл, глядя на свой палец, занесённый над кнопкой «СТАРТ». — Когда-то давно ты упомянул, что тебя, — сглотнул вязкую слюну и всё-таки запустил машину, — тебя часто просят… в аренду на ночь…       — Гм-м-м… — прислонился к косяку Кроули. — Да. Есть такое.       — И ты?.. — ломая пальцы и жалея о том, что начал об этом говорить, Азирафель уставился в черноту за жаропрочным стеклом. — Ладно. Пожалуй… Пожалуй, если подумать, нет никакой особенной разницы. Можешь не рассказывать. Извини.       Щёлкнул выключатель, и постирочная погрузилась во тьму. Её разбавляли только красные цифры и пара лампочек на экране сушильной машины.       — Есть разница, — вздохнул невидимый Кроули. — Хас — мой продюсер, а не сутенёр. Он обо мне заботится.              Звук смыва из соседней кабинки вернул Азирафеля в реальность. Прислонившись лбом к кафельной стене, он несколько раз медленно вдохнул. Отчего-то сегодня воспоминания были особенно навязчивы. Зная, что история не терпит сослагательного наклонения, мятущимся разумом Азирафель всё равно продолжал перебирать каждый разговор с Кроули. В каждом искал собственную оплошность и, вместе с тем, возможность предотвратить случившееся.       Была ли она?       Он не знал.       После вечера у Трейси лихорадочное желание действовать сменилось вязкой апатией, а вопрос: «что мне делать?» — вопросом: «что, если без меня Кроули действительно будет лучше?». В моменты самого чёрного отчаянья появлялся и третий вопрос: «что, если друг без друга будет лучше нам обоим?». Этот, последний, был очевидной крамолой и глупостью. Тенденций к улучшению своего состояния Азирафель, по крайней мере, не замечал.       К счастью, у него всё ещё оставалась работа.       Из собственного кошмара Азирафель мог сбежать в чужой.       Выйдя из туалета, заметил Гэйба. Поймал его взгляд. Чтобы не орать через полкоридора, показал три пальца левой руки. Это означало: «пока всё тихо, возьму кого-нибудь из триажа». Гэйб отрывисто кивнул, оттопырил большой палец: «давай». В этот момент ожила громкая связь. Сперва из всех динамиков, словно выстрел, раздался сухой щелчок, за ним — не менее сухой голос:       — Красный код в пути. Готовность пять минут.       Ясно. Никакого триажа.       Иногда Азирафель был согласен с Шекспиром в том, что вся жизнь — театр. Приёмный покой был не исключением. Каждый здесь досконально знал свою роль, и каждый её играл. Едва услышав команду, без панической спешки, но с ситуативно обусловленной, профессионально собранной торопливостью санитары, медсёстры, интерны и врачи начали подготовку.       — Подробности есть? — носилось от человека к человеку в шелесте одноразовых халатов, перестуке колёсиков и прочем госпитальном шуме. Эхом — ответ:       — Никаких.       Три с половиной минуты.       Везде, куда падал взгляд, Азирафель уже видел зелёные маски и голубые перчатки. Такие же ощущал на себе. Он облачился так механически, что даже досконально не помнил, как это делал.       Рядом материализовался Стив.       — Обожаю киндер-сюрпризы от скоряков, — сверкнул усталым взглядом.       — Без «киндер», пожалуйста, — тут же осадил Гэйб. — Флэймсуорд, в строю?       Ответить Азирафель не успел, по всему крылу, множась на поворотах, вновь пролетел щелчок включившегося микрофона.       — Экстренный вызов. Триаж. Повторяю: экстренный вызов.       Пока Стив выдал дежурное:       — У-у-у, аншлаг, — Азирафель и Гэйб успели обменяться короткими взглядами. Благодаря многолетнему опыту этого хватило, чтобы решить, кто уходит, кто остаётся.       Встречать красный код остаётся тот, у кого только что была передышка.       Минутная готовность.       Азирафель поправил маску, окинул взглядом застывшую в ожидании команду — и больше ничего не успел. Рявкнула сирена, распашные двери с грохотом разлетелись по сторонам.       — Ходу-ходу-ходу!       Каталку везли двое: парамедик и санитар. Первый был Азирафелю знаком, так что они обменялись короткими, сдержанными кивками.       — Нашли на обочине. Мужчина, около тридцати. По Глазго семь-шесть, дыхание восемь-восемнадцать, гипотермия — он голый был, — докладывал на бегу парамедик. Под шуршащим спас-одеялом угадывались астенические очертания тела пациента. Одна из медсестёр склонилась проверить его реакцию на свет. Азирафель было тоже собирался взглянуть, но Клэр отвлекла:       — Давление семьдесят на сорок.       — Пульс сто тридцать, сатурация восемьдесят три на кислороде семьдесят пять, — включилась Эбби с другой стороны. — И рука сломана, похоже.       — Стридор, эмфизема, — продолжил парамедик. — Интубировать не смогли — трахея повреждена.       — Кислород — девяносто. Руку зафиксировать, — скомандовал Азирафель. Удары сердца в его ушах отсчитывали драгоценные секунды.       Вот и смотровая: в центре — белоснежная реанимационная каталка, по сторонам — готовое оборудование: кардиомонитор, рентген, УЗИ, ИВЛ, стойки капельниц.       Остановились. Даже не переведя дух, Азирафель привычно отбарабанил:       — На «три»: раз-два-три, — и, пока неподвижное тело быстро, но осторожно перекладывали с вакуумного матраса, впервые по-настоящему увидел своего пациента. Вернее, даже не его, а длинные, спутанные и грязные медно-рыжие волосы.              Под потолком смотровой тихо гудели лампы. И Азирафель тоже парил под этим потолком: над слаженно работающей бригадой, над окровавленной одноразовой простынёй поверх вакуумного матраса, над реанимационной каталкой.       На этой каталке лежал Кроули.       Вне всяких сомнений, он. Это с его шеи снимали фиксирующий воротник, это ему ставили вторую периферическую линию в дополнение к той, которую ввела скорая. Это на его лице лежала кислородная маска, это он хрипел, глядя в потолок огромными, бессмысленными глазами. Прямо на Азирафеля, который продолжал парить рядом с гудящими лампами, и никак не мог понять: почему он, изо дня в день видевший Кроули во всех пациентах без исключения, в критический момент сразу не признал его самого? Почему не почуял беду? Почему не ёкнуло сердце?       Появились провода: жёлтый, красный, чёрный, зелёный. Запищал кардиомонитор.       — Сатурация падает, — подняла голову Клэр. Азирафелю показалось: она знает, что он больше не стоит рядом с ней в тупо замершем возле каталки теле, а вместо этого бестолково мечется здесь, наверху.       Как призрак.       Нет, Азирафель прекрасно понимал, что его состояние — не некий мистический опыт, а всего лишь обусловленный стрессом приступ диссоциации, но всё равно не представлял, как вернуться обратно в тело.       А время бесцельно утекало.       — Сатурация, — весомо повторила Клэр.       Азирафель зажмурился — и ринулся вниз.       — Интубируем, — услышал собственный голос, и сам его испугался. Обнаружил свои руки на каменно-твёрдом, липко-холодном животе Кроули, почувствовал напряжение в собственной нижней челюсти и скопившийся под тканевой маской запах дрянного кофе.       — Не. Хрящ сломан и смещён. — Кто это сказал? Стив? В его руках уже колыхался свежий рентгеновский снимок. Едва на него взглянув, Азирафель чертыхнулся.       — Готовьте набор для трахеотомии, — хрипло прокаркал.       «О господи… помоги!»       Происходящее всё ещё не казалось реальным.       Попросту не имело права быть таковым.       Вот чья-то (не важно, чья) рука с белым датчиком водит по телу Кроули. За датчиком, как за ползущей улиткой, остаётся блестящий след. А на экране аппарата УЗИ отображается безобразная чернота. Это кровь в брюшной полости. Много.       — Разрыв селезёнки, — выдохнул Азирафель, — разворачивайте операционную. — Перед его лицом возник очередной снимок. «Вывих ключицы», — стремительно констатировал разум.       А кардиомонитор продолжал пищать, а шаги — шуршать. Над всем этим витали хрипы Кроули и шепотки медсестёр:       — Что о нём известно?       — Вообще ничего. Вроде как, анонимный звонок в службу спасения был.       Одна часть Азирафеля жадно прислушивалась, другая агрессивно хотела заткнуть сплетницам рты. Третья тем временем продолжала отдавать команды:       — Купируем кишечное кровотечение. Эбби, тампон. Клэр, транексамовая кислота.       Кажется, Азирафеля трясло. Кажется, он едва стоял на ногах. Кажется, вообще не имел права здесь находиться. Но кто, если не он? Кому ещё доверить самое дорогое?       А ведь со своими работать запрещено.       Запрещено — неспроста.       Поднесли планшетку для определения группы крови, и Азирафель буквально вырвал её из перчаточно-синих рук.       Он не мог уйти. Чёрт возьми, он не мог заставить себя уйти. Как он будет жить, если Кроули умрёт по причине его бездействия? Если Кроули погубит чья-то ошибка, которую он, Азирафель, мог бы предотвратить?       Капли крови уже были смешаны с реагентом. Плавно покачивая планшетку, Азирафель пристально всматривался в ячейки: есть хлопья? Нет? Время же дорого. Боже, почему он так медлит? Сощурился, выпалил:       — А. Группа «А», резус — отрицательный, — сунул больше не нужную планшетку Эбби.       «Кроули держись. Пожалуйста, держись».       — Сатурация семьдесят девять.       А что, если наоборот? Если именно ошибка Азирафеля станет фатальной?       — К трахеотомии готовы.       Нет. Ошибки — исключены. Он решительно схватил скальпель. Именно в этот момент почувствовал на своём плече ладонь Эбби.       — Простите, — она всё ещё держала в руках планшетку. — Агглютинации в «анти-А» нет. У него группа «Б». Я не хочу сказать, что вы не правы, но, может, проверить?       На хлопья в ячейке Азирафель смотрел с ужасом.       Вот оно.       Вот!       Появилась медсестра со второй, контрольной планшеткой.       Тоже — группа «Б».       Перед глазами Азирафеля всё помутилось. Только что Кроули мог умереть. Гемотрансфузионный шок убивает за минуты. Быстрая, глупая смерть.       От рук Азирафеля.       От его паники.       Спешки       Эмоций.       Не об этом ли его пытались предупредить карты?       Не это ли видела Трейси?       — Сатурация семьдесят семь.       «…ты не должен ничего делать. Ты вообще не должен к нему лезть».       Как глупо думать о картах в такой момент.       Как глупо сомневаться.       На столике серебристо поблёскивали стерильные инструменты. Пальцы Азирафеля под перчаткой были ледяными и скользкими. Кожа на шее Кроули раздулась жутким воротником.       — Готовы? Приступаем?       Азирафеля уже не просто трясло — крупно колотило. Неужели никто этого не видит, не замечает? Если бы хоть кто-то один отшвырнул его от каталки, сопротивляться он бы не смог. Но отступить самостоятельно?       Бросить Кроули?       — Сатурация семьдесят шесть.       Азирафель сделал вдох.       Господи, он мог сделать вдох. А Кроули — не мог.       Не мог!!!       «Нужно действовать! Нужно действовать! Ты же профессионал» — заходилось глупое сердце. Разум тихо шептал: «ты не сможешь вскрыть это горло. Ты не готов. Ты не справишься. В этот раз — нет».       Азирафель принял решение.       — Не могу, — отшатнулся. — Я не могу… — повторил.       Передал скальпель Стиву.       И бросился прочь.       Смотровая кружилась, словно на карусели. Тогда, под дождём.              — Да она нас не выдержит.       — Выдержит. Запрыгивай, ангел.       — Ладно. — Азирафель с трудом разместил своё грузное тело на трёх скользких деревяшках. Да он бы его даже в игольное ушко согласился пропихнуть ради этого восторженного карего взгляда. Ради этой улыбки.       Кроули оттолкнулся ногой. Карусель натужно заскрипела, но поддалась. Всё быстрее и быстрее — раскручивалась силой их тяжести. Пряно пахло мокрой землёй, перед глазами мелькали алые кленовые листья, обрывки мрачного неба и жёлтые фонари…       А Кроули смеялся.              Было ли это на самом деле?              Писк кардиомонитора преследовал, гнал всё дальше по коридору, прямо к распашным дверям, через которые каких-то пять минут назад доставили Кроули. Толкнув массивную, но податливую створку, Азирафель вывалился в пронизывающий холод. Только теперь стянул перчатки и маску. Сдёрнул перепачканный кровью одноразовый халат.       Что происходит там, в оставленной смотровой?       Может, всё уже кончено? Констатация?       Тяжело привалившись к шершавой стене, Азирафель заставил себя расслабить сведённую судорогой челюсть. Сам не зная, что ищет, окинул взглядом пустынную парковку: ничего и никого, ни на свету, ни в тенях. Плохо ли? Хорошо ли? Оставаться наедине с собой Азирафель не хотел, но не было у него и сил выносить чьё-то общество. Сил на самом деле не осталось вообще.       Холод пробирал до костного мозга. Какая холодная ночь. А Кроули, истерзанного Кроули бросили на обочине. Голого, умирающего — выбросили, как мусор, как отработанный материал, как…       Слева что-то хрустнуло. Словно веточка под подошвой. Нос пощекотал запах табачного дыма. Медленно повернув голову, в тени у фонарного столба Азирафель увидел мерцающий сигаретный огонёк. Он взлетел — тут же опустился.       Снова свело челюсть.       — Не угостите? — сипло вырвалось изо рта.       — Сигарету? Да. Ага, ща, — от столба отделился тёмный силуэт. На свету оказался кудрявым парнишкой-мулатом лет двадцати. Шагая к Азирафелю через стоянку, он шарил в кармане огромной, словно снятой с чужого плеча кожаной куртки. Выудил помятую пачку, протянул: — во.       — И зажигалку, если не затруднит, — Азирафель с трудом обхватил фильтр ледяными пальцами. Прикурил не с первого раза. То ли от отсутствия опыта, то ли из-за трясущихся рук. — Спасибо.       Едва затянувшись, согнулся пополам в приступе натужного кашля и даже успел подумать, что сейчас выхаркнет прогорклые лёгкие. На ресницах задрожали крупные слёзы, из носа потекло.       А парнишка и не думал отходить.       — Вы — врач? — вклинил вопрос между тем, как Азирафель откашлялся, и новой затяжкой.       Эта пошла легче.       — Да. Я.       На самом деле отвечать Азирафель не хотел. Но было бы в высшей степени невежливо игнорировать того, у кого только что взял сигарету — так ведь?       Парнишка помялся на месте, затушил тлеющий окурок о ноготь.       — Вам сегодня привезли, — запрокинул голову, явно пытаясь справиться с голосом, — мужчина, волосы длинные, рыжие. Худой. Ногти… накрашены чёрным. Может, вы знаете, что с ним? Он умер, да?       Дым, который Азирафель собирался вдохнуть, провалился по пищеводу. Излишки обжигающе-горько вырвались из носа и рта вместе со словами:       — Посторонним не сообщаем.       Какие-то эмоции клекотали в яремной впадине, какие-то мысли — в лёгкой, как ватный шарик, кружащейся голове. Но ничто не удавалось вычленить, потому Азирафель, который совершенно точно был должен наброситься на незнакомца с расспросами, тупо сунул фильтр в губы и снова затянулся.       — Я, — парнишка шаркнул ногой и низко опустил голову. — Я — не посторонний. Не совсем посторонний. Это я в службу спасения позвонил.       В затылке Азирафеля монотонно пульсировала бритвенно-острая боль. Тело тряслось уже не из-за нервов — от переохлаждения. Он бросил окурок на землю. Прежде никогда бы не позволил себе подобного. Сейчас от стандартов и принципов остался пустой звон.       — Спасибо, — проронил Азирафель. Отвернулся. Медленно, как в кошмаре или воде, поплыл к распашным дверям.       Парнишка навязчиво повис на его рукаве.       — Вы не понимаете. Пожалуйста. Мне очень, очень нужно знать. Я… — затараторил, часто моргая красными глазами с размазанной подводкой, — Слушайте, я… — он резко вдохнул. — Это я его там оставил!!!       Воистину, непостижимы пути человеческой психики. Разве не должен был Азирафель после подобных слов сотворить что-то страшное? Разве не должен был, прижав парнишку к стене, брызгать вопросами и слюной?       — Пойдём, — вот и всё, что сумел сказать.       Этот незнакомец: кожаная куртка с чужого плеча, жёсткие смоляные кудри и размазанная подводка — имел отношение к тому, что случилось с Кроули. Азирафель понимал, что не должен спускать с него глаз. И не спускал, пока они преодолевали длинный коридор и три поворота, пока парнишка усаживался в продавленное сотнями встревоженных родственников тёмно-синее кресло. Азирафель садиться сразу не стал. Дошёл до автомата, выбрал самый крепкий кофе.       Зачем? Разве после всего, что произошло в смотровой, хоть капля полезет в горло?       Стаканчик жёг заледеневшие пальцы. Азирафель тяжело уселся напротив парнишки.       — Не надо на меня так смотреть, — съёжился тот.       Лишь крепче сжав стаканчик, Азирафель поймал себя на том, что даже не моргает.       — Вы ничего не знаете, — услышал. — Не знаете. Про него.       И снова промолчал. Не потому, что продуманно давил — нет. Попросту не мог разомкнуть губы. Они казались свинцовыми.       — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы этого больше не было. — Под носом парнишки набухла и задрожала крупная капля. — Он же в са-а-а-ам-молётеменя от-влек-как-ка-а-ал… А я так бо… я так бо…я бойал… — втиснув лицо в ладони, он качнулся из стороны в сторону.       С каждым движением истерика нарастала. А Азирафель не чувствовал ничего. Он был наблюдателем. Будто вовсе и не живой человек перед ним завывал и давился всхлипами:       — Это не я… думаете, я? А не я. Я. Я ничего не делал. Я не делал!.. Нет, ну а что, в натуре, я должен был? Подождать, пока он сам у… у-ум?.. Или не ждать? Так его зарыть? Живого зарыть? Он думает, та-та-ак-ак… просто?.. Мы ж люди. Я ж человек — и он человек. Да он же мне сниться всю жизнь потом будет! По имени меня звать. Хрипы эти… А-а-а…       Парнишка отшатнулся, и Азирафель в изумлённом отрешении заметил, что бумажный стаканчик в его руке пуст. Куда делся кофе?       Он стекал по лицу парнишки крупными каплями.       Как это вышло?       Как такое случилось, господи?       — Я, — с трудом шевельнул языком Азирафель. — Я…       В этот момент из-за поворота появился усталый Гэйб. На рукаве его хирургички темнело кровавое пятно, которого раньше не было.