Не смотри

      — Я отказываюсь продолжать, Хас. Больше ни одной съёмки на прежних условиях, пока ты не выполнишь мои, — уверенность, которую Кроули пытался вложить в эту вне всяких сомнений отрепетированную реплику, была тонка до прозрачности. Сквозь неё просвечивал огромный, всеобъемлющий ужас. Тот, кого Азирафель ни разу не видел, но знал по прокуренному, скрипучему и низкому голосу, чуял этот ужас, словно акула — растворённую в воде каплю крови.       — Ха. Ха. Ха, — проговорил раздельно и медленно. Так выкладывают на стол выигрышные карты. Так сметают с доски битые фигуры. — Хорошая шутка. Повеселил, Тони. Завтра в пять Эрик тебя заберёт. Будь готов. Не опаздывай.       Азирафель поймал себя на том, что непроизвольно сжимает кулаки.       — Я вовсе не шутил, — услышал, как Кроули облизал губы, и как его голос дал петуха. — Я. Больше. Не буду. Сниматься. Пока не получу копию контракта, всех финансовых выписок и, — лёгкая дрожь, — и долгового обязательства. Это м-моё зак-конное право.       — Как мы заговорили, — с неким изумлённым отвращением протянул прокуренный голос. — С каких пор у дырок есть права? Мальчик, ты должен и обязан мне по гроб своей жалкой жизни. Больше, чем она стоит. Больше, чем можешь себе представить. Или забыл, из какого дерьма я тебя вытащил? Тебя и твою сестрёнку.       Тихий скрежет, который последние секунды слышал Азирафель, оказалось, издавали его собственные зубы.       — Я благодарен. Я безумно тебе благодарен, — почти покорённый, прошелестел из динамиков голос Кроули. И тут же воспрял: — Но послушай, это невыносимо!..       «Невыносимо», действительно. Как же невыносимо было всё это слушать! Азирафелю всерьёз захотелось, схватив ноутбук, яростно швырнуть им об стену.       Конечно, ничего подобного он не сделал. Ведь этот новенький ноутбук, да и ближайшая, выкрашенная небесно-голубой краской стена принадлежали Мю. Её же увитые колечками пальцы, шустро метнувшись к клавиатуре, нажали «пробел», останавливая воспроизведение.       — Там ничего интересного, — дёрнула она плечом, одним щелчком мыши заставляя синюю линию переметнуться с «1:56» на «3:40».       — …го ты уровня звезда, чтобы предъявлять райдер, Тони, — хрипло рассмеялся прокуренный голос.       — М-мои видео стоят д-дохера, — спотыкаясь на согласных, устало возразил Кроули. Азирафель мог представить, как он потирает пальцами переносицу или как мечется взад-вперёд по оранжерее. — Ты же достаточно заработал за эти годы. И тебе будет капать с сайтов, я знаю. Хас, я тебя прошу. Пожалуйста. Просто отпусти меня наконец.       — А разве тебя кто-то держит? — притворно изумился прокуренный голос. — Иди на улицу. Иди под забор. Пили сук, на котором сидишь, отталкивай руку, которая тебя кормит. Плати неустойку — и всё равно потом приползай…       Кроули перебил.       — Там не может быть неу-с-с-стойки. Хас-с-с, мои видео…       Пальцы Мю снова пробежали по клавиатуре, пропуская ещё две минуты записи.       — …усь к юристу и в СМИ, если придётся, — подавшись вперёд, услышал Азирафель, и что-то внутри него опустилось как раз в тот момент, когда в прокуренном голосе отчётливо лязгнула сталь:       — Какая прелесть, Тони. Ты… обратишься в СМИ. Мой ты золотой. И к Юристу, правда? И с чем ты к ним пойдёшь? С тем, что ты — маленькая капризная шлюшка, которой годами всё нравилось? У которой нет ничего, кроме голословных обвинений и кучи визиток?       — Я читал по суфлёру!       Азирафеля подташнивало.       — Да ладно. Правда? Докажешь?       Что-то звонко разбилось.       — Я всё равно не буду сниматься. Не буду. Не буду, — истеричной тирадой выкрикнул Кроули. Последнее «не буду» прозвучало гнусаво, и он шмыгнул носом. — Что хочешь со мной делай. Больше… никогда.       Его тяжёлое дыхание слилось с длинным, скользящим шорохом. Словно Кроули сполз по стене. «Ты накликал беду, — хотел предостеречь Азирафель». Хотел, но не мог. От запечатлённого на записи прошлого его отделяли без малого две недели.       — Это не те вещи, которые решаются по телефону, — с опасной вкрадчивостью заговорил после семи секунд молчания прокуренный голос. — Я услышал тебя, Тони.       — Услышал? — несмело переспросил Кроули исполненным хрупкой надежды шёпотом.       Мю решительно промотала запись в самый конец.       — …ть приедет, — донеслось из динамика. Чтобы услышать реплику целиком, пришлось возвращать синюю линию на шесть секунд назад. — Эрик завтра в пять приедет за тобой. Решим всё в приватной обстановке. Как полагается.       Неужели Кроули не замечал явственно сквозящей в этих словах угрозы? Или Азирафель слышал её только потому, что твёрдо знал, чем эта встреча закончится?       — Спасибо. Спасибо, Хас, — тем временем приближалась к последним секундам запись.       Она оборвалась зловещим смешком.       — Мы в двадцать пять тоже с тобой были такими наивными, а? — подпёрла подбородок сжатым кулаком Мю, из-под полуопущенных век всматриваясь в экран ноутбука.       Азирафелю сделалось зябко.       — Ему уже двадцать шесть, — сам не зная, зачем, педантично поправил он. Поёрзал. — По крайней мере, записать этот разговор он сообразил. Это ведь… хорошо? Хорошо же?       — Угу, — промычала Мю, не размыкая губ. Со вздохом уселась удобнее. — Если б так. Разрешения записывать разговор этот мудак не давал. Значит, в суде запись покатит вряд ли. Но ваш Харди её всё равно забрал. Думаю, попытается вытащить из оператора хотя бы метаданные этого вызова. Или, чем чёрт не шутит, надыбает даже расшифровку. Дело серьёзное, так что запрос удовлетворят.       — Да… очень серьёзное дело, — со стоном откинулся в кресле Азирафель. — Милая, — вздохнул, как на покаянии, — я не могу сказать этого ему. Но скажу тебе. Это так тяжело. Это неподъёмно. Я ничего в этом не понимаю. Каждое утро мне кажется, что, несмотря на все усилия, всё скоро рассыплется. Что не получится. Что мой разум не способен это даже осмыслить.       Каждое произнесённое слово опускалось на грудь тяжёлым свинцовым фартуком.       Азирафель устало закрыл глаза.       — Зирочка, — боднулась о его плечо Мю. — Ну конечно для тебя это неподъёмно. Ты на другое учился. Тебя жизнь к этому не готовила. Зато, — по-кошачьи пропихнув голову под рукой, она нагло уложила её Азирафелю на живот, — у тебя есть я. И Трейси. И Ньют. И все-все-все.       Сестра была тёплой.       — «И все-все-все», — выхолощено хмыкнул Азирафель, прижимая её теснее. — Я, стало быть, мишка со слабеньким умишком?       — Не. Прибедняйся. Пух.       Сегодня Азирафель надел единственную в его гардеробе просторную спортивную кофту, и Мю, которая когда-то её и подарила, воспользовавшись случаем, сунула в рот металлический наконечник завязки капюшона. Принялась его грызть, да так и заговорила:       — У нас дофтаточно улик. Мы его пофадим. Всех ублюдкоф пофадим. Не сегодня, не савтра, дафе не фереф месяф. Но гнить они будут.       — Спасибо, дорогая, — Азирафель закатил глаза. Несколько секунд таращился в потолок. Потом настойчиво потянул за обслюнявленную завязку. — Но, будь добра, прекрати мусолить пистон. Не маленькая же.       — Ой ну и забирай, ой ну не очень-то и хотелось, — вывернувшись из объятий и выдернув из гнезда маленькую серебристую флешку, надувшаяся мышью на крупу Мю принялась нарочито грызть уже её.       Азирафель только качнул головой. Он прекрасно понимал, что Мю пытается его отвлечь, и был ей за это благодарен, так что, пусть и без особого энтузиазма, поддержал это дурачество их привычной присказкой:       — Ох уж эта мне твоя нездоровая оральная фиксация, — и, выбравшись из компьютерного кресла, поплёлся заваривать чай.       На кухне сестры он ориентировался так же хорошо, как и на своей собственной. Зная, что нормальная заварка у Мю не водится, к запылившемуся френч-прессу даже не потянулся — мимоходом щёлкнув кнопкой электрочайника, достал коробку с россыпью разномастных пакетиков. В чашку с котом и сколом на ручке бросил ванильный ройбуш для Мю, в белую с дурацким пляшущим кроликом — успокаивающий травяной сбор для себя. Стоя и дожидаясь, пока вскипит вода, теребил ногтем болтающийся бумажный ярлычок. Словно воочию видел серебристый отблеск маленькой металлической флешки. Эту флешку они с мисс Гаджет нашли в одном из цветочных горшков. Пересмотревший шпионских блокбастеров Кроули спрятал её там, по его собственным словам, в качестве подстраховки на крайний случай. Наивный, доверчивый мальчик, так и не научившийся просчитывать последствия своих действий. Как он собирался ею воспользоваться? Этот вопрос поверг его в замешательство. Он не ожидал, не предполагал того, что произошло. Он записал разговор, потому что хотел обладать хотя бы иллюзией контроля. Потому что так делали в фильмах. Потому что так, наконец, посоветовал чат GPT. Сомнительный союзник.       Вода забурлила, чайник отключился автоматически. Пока Азирафель заливал пляшущие пакетики, о его ноги тёрся пушистый кошачий бок.       — Уайльд, ну куда ты подставляешься? Сейчас у меня рука соскочит, чашку переверну — и тебя ошпарю. Нужно оно тебе?       Жури его не жури, кот остался невозмутим. Вспрыгнув на ближайший табурет, принялся вылизывать белоснежную лапу. Усевшись напротив, Азирафель обхватил лицо сложенными лодочкой ладонями. Он был равно благодарен сестре как за то, что сейчас она позволила ему побыть наедине с эмоциями от услышанного, так и за присутствие — за то, что прикрыла спину. Не физически, нет. Морально.       Мю первой прослушала запись.       Ещё до того, как её копию передали в полицию.       Эта запись была последним кусочком в картине произошедшего. Кусочком, который Азирафель долго не решался вложить на положенное место. Почему — понятия не имел. Но одно дело — сидеть рядом с Кроули и держать его за руку, пока тот под прицелом камеры мертвенно-спокойно рассказывает невообразимо ужасные вещи; быть беспомощным свидетелем прошлого — совершенно другое. Даже сейчас Азирафелю казалось, что прокуренный, хрипло-шершавый голос скребётся в его ушах, словно таракан. Что же случится при встрече с обладателем этого голоса? И когда она произойдёт, эта встреча?       Минувшие две недели казались сумбурным сном. Расхристанная, вставшая на дыбы, перепутавшаяся реальность никак не желала ни упорядочиваться, ни успокаиваться. Азирафель метался между больницей и домом. Помнил, как вместе с мисс Гаджет вывозил растения и вещи из «Лексикона», помнил, как по настоянию Трейси проводил редкие частные приёмы в «МедЭлит» — но это всё запечатлевалось урывками. Важным был только Кроули: его первые шаги, результаты его анализов, та ночь, когда, договорившись с медсёстрами, Азирафель остался в его палате, и они несколько часов перешёптывались в свете одинокой прикроватной лампочки:       Ещё были разговоры с полицией. Назначенный вместо Ньюта офицер, а, вернее, инспектор по фамилии Харди — вечно помятый и угрюмый шотландец, в компетентности которого Азирафель сперва крепко сомневался, скупо и деликатно делился новостями по делу. Сначала — о том, что отсутствие вестей от Эрика и просочившаяся в СМИ информация спровоцировали панику на студии, за тем — о первых допросах её сотрудников; о попытках уничтожить документацию, об облаве и обысках, о самоубийстве правой руки Хаскинса, о том, что сам он исчез и объявлен в розыск.       Хаскинс сбежал с корабля. Как крыса. Самая виновная, самая мерзкая крыса…       Азирафель знал, что полиция обнаружила несколько жёстких дисков. Что стёртую с них информацию удалось восстановить. Что показательную расправу над Кроули тоже снимали и даже настолько ужасающий ролик успели кому-то продать.       Он вдруг ощутил, с какой силой вцепился ногтями в собственный скальп. Услышал шлёпанье босых ног по полу и голос сестры:       — О чём думаешь, Зирочка?       Подняв голову, попытался криво улыбнуться. Мю уже деловито возилась у стола, выбрасывая в урну тёмные от влаги пакетики.       — Чай передержал, блин, мыслитель, — беззлобно ворчала.       — Да, я… извини. Обо всём, о Хаскинсе…       — Этот урод не достоин движений твоих извилин. — Перенеся чашки на стол, Мю потыкала пальцем задремавшего Уайльда и, как только тот с недовольным ворчанием покинул табурет, плюхнулась сама. — Спасибо, что нагрел, толстозадый. Пей травки, Зирочка. Нам через двадцать минут выезжать.       — Ох господи-боже, — схватился за чашку Азирафель. — Я… что-то совсем во времени потерялся.       — И не удивительно, — философски зашуршала упаковкой батончика мюсли Мю. — Ты уверен, что слушать именно сегодня было правильно?       Азирафель не был уверен уже ни в чём.       От резко нахлынувшего волнения у него вспотели ладони, подмышки и поясница. Но это волнение, к счастью, было приятным. Ведь сегодня, после всех необходимых в связи с удалением селезёнки прививок и дотошного контрольного обследования, Кроули наконец выписывали из стационара. Ему всё ещё, разумеется, не сняли гипс и не закрыли колостому, потому что до срастания кости, как и до полного заживления анального канала, было далеко, но в остальном физическое состояние пациента лечащий врач назвал вполне удовлетворительным.       Именно известие о скорой выписке Кроули заставило Азирафеля всё же прослушать запись. Он знал: уже этим вечером Кроули переступит порог его квартиры и останется в ней. Может, не навсегда, но, по крайней мере, на ближайшее время. Это значило всё ещё непростой, но совершенно новый этап в их жизни. А ведь, прежде чем переходить к новому, нужно завершить предыдущий — не так ли?       Предыдущий был долгим.              — Всё, что вы скажете, будет зафиксировано в аудио и видео формате, а также на бумаге, — скрипнул стулом, устраиваясь удобнее, инспектор Харди.       — Да, я понимаю, — сухо кивнул Кроули. Его пальцы сжимали простынь почти до хруста, но лицо было отрешённым. Закинув ногу на ногу, инспектор положил на колено планшетку с закреплёнными бумагами. Похоже, подсмотрел фамилию в них:       — Если вам это необходимо, мистер Флэймсуорд может остаться.       Уходить Азирафель даже не планировал, но на его протянутую руку Кроули торопливо мотнул головой.       — Не нужно. Не нужно, я сам. Не хочу, чтоб ты слушал.       Снова это «я сам». Как же оно навязло в зубах. И главное, в присутствии офицера спорить Азирафель не мог. Только, прежде чем подняться с края кровати, выразительно провёл кончиком пальца по гибкому колечку из трубки капельницы.       — Я рядом. За дверью.       — Ангел? — этот неуверенный оклик настиг его ровно через три шага. Нижнюю губу Кроули истерзал до пламенеющей красноты. Его лоб избороздили морщины, в голос просочилась звенящая неуверенность. — Всё-таки… останься. Пожалуйста.       Два следующих часа он цеплялся за руку Азирафеля. И говорил: рассказывал о том, как приехал на студию, и описывал кошмар, который творился там; с холодной, почти профессиональной точностью перечислял всё, что делали с его телом, но срывался, когда речь заходила о людях. Словно даже теперь не верил в их тотальную гнусность. А, может, просто боялся?       То интервью было первым, но не последним.       Как только, собрав свою аппаратуру, инспектор Харди выходил из палаты, Кроули начинало крупно колотить. Тогда Азирафель обнимал его настолько крепко, насколько позволяли бинты и швы. И держал долго, до онемения в руках, до боли в пояснице.       На следующий день всё повторялось снова.       История Кроули казалась загноившейся раной, а каждый следующий визит инспектора Харди — её санацией. Азирафель же, хотелось верить, был повязкой с лечебной мазью. Сам он, в свою очередь, прикладывал к себе то сестру, то Трейси. Второй однажды в порыве откровенности пересказал тревожащий разговор:       — Этот инспектор, он смотрит на меня, как на человека, но ангел, мне кажется, другие — не так, — признался Кроули в полумраке палаты свистящим шёпотом. — Я не смогу отсюда выйти. Я просто не представляю, как у меня это получится. Особенно потом, когда детали появятся в интернете, в новостях… Мы же понимаем, что оно не сможет не появиться. И тогда… — осёкшись на полуслове, он зарылся поглубже в одеяло. — Думаю об этом — и жалею, что выжил. Не понимаю, зачем. Ради бесконечного позорного шествия?       — Напрасно ты отказываешься от психолога, — вздрогнув, уткнулся лицом в рыжий хаос его макушки Азирафель. — По-моему, нам обоим он нужен.       Но Кроули только промычал что-то невразумительное. Кажется, извинялся.       — А если он не выдержит этого? — захлёбывался паническим ужасом Азирафель уже в разговоре с Трейси.       На следующий же день она появилась на пороге палаты Кроули.       Всё, о чём они говорили, осталось тайной. Но разговор тот был долгим. Несколько дней после него Кроули, судя по всему, очень много думал. Потом что-то в нём явственно изменилось. Словно оставшиеся от затоптанной воли к жизни жалкие угольки начали медленно разгораться. Словно, блуждая в лабиринтах собственного сознания, он робко нащупал какой-то вектор и путь.        Боясь вспугнуть эту чудесную трансформацию, Азирафель с замиранием сердца её наблюдал. Как Кроули задаёт вопросы инспектору Харди, как оживлённо болтает с мисс Гаджет, как (наконец-то!) действительно интересуется собственным состоянием.       Если в первые дни Азирафелю приходилось с боем прорываться сквозь глухое отрешение Кроули, буквально заставляя его есть, пить и ходить по палате, то позже тот уже сам приставал к лечащему врачу с:       — А выписка скоро? А на улицу выйти можно?       О первом врач предпочёл загадочно умолчать, а вот второе позволил. И Кроули даже не сопротивлялся, когда узнал, что гулять ему придётся, сидя на кресле-каталке.       Азирафель вывез его в крохотный больничный парк — с десяток деревьев между стоянкой и основным корпусом. Стоя там, под сенью ветвей с едва набухшими почками, Кроули с какой-то растерянной, изумлённой улыбкой всматривался в низкое серое небо и жадно вдыхал ещё по-зимнему резкий, но уже по-весеннему тёплый ветер. Потом раскрыл рот, и, невольно сделав тоже самое, Азирафель поймал этот ветер кончиком языка. Подумал: вот он какой, вкус второго шанса на жизнь: землисто-пряный, влажный и колкий — как едва зарождающийся в центре мегаполиса март.       С той прогулки прошло пять дней. И вот Азирафель снова шёл по вымощенной плиткой дорожке. На ветвях над его головой из-под слегка отслоившихся чешуек проглядывали нежные зачатки будущих листьев, у ног деловито скакала пара невзрачных птах, а в груди стремительно разрасталось радостно пузырящееся предчувствие скорых перемен.       — Эй, так и будешь вприпрыжку идти, зайчик мой? — долетел со стоянки насмешливый оклик Трейси. Высунувшись из пассажирского окна «Мерседеса», она с ласково-ехидной улыбкой помахала Азирафелю.       Он просто махнул ей в ответ.              Сидящий на аккуратно заправленной кровати Кроули активно возмущался:       — Да не замёрзну я, блин. До машины три шага. Да ну забей. Да ну всё…       Адресатом этой тирады, как и недовольного фырканья, очевидно была мисс Гаджет, которая пыталась буквально спеленать Кроули пуховиком, натянув и застегнув его поверх гипса. Получалось с боем и скрипом.       — Знаешь что? — она нарочито утёрла со лба несуществующий пот. — Мне уже не страшно рожать. Я на тебе кризис трёх лет проходить натренировалась.       — Это у меня кризис трёх лет? — Кроули рефлекторно запрокинул голову, чтобы уберечь подбородок от бегунка.       — И экзистенциальный, походу, — придирчиво оценила деяние своих рук мисс Гаджет. Оглянулась на дверь. — О слава Сатурну, вот и моё избавление.       — И вам добрый день, — не удержался от улыбки Азирафель.       — Рожать она собралась, — одновременно с этим продолжил по инерции ворчать Кроули. На последнем слове запоздало посмотрел в сторону двери, обрадованно вскочил, но, покачнувшись, упал обратно. Зарделся: — Блядь… грёбаная развалина. — Эти исполненные досады слова Азирафель расслышал лишь потому, что уже оказался рядом.       — Привет, — прижался губами ко лбу Кроули над бровью. — Ничего не развалина. Ранний реконвалесцент.       — Что, по всей видимости, есть медицинское определение ворчливой и калечной формы жизни, — не преминула прокомментировать мисс Гаджет.       — Формы жизни — идущей на поправку, — чопорно поджал губы Азирафель.       — На стоянку идущей, — фыркнула мисс Гаджет и, сунув ему два объёмных пакета, жестом и кивком указала в сторону выхода. — Топай, форма жизни, — легонько подтолкнула Кроули в плечо, — Зелень твою я, так уж и быть, принесу.       Так запросто выталкиваться он не собирался.       — А может?.. — выразительно протянул свою единственную дееспособную руку к стоящему на тумбочке горшку, — Может, я сам?       Но был безжалостно отбрит безапелляционным:       — Не «может». Ты его сейчас своей одной левой в момент укокошишь, недоамбидекстр.       В этом мисс Гаджет была абсолютно права. Пользоваться левой рукой, даже спустя почти две недели упорной практики, Кроули так и не научился. Правую ему сломали, потому что ею он пытался прикрываться и отбиваться. Когда Азирафель думал об этом дольше секунды, в его глотке поселялся скользкий холодный спрут.       Оставалось только не думать.       — Пойдём, дорогой, — и увлекать Кроули к стоящему у палаты креслу-каталке. — Не съест твоя ведьма замиокулькас.       Эта же «ведьма» на самом деле его в палату и притащила. В то время как остальная оранжерея Кроули оказалась настолько богатой, что расселять её пришлось по нескольким квартирам: самые неприхотливые экземпляры отправились к Мю, самые габаритные и капризные — к Трейси. Остальное вместе с вещами Кроули осело у Азирафеля. Тогда-то он и осознал, насколько его крошечная берлога на самом деле не предназначена для двоих.       — Да, здесь стало слегка… тесновато, — неловко пробормотал, когда, после пятиминутной поездки на кресле и десятиминутной — на «Мерседесе», галантно пропускал Кроули переступить порог первым.       — Я уже бывал у тебя — забыл? — дёрнул плечом тот, а потом вдруг остолбенел. — Ты, — изумлённо просипел, — говорил, что всё перевёз. Но… прям перевёз! Правда…       — А ты думал: я шучу? — поставил на пол пакеты Азирафель. Кроули наконец прошёл вперёд ровно настолько, чтобы удалось закрыть дверь. За ней обнаружился кофр, в который две недели назад мисс Гаджет бережно упаковала разобранный телескоп.       — Нет. Не думал. Но видеть — не то, что слышать, — Сделав робкий шаг, Кроули коснулся гладкого, словно бы воскового листа того вьющегося растения, которое не поместилось нигде, кроме коридора. — Тебе тут совсем темно, да? И поливал тебя ангел без ума?       — Сам теперь будешь поливать, — Азирафель стянул куртку. Кроули на его слова никак не прореагировал. А, может, и не услышал, потому что принялся озабоченно, как мать своего детёныша, осматривать приютившийся в маленьком горшке кактус.       — Можно я их куда-нибудь переставлю? Им тут погано.       — Можно не спрашивать, — хмыкнул Азирафель. Подхватив пакеты, потащил их вглубь квартиры. Продолжал говорить на ходу: — Пока ты не надумаешь бросить старого, нудного и толстого меня, этот дом такой же твой, как и мой. Кстати, если не планируешь гарцевать у двери до второго пришествия, тапки ищи в пуфике. Нужна помощь — зови. Нет — я на кухне, разогреваю курицу. И не начинай про то, что не голоден. Я её, вообще-то, специально для тебя запекал.              Пока курица крутилась в микроволновке, Азирафель наблюдал, как осторожно, словно очутился здесь в первый раз, Кроули исследует обновлённую его вещами квартиру: как замирает у старого продавленного кресла, как ведёт пальцами по книжным корешкам — половину полки теперь занимали его звёздные атласы и ботанические энциклопедии. Полкой ниже, между запылившимися статуэтками, приютился прямоугольный цветочный горшок. На соседней — ещё два, круглых и маленьких. Сдвинув их в сторону на несколько сантиметров, Кроули замер, склонил голову на бок.       — Стало гармоничнее? — подойдя со спины, Азирафель обвил его за талию: рука легла чуть выше прячущегося под просторной толстовкой калоприёмника. Кроули не вздрогнул и не напрягся — это была победа. Накрыл пальцы Азирафеля своими:       — Вроде того. Знаешь, мне так сейчас странно. Я даже не могу сказать, что именно чувствую. Оно слишком сложное.       Все две недели, что он провёл в больнице, они словно бы играли в игру «я сделаю с тобой только то, что ты сделаешь со мной». Азирафель осторожно и бережно проверял границы дозволенного, а Кроули с непосредственным изумлением первооткрывателя подхватывал каждое новое прикосновение. Словно до этого понятия не имел, что так, вообще, можно: можно переплетать пальцы, можно подносить эти сплетённые пальцы к губам, можно прижиматься щекой к щеке…       — Думаешь, сможешь обжиться в моей берлоге? — Азирафель смахнул с кончика своего носа мятежную рыжую прядку. Отступил, окидывая гостиную совершенно новым взглядом. Как же гармонично жизнь Кроули встроилась в его собственную. Как хорошо она здесь смотрелась. Насколько, оказывается, не хватало шкафам зелёных акцентов, а старым бежевым креслам — графитово-серых пледов. Насколько, несмотря на некоторую захламлённость и тесноту, удивительно завершённым стал его дом теперь.       Нет, не его — их дом.       — Боюсь, — пальцы Кроули растерянно плясали по краю гипса. — Боюсь обживаться. Боюсь, что это всё превратится в тыкву.       — Я тоже боюсь. Веришь? — присел на подлокотник кресла Азирафель. — Что ты снова сбежишь боюсь, что просто… разочаруешься во мне — и предпочтёшь уйти. Или что, наоборот, даже разочаровавшись, всё равно останешься здесь из какого-то чувства… долга? Вины? Я не знаю. Я ведь по сути… достаточно скучный человек. Унылый и… монотонный. Единственный, с кем мы когда-то съехались, выдержал две недели. А потом оставил мне записку на холодильнике. Даже не посчитал, что я заслуживаю нормального разговора. Так что…       Кресло шумно выдохнуло, когда Кроули в него уселся. Потянул руку Азирафеля и закинул её к себе на шею, уткнулся лбом в его бок. Вздрогнув всем телом, пробормотал что-то неразборчивое: кажется, оно начиналось на «я» и заканчивалось на «ю». А, может, и нет. Не зная, как лучше отреагировать, Азирафель просто опустил подбородок на рыжую макушку. Заговорщически признался:       — Мне этот подлокотник всю задницу отдавил. Пойдём, что ли, обедать?              Азирафель ковырял вилкой запечённые овощи и чувствовал, как вместе с ощущением сытости на него стремительно наваливается усталость. Хотелось лечь и вырубиться прямо сейчас, но прежде предстояло: навести порядок на кухне, вымыть посуду, помочь Кроули с душем, сменой мешка и расчёсыванием, искупаться самому, возможно, всё же достать второе одеяло… На несколько мгновений весь этот перечень показался непреодолимой ледяной пустошью. Азирафель отчётливо её видел: солнце искрилось на снежных насыпях, позвоночниками мифических монстров за горизонт тянулись торосы…       Его пробил озноб. Моргнув и подняв взгляд, он вернулся из стылой фантазии в свою тесную кухню. Здесь языками живого пламени у Кроули на плече приютились растрепавшиеся за день локоны. К ним, как к настоящему костерку, захотелось протянуть озябшие пальцы.       За годы работы в приёмнике Азирафелю случалось выматываться гораздо сильнее. Он помнил, как с трудом доносил собственное тело домой, как, стоя у распахнутого холодильника, заталкивал в себя готовую еду из ближайшего супермаркета. Помнил, как отключался в кресле, или, миновав душ, обессиленно заваливался в кровать. Вот, где была ледяная пустошь: не находить причин доставать из шкафа тарелки, не менять постель, потому что не помнишь, как давно её заправлял. Не готовить, потому что не для кого.       Он вздрогнул снова. Пока шёл к раковине, коснулся плеча Кроули.       — Чему ты улыбаешься? — поднял взгляд от тарелки тот.       Губы Азирафеля растянулись ещё шире.       Да, сейчас Кроули — дополнительная причина усталости. Но он — и источник сил.       — Ты хочешь отдельное одеяло? Или нам хватит одного?              — Это, конечно, не твой плац для гвардейской роты, — на ходу поправляя пижамную рубашку, вышел из ванны Азирафель, — но, думаю, уместимся, да?       Кроули приподнялся на локте.       — Ну да. Да, угу… — водил по заметной одному ему складке на простыне. Кончик тяжёлой, чуть влажной косы, которую Азирафель заплёл пятнадцать минут назад, касался одеяла.       — Ты нервничаешь, похоже.       — Немного. Наверно, — теперь Кроули терзал этот заметно растрёпанный кончик, пряча взгляд где-то между подушками. — Может, поставишь мне раскладушку? Где-нибудь в кухне?       Забравшись на кровать, Азирафель поймал его руку.       — Если хочешь спать один, я поставлю её себе.       — Каша в голове, — признался Кроули одними губами. — И не хочу. И хочу. Думаю и за себя. И за тебя. И за этот грёбаный мешок. И…       Азирафель переплёл их пальцы.       — Мю говорит: иногда я храплю как танк.       — Думаешь, это аргумент, чтоб изгнать тебя из твоей собственной кровати на кухню, — губы Кроули дёрнулись. — У тебя прохладно. Будешь обогревателем.       Какое-то время они возились, укладываясь, и от осознания, что Кроули так близко, в его, теперь уже их постели, у Азирафеля кружилась голова. Улёгшись на бок у него за спиной и укрывшись, он потянулся проверить, точно ли одеяла хватает обоим. Пока его рука пересекала границы чужого тела, успел ощутить, как оно мимолётно закаменело. Подоткнув кромку одеяла, осторожно убрал руку.       — Так точно хорошо? Не замёрзнешь? — Даже в носках ноги Кроули были холодными, и Азирафель прижал к ним свои. Коротко поцеловал тёплый кончик уха. — Можно тебя обнимать?       Ухо слабо дёрнулось.       — М… гм.       Поймав Азирафеля за предплечье и затащив его на себя, Кроули стал водить по нему ладонью. Сначала просто вверх-вниз, а после того, как Азирафель пожаловался, что «против шерсти щекотно», начал рисовать какие-то неведомые каракули.       Или всё же не их?       Проскользив по коже, кончик пальца остановился. Вернувшись на исходную позицию, повторил точно такое же движение. И снова, и снова. Наконец чуть сдвинулся в сторону, настойчиво проложил уже совсем другой путь.       Буквы?       Каждую следующую Кроули рисовал несколько раз подряд. Чтобы точно быть понятым. Чтобы донести то, что пока не мог разборчиво произносить вслух.       Закончив, он замер. Даже дышать прекратил — грудная клетка под рукой Азирафеля, слегка приподнявшись, застыла. Сердце в ней билось часто и заполошно.       — Я знаю, — накрыл он его ладонью.       Кроули медленно выдохнул.       — Ангел, — позвал через несколько минут, когда Азирафеля уже покачивали первые волны дрёмы. Он тихо всхрапнул. Услышал: — Я хочу снять последнее видео.       Это слово сработало так, как если бы оно было Флумазенилом, а Азирафель — пациентом под бензодиазепинами. Он резко приподнялся на локте.       — К-какое? — выпалил ошарашенно. Дотянувшись, включил подсветку для чтения. Смог рассмотреть задумчивое лицо Кроули с подрагивающей между бровями морщинкой.       — Харди считает, что я такой не один. — Морщинка углубилась. — И Трейси тоже.       Азирафель рассеянно тёр затылок.       — И Трейси? — подхватил не вполне осмысленно. — Видео, снять? О… господи, прости. Мне, похоже, нужно проснуться.       — Не, не такое видео, — сморщил нос Кроули. — Ангел, помнишь, я тебе уже говорил, что до усрачки боюсь того момента, когда моя история вылезет в интернете? Я постоянно об этом думал. Думал, как смогу это пережить, как ты сможешь это пережить. Мы оба. Я пытался найти способы этого избежать. Или хотя бы сбежать. Да хоть на необитаемый остров. Спрятаться там, поменять имя, внешность… жить, как беглый преступник. Потом мне пришло в голову… — на несколько секунд он замолчал. Словно запутался в нити собственных рассуждений. — Я, — продолжил свистящим шёпотом, — я ж так после слива и делал. Не помогло. Это херовая стратегия.       «Какую же ты выбрал тогда?» — подумал Азирафель. Но вслух не спросил. Лишь внимательно и терпеливо смотрел на Кроули.       — Пойду от противного, — он явно храбрился, но голос его дрожал. — Не могу предотвратить — возглавлю. Я сам о себе скажу. О себе и за себя. В интернете куча визиток. На каждой из них я читаю по суфлёру. Пусть будет хоть одна с моими собственными словами. — Он торопился, проглатывал окончания фраз вместе с жадными, короткими вдохами. — Я бы сам до этого не дошёл. Но когда Харди сказал, что у Хаса я такой скорее всего не один… Щёлкнуло. Он прав. Не может быть неправ. Есть и другие. Я точно знаю, каково им. Теперь, когда всё это закрутилось… что, если этот шанс — не только для меня? Если я до кого-то достучусь? Если кто-то ещё обратится за помощью?