Не смотри

      — Ты. Даже. Не. Представляешь, какие-термоядерные-процессы внутри меня происходят, — Мисс Гаджет надвигалась на лежащего Кроули, чеканя каждое слово и шаг. — Серьёзно, я на грани коллапса, Тони! И когда я взорвусь (а я гарантирую, я взорвусь!) аннигиляция покажется тебе более благоприятным исходом. — Здесь она сделала вдох. Похоже что-то услышав, взвизгнула: — Русалочка-заткнись-ты лишил себя права голоса! — наконец дойдя до стула, уселась с королевским достоинством, а потом, как подкошенная, рухнула лбом на здоровое плечо Кроули. — Тони… Идиот проклятущий, — всхлипнула в белую сорочку. — Если ты ещё во что-то вляпаешься, я… я не знаю, что с тобой сделаю.       Подслушивать дальше Азирафель не стал — бесшумно отступил в сторону. Всё пятился и пятился, и пятился, пока не наткнулся на стоящий у стены пластиковый стул. Сполз по стене, обхватил руками мерно пульсирующую голову. Как это было глупо: вместо того, чтобы, рыдая от облегчения, мчаться к наконец очнувшемуся Кроули, скованным кивком пропустить мисс Гаджет вперёд.       Это именно Азирафель должен был сидеть там, в палате. Должен был, да. Но набрался решимости только заглянуть. Украдкой, как чужак. Ему было страшно. Пожалуй, даже страшнее, чем в смотровой, и позже, в реанимации. Страшно до ступора, до бесчувствия, до спёртого в горле дыхания, до вращающегося где-то в пищеводе комка тошноты. Последняя их встреча закончилась катастрофой: неведеньем, тишиной, тем длинным, набившим оскомину сообщением. Что, если и в этот раз Азирафель всё испортит?       Накатила дурнота. Упершись локтями в колени, он гипнотизировал взглядом гладкий бежевый пол, и тот, казалось, шёл цветной рябью. Что сложного: сделать пять шагов, открыть дверь, отсчитать расстояние от неё до изножья кровати, а потом, для начала, сказать хотя бы короткое: «здравствуй»?       Теоретически — несложно, практически — невозможно.       Сдобренный хлопком двери перестук каблучков вынудил Азирафеля настороженно выпрямиться.       — Так быстро? — произнёс он, и голос прозвучал, как скребущий по стеклу нож. Мисс Гаджет кивнула.       — Иди, — посмотрела тяжело, но в то же время удивительно понимающе.       Всего лишь пять шагов. Сделав первый из них, Азирафель в нерешительности оглянулся.       — Ну же, иди, — настойчиво повторила мисс Гаджет.       Больше он не оглядывался.       Сделал второй шаг, за ним третий, четвёртый, пятый. В поле зрения появилась дверная ручка. Ручка подалась, Азирафель увидел правую ножку кровати и стойку капельницы. Следом деревянный стул, столик на колёсиках, тумбочку…       Остро закололо под левой лопаткой.       — Здравствуй, — выдавил Азирафель, невольно скособочившись и глубоко дыша.       А может, лучше было не дышать вовсе?       Наконец отважился по-настоящему посмотреть на Кроули. Да, бледного, похудевшего, всё ещё не оправившегося и наполовину состоящего из повязок, но, господи, смотрящего в ответ с выразительно подрагивающими ресницами и робко, едва-едва приподнимающимися уголками наконец-то порозовевших губ. Они шевельнулись, сложились в какое-то слово, и Азирафель тут же проклял себя за то, что по губам читать не умеет. Сконфуженно пробормотал:       — Сердце мне… разбиваешь. — Старался, чтобы это прозвучало, как шутка.       Под лопаткой всё ещё кололо и даже жгло, грудь сдавливало. Чёрт, да его ещё в жизни так не прихватывало. Ну что за нелепость? Осталось только свалиться с приступом!       Периферический катетер Кроули переставили со сгиба локтя на тыльную сторону запястья. Сейчас рука была свободна от капельниц, и он поднял её, пошевелил пальцами. Всего одно слитное движение понадобилось Азирафелю, чтобы принять эту руку в свои. Усевшись куда-то (на пол? на стул? — не важно), он прижался губами к пергаменту сухой кожи. Кроули издал очень тихий, едва различимый звук.       — Голосовой покой, мой хороший, — ласково напомнил Азирафель, но сам тем не менее подался к упрямо движущемуся рту, чтобы суметь расслышать свистяще-сиплое:       — Ангел… ты мне… не снился.       Лоб Кроули был солоновато-прохладным, пропахшим антисептиком и лекарствами. Кончик носа чуть шелушился. Азирафель поцеловал этот нос, и лоб, и бархатный висок, с которого смахнул невесомую кудрявую прядку.       — Конечно. Ну конечно, — он всё ещё не выпускал руку Кроули, снова и снова пробегал подушечкой пальца по границе кожи и пластыря. — Ты так меня напугал. Чуть с ума не свёл. Кроули, ты понятия не имеешь, ты совершенно не представляешь, через какой ад заставил меня пройти. — Рука слабо дёрнулась, словно вырываясь, но Азирафель не выпустил. Второй удержал ещё и заострившийся подбородок. На слабый сип усмехнулся: — Не ори на меня. Ты невозможный, несносный человек. И я хочу, чтобы сейчас ты почувствовал себя виноватым. За каждый день, когда я не знал, увижу ли тебя снова. За каждый раз, когда я не мог уснуть, потому что понятия не имел, в порядке ли ты сейчас. За то, что я почувствовал, когда увидел тебя на каталке. Если никак иначе я тебя убедить не могу, я, чёрт возьми, хочу достучаться хотя бы до твоей совести. Мне не нужно от тебя никаких геройств. Не нужно, чтобы ты что-то доказывал. Хватит грандиозных походов на вселенское зло в одиночестве, Кроули. Потому что эти походы заканчиваются вот так. И это ничто иное, как чудо, что ты остался жив. И я не хочу снова через это проходить. Я с ума сойду. Ты мне нужен. Ты.       Мысли окончательно спутались. В уголках глаз Азирафеля скопились крупные горячие слёзы, и он заметил, что, капая с подбородка, они покрывают повязку на шее Кроули тёмными смазанными горошками. Зато сердце утихомирилось. И спасибо ему за это. Азирафель смотрел в огромные, тёплые, до самых краёв виноватые глаза, а оно, за последние недели разбивавшееся несчётное число раз, медленно складывалось из звенящих осколков.       Теперь у Азирафеля сердце, похожее на витраж. Он не знал, зачем думал именно об этом, и почему думал об этом именно сейчас, но стеклянно-сверкающий образ вращался на периферии его сознания, пока он, словно паломник икону, целовал холодные (да почему же снова холодные?!) пальцы Кроули. Пока шептал, стоя на коленях перед его кроватью:       — Я прощаю тебя. Я всё это тебе прощаю. Но милый мой, услышь: если ты ещё раз поступишь с нами обоими таким образом, бог-свидетель, я больше никогда… никогда… — голос осип, ледяные пальцы в ладони дрогнули.       «Что — “никогда”?» — спрашивали влажные карие глаза. Без вызова. С испугом.       — Никогда с тобой не заговорю, — глухо закончил Азирафель.       Кроули склонил голову.              Потом они просто оставались рядом друг с другом. Молча, потому что Кроули надлежало соблюдать голосовой покой, а Азирафель излил все слова и чувствовал себя гулким, пустым кувшином. Это его опустошение, однако, было покоем. Азирафель больше ничего не боялся, потому что Кроули крепко держался за его руку. Даже когда приходили медсёстры, даже когда ему меняли повязку и ставили капельницу, он не разжимал пальцев и не отводил глаз.       Капельница оказалась клепсидрой.       Когда весь антибиотик переместился из флакона в кровеносную систему Кроули, молчание закончилось. Заглянувшая в палату мисс Гаджет принесла планшет. Протянула его Азирафелю и подмигнула:       — Верни дар речи Русалочке.       Планшет Азирафелю пришлось держать на весу. В ярком свете экрана он видел, как, набирая текст, Кроули хмурится, и отчётливо замечал, что рыжие брови смешно встопорщены.       «как ты узнал? почему ты тут? почему тут я» — прочёл Азирафель, развернув к себе экран после кивка Кроули. Вздохнул, опустил планшет на колени, мечась взглядом от вереницы вопросов ко всё ещё хмурящимся бровям. Пригладил правую пальцем, а призраки воспоминаний промчались сквозь сознание скорым поездом.       — Ты поступил в мою смену, — вздохнул Азирафель. Всё приглаживал и приглаживал непокорную бровь, а она всё ерошилась и ерошилась. — Это они с тобой сделали?       Кроули отвёл немигающий взгляд, закусил губу.       — Я повёлс-с-с-ся. Я думал, что с-с-смогу, что договорилс-с-с-я, что он меня ос-с-с-свободит, — хрипло зашептал, и Азирафель торопливо приложил ладонь к его тёплому рту.       — Пожалуйста-молчи. Дать тебе планшет?       Кроули мотнул головой.       — Пос-с-смотри, — сдёрнул одеяло, — у меня кишка наружу. Я ужас-с-сен. Сачем ты здес-с-с-сь? — упрямый, продолжил сипеть. Азирафель угрожающе сощурился:       — Если ты не замолчишь, мне придётся уйти, — отчеканил непримиримым тоном. Заметив зарождающееся движение, уже основательно запечатал губы Кроули рукой. — Но уйду я временно. И исключительно потому, что ты идиот, который пытается выбраться сам и увязает только хуже, а потом, что самое страшное, не делает из этого правильных выводов. Сказано тебе: «не лезь разбираться в одиночку». Нет, ты лезешь. Сказано тебе: «молчи, береги связки». Нет, ты их напрягаешь. А у каждого такого упорства и геройства есть закономерные последствия. Раз уж ты о них не задумываешься, задумаюсь я. — Оставшееся раздражение Азирафель вложил в шумный выдох. Только теперь отнял ладонь от губ Кроули. Продолжил говорить, уже ласково его укрывая: — Тело твоё мы починим. Но что делать с твоей дурной головой я понятия не имею.       Несколько секунд Кроули медленно дышал, лёжа с закрытыми глазами. Потом, похоже, принял какое-то решение. «Планшет», — показал взглядом и рукой.       Пока Кроули писал, Азирафель отрешённо разглядывал отсоединённую капельницу.       «я больше так не буду», — прочитал, развернув к себе экран. Такие умилительно детские, наивные и простые четыре слова: «я больше так не буду». Скептически хмыкнул и промолчал.       Взгляд вновь, сам собой переметнулся на капельницу. Присоединённая к пустому флакону мутная трубка едва заметно покачивалась от лёгкого сквознячка. Точно из такой трубки, сидя на диване в квартире Кроули, Азирафель однажды вечером сплёл забавного демонёнка. Хотел, правда, не его.       — Вот, как мы с тобой поступим, дорогой, — на самом деле ещё даже до конца не отважившись, раздумчиво произнёс Азирафель. Взявшись за трубку, выдернул из резиновой пробки флакона заборную иглу. Под настороженным взглядом Кроули открыл шкафчик с инструментами и, отыскав нестерильные ножницы, отрезал от трубки три куска подходящей длинны. Связал их между собой, принялся быстро-быстро заплетать плоскую косичку. Несколько секунд — и косичка превратилась в петлю.       — Разумеется, как только мы отсюда выйдем, я сделаю это правильно, — пробормотал Азирафель, придирчиво оценивая свою поделку со всех сторон. Достойной, конечно, не счёл. Но и отступать было уже некуда.       Снова кольнуло под лопаткой, вспыхнули щёки.       Когда Азирафель опускался на правое колено, левое звонко хрустнуло.       — Я понимаю, это всё выглядит так сумбурно, — беспомощно улыбнулся он. — Знаешь, мой милый, — сглотнул, — эти недели были кошмарными. Однако, теперь я отчётливо представляю, на что похожа жизнь без тебя, и могу с уверенностью сказать, что мне такая жизнь не понравилось. Больше не хочу такой жизни.       — Т? Чш-ш? — ни то жалобно пискнул, ни то изумлённо всхлипнул Кроули. Отчаянно пытаясь приподняться, в ошеломлении то закрывал, то открывал и глаза, и рот.       — Пожалуйста, ляг. Тебе нельзя напрягаться, милый. — Азирафель бережно подхватил его ледяные пальцы, согрел их выдохом. — Давай дальше вместе, — шепнул. — Ты согласен? Примешь? Моргни один раз, если «да».       Но Кроули не моргнул — торопливо, бешено закивал.       «Кольцо» пришлось в пору. Они оба разглядывали его, мутную косичку из желтоватой трубки, словно произведение наивысшего ювелирного искусства. Оба поражённо молчали.       Азирафель так и продолжал стоять на одном колене. Стоял, улыбался и далеко не в первый раз думал о том, насколько Кроули красив. Даже сейчас. Особенно сейчас: с поблескивающими на щеках дорожками мокрой соли, с искусанными губами, с гибким ободком на истончившимся до косточки пальце.       — Какой же ты… — невольно вырвалось вслух. Кроули вскинул брови, и, чтобы прочесть скрывающийся за этим вопрос, планшет Азирафелю не потребовался. — Мой. Драгоценный, прекрасный, — ответил он срывающимся шёпотом.       — Поцелуешь меня? Такого, — робко прошептал Кроули. Тут же вцепился в рукав с виновато-испуганным: — Не-злись-не-уходи…       Ну что ж ты с ним будешь делать?       — Не злюсь. Не ухожу. Поцелую. Но потом ты поешь.              Разумеется, пока Азирафель помогал ему пить жидкое пюре, Кроули экспрессивно жестикулировал бровями, фыркал на все лады и сопел, как огромный ёж. Всё это было бравадой. По-настоящему: смущённо и даже почти испуганно, он засопел, когда настало время плановых процедур и смены калоприёмника. Оказалось, ни прикрытое марлевой повязкой отверстие в горле, ни змеящиеся из-под кожи дренажи, ни шитый-перешитый анальный канал не шокировали и не пугали его настолько, как выведенная наружу кишка. Поскольку в собственной практике сталкиваться Азирафелю приходилось с кишками более ургентного состояния и менее цивильного вида, в необходимости созерцать конкретно эту он ничего особенного не находил. Вот была бы она синюшной, опухшей или, упаси господи, почернела…       — И незачем так краснеть. Очень миленькая, симпатичненькая, прекрасненькая стомочка у вас получилась, — без умолку тараторила медсестра, подготавливая новую клейкую пластину, пока бордовый Кроули морщился, хмурился и жмурился, посылая в сторону Азирафеля умоляющие, а в её — призванные уничтожить на месте взгляды. — Выделения хорошие, шовчики аккуратненькие, раздражений нет. С молодым человеком вам, вон, повезло, — профессионально не обращала на это никакого внимания она.       — Не таким уж и молодым, — рассеянно буркнул Азирафель. Медсестра лишь на миг повернулась к нему с невозмутимым:       — Трафаретик подержите, пожалуйста, доктор Флэймсуорд. Вы, врачи, так иногда задираете нос. Хоть вы, конечно, не такой. Вы хороший, заботливый, любящий. И это ведь надо было такому приключиться… о-хо-хо. Теперь смотрите хорошенечко, что я делаю. Смотрите и вспоминайте, — принялась наносить на кожу Кроули защитную плёнку, — завтра будете сами мешочек менять. — Стома слегка дёрнулась, с тихим влажным пшиком из неё выплеснулось несколько капель слизи. — Газики выходят, великолепно, — тут же засияла и организовала мягкую салфетку медсестра. Кроули не выдержал — взвыл:       — А-можно-не-комментировать?       — Голосовой покой, — прикрикнули на него медсестра и Азирафель слаженным дуэтом. Если первая излучала вселенское, хоть и несколько гипертрофированное сочувствие, то второй неожиданно для себя самого с ужасом ощутил некое злое удовлетворение. Необъяснимо захотелось прикрикнуть снова, рявкнуть, что Кроули не имеет права капризничать, что он сам виноват в случившемся, что он заслужил. Заслужил-заслужил! А кто не заслужил — так это Азирафель. Он не заслужил! О господи-боже, он не заслужил этой душевной муки! Он ведь любил Кроули, любил! Он хотел разделить с ним жизнь! Жизнь — а не эту бесконечную полусмерть. Он хотел надеть на его палец кольцо, а не кусок капельницы, хотел смотреть, как Кроули мирно спит в его постели — а не на койке в реанимации. Хотел слушать его бесконечную болтовню, слушать, как он смеётся, и самому смеяться над его глупостями. Он так многого хотел, он так о многом мечтал. Но вместо всего этого последние месяцы перемололи каждое из этих желаний гигантскими жерновами. И теперь говорливая медсестра учила Азирафеля менять двухкомпонентный калоприёмник, а сам он стоял и думал, что тот кошмар, который сперва захватил всю его жизнь, теперь, словно гангрена, распространился и на профессию. И что это невыносимо, и что это несправедливо. И больно. И что не спасает даже наработанный годами цинизм, и даже любовь не спасает, а боли слишком много, и эта боль рвётся наружу яростью, а рядом нет никого виновного, никого, кому можно вернуть всё это сторицей поделом. Есть только Кроули. Которого нужно оберегать. Но вместо этого совершенно иррационально хочется хлестнуть словом.       Азирафеля бросило в жар.       Почему бесконечная нежность превратилась в такую ярость, от которой к горлу подкатили жгучие слёзы, а руки переполнились разрушительным напряжением? Он в растерянности сделал шаг назад.       — Дорогой, сестра Ходжес о тебе позаботится. Я скоро вернусь. Совсем скоро.       Это было даже не отступление — трусливое бегство. Оказавшись вне пределов видимости и слышимости, Азирафель вцепился в собственные волосы. Он не был чёртовым психологом. Он не умел раскладывать эмоции по полочкам, но точно знал одно: смущение Кроули было нормальным, здоровым, предсказуемым и естественным. А вот его собственный приступ —нет.       Не может любовь превращаться в подобное.       Не может ведь, да?       Он только сейчас заметил, что насквозь пропотел. Подмышками скопилась неприятная липкость, по бёдрам и спине скатывались волны лихорадочного жара. Далеко не в первый раз закололо под левой лопаткой, ладони и лоб покрылись мерзкой испариной. Согнувшись пополам, Азирафель издал глухой, гортанный звук и крепко зажмурился.       Почему, почему, почему его эмоции — такая сумбурная мешанина? Почему Азирафель над этим не властен? А если в следующий раз он всё-таки сорвётся на Кроули? Если причинит ему боль?       Он медленно дотащился до ближайшего кофейного автомата. Знал, что должен был принять сердечные капли, но вместо них принял порцию чёрной бодрящей горечи. Пока сминал в кулаке стаканчик, краем глаза увидел мисс Гаджет. Она, похоже, тоже его заметила.       — Сменю тебя, ангел, — приблизилась.       Азирафель прикусил щёку изнутри.       — Прошу, обращайтесь ко мне по имени, — проронил в горьком опустошении. — Я был бы вам крайне признателен. — Только потом, как бы запоздало, услышал её предыдущие слова. Переспросил: — Где сменить?       Мисс Гаджет бросила в автомат несколько монет, посмотрела на Азирафеля с неким невыразимым, почти материнским пониманием:       — У тебя очень плохая аура.       — Что, извините? — Азирафель вдруг заметил, что на ней надеты очки. Когда она успела надеть очки? Или они были всегда?       — Выглядишь, говорю, устало, — наклонилась за своим кофе мисс Гаджет.       На самом деле она была вполне милой. Очень даже милой. За время, что они провели у палаты Кроули, Азирафель успел проникнуться к этой женщине некоторой симпатией. Да и могло ли быть иначе, если именно мисс Гаджет не оставила Кроули в тотальном одиночестве, к которому он так самоубийственно стремился? Если именно она отправила его на ту судьбоносную выставку? Если именно она…       Чёрт… как бы он ни старался, сейчас вместо благодарности эта женщина вызывала тошноту.       Почему она вызывала тошноту?       Азирафель прокашлялся.       — Спасибо. За то, что прилетели. За… за него.       Глаза мисс Гаджет, огромные из-за очков и пугающе проницательные, на миг затуманились чем-то, похожим на сожаление.       — Я на самом деле тебя искала, — оперлась она бедром об автомат, поигрывая стаканчиком, из которого не сделала ни глотка. — Снова приехала полиция. Офицер Пульцифер, если не ошибаюсь, хочет тебя видеть. Он ждёт в кафетерии.       У Азирафеля всё ещё кололо под лопаткой. Словно невидимый вивисектор ввёл туда иглу и теперь упорно пытался нашарить сердце.       — Да. Иду. Разумеется. Вы с ним посидите?              Кофе в местном кафетерии отличался от автоматного только тем, что здесь его, столь же отвратительный, наливали в стеклянные чашки. Азирафелю досталась со сколом на верхней кромке. Каждый раз делая глоток, он чувствовал шероховатость этого скола губами.       — Меня скоро отстранят. — Офицер Пульцифер, он же — тихий и застенчивый Ньют, с которым Азирафель время от времени сталкивался в волонтёрском центре Мю, да и знаком был, собственно, лишь благодаря существованию этого центра, рассеянно постукивал кончиком ручки по твёрдой обложке лежащего на столешнице блокнота. — Это ради исключения любой возможности уличить кого-либо в предвзятости. Но вместо меня будет толковый офицер — об этом не беспокойся.       Слушая, Азирафель бездумно водил нижней губой по сколу и вдыхал исходящее от чашки тепло.       — Мю, — продолжал Ньют, — тоже будет заниматься этим только до поры.       — Ты можешь мне что-то рассказать? — закашлялся горьким спазмом Азирафель. Ньют выдохнул через нос.       — Скорее нет, чем да, — ручка так и продолжала танцевать по обложке блокнота. — Тот парень, Эрик, дал показания и… сейчас он под нашей защитой. Он ключевой и пока, по сути, единственный свидетель. Чтобы дать делу полноценный ход, нам нужно содействие… пострадавшего. — Поправив очки, Ньют открыл блокнот. — Мю упоминала о том конверте с фотографиями. Это не для разглашения, но думаю, ты хотел бы знать. Эрик помимо прочего рассказал о том, что это он бросил его в твой почтовый ящик.       — Этот пацан? — Азирафель поперхнулся кофе.       — Угу. Мальчик на побегушках. — Ньют шелестел страницами, а его очки отбрасывали зеленоватые блики. — Было бы здорово, если бы ты передал конверт нам. И в ближайшее время мне нужно, чтобы ты заскочил в участок — дать показания под запись. — Сейчас это не был тот растерянный ботаник-интроверт, который целую вечность назад смотрел вместе с Азирафелем и детьми на висящий под потолком музейного холла скелет кита. Нет — с Азирафелем говорил знающий своё дело и от того уверенный в себе офицер.       — Эти ублюдки получат по заслугам, не так ли? — сорвалось с губ. Ньют серьёзно кивнул.       — Ты не единственный, кто этого хочет. Слушай, сделай всё, чтобы Кроули заговорил как можно скорее.              — Ложечку за МКС, ложечку за Маска, — ворковала мисс Гаджет, когда Азирафель тихо просочился в палату. — Не хрюкай мне тут. Так, ложечку за «Спектр-РГ», ложечку за Уэбба.       Выражение лица Кроули было страдальческим. Едва заметив Азирафеля, он принялся подавать сигнал «S.O.S.» активными движениями брови.       — Маска знаю, МКС — знаю, — приблизился к изножью кровати тот. — А кто такой Уэбб?       — Телескоп «Джеймс Уэбб», — весомо произнесла мисс Гаджет с интонацией известного даже Азирафелю пирата и отставила опустевшую миску из-под овсянки. — Ну как, поговорили?       Удовольствовавшись кивком, продемонстрировала планшет с небрежно набранным текстом. Текста было подозрительно много:       «Ана квартиру снимал не я и я не знаю что они теперь сделают. А там цветы их уже надо полить. Ана может ты их заберёшь? Они же умрут я напишу коды скажи консьержу тебе дадут ключи пожалуйста буду должен они же живые я за них отвечаю я не могу их подвести».       Господи… это было слишком.       Азирафель с трудом удержал подкативший к горлу влажный комок. Едва отведя глаза от экрана, встретил встревоженный, умоляющий карий взгляд.       — Конечно, дорогой, — пошёл ему навстречу как зачарованный: окутал любимое лицо ласковыми ладонями, утешающе коснулся губами тёплого лба. — Мы что-нибудь придумаем. Обещаю. Прости, что сбежал.       И было совсем неважно, что у нежности есть свидетель. Склонившись над Кроули, кончиком пальца Азирафель проложил маршрут по путевым точкам выцветших от болезни веснушек.       — Милый мой, — сказал, — я только что разговаривал с офицером полиции.       Зажмурившись, Кроули так закусил губу, что на его подбородке возникла вертикальная ямочка.       — Я тоже, — подала голос мисс Гаджет. — Им нужны твои показания, Тони.       Глаз Кроули не открывал.       — Это очень важно, — осторожно присел на край кровати Азирафель. Стиснул кулаки. — Пожалуйста, дорогой. Теперь, после всего…       — Я дам, — прошелестело настолько слабо, сипло и неожиданно, что Азирафель, приготовившийся к долгим уговором и успевший продумать десяток убедительных аргументов, счёл услышанное игрой собственного воображения. Порывисто схватив планшет, протянул его Кроули.       «я дам», — уверенно отстучал по экрану тот.              И уже на следующий вечер действительно говорил с полицией.