Не смотри

      Утром, когда Азирафель лениво потягивал какао, опершись локтями на подоконник, прямо под окном припарковалась знакомая машина. Он недоумённо моргнул. Уж не та ли это, на которой разъезжал (хотя чаще глох и дожидался эвакуатора) во внерабочие часы Ньютон Пульцифер? И действительно, уже через несколько секунд он собственной персоной показался с водительской стороны. Торопливо обежал машину перед капотом и распахнул переднюю пассажирскую дверцу.       — Ты тоже это видишь? — возбуждённо заёрзал Кроули.       Азирафель потёр зачесавшийся бок, медленно отставил опустевшую чашку из-под какао.       — Что именно? Вижу, как Ньют подвёз мисс Гаджет. Предполагаю, что совсем скоро она будет здесь…       Свою чашку Кроули грохнул в раковину как истинный вандал.       — Ничего ты, ангел, не понимаешь. Чтоб вокруг ведьмы кто-то вот так вился, и она ему за это не откусила оба уха по очереди?.. Да не бывало такого! Ни в жизнь!       Одновременно с этой тирадой он бодрым галопом пронёсся сквозь гостиную, а ещё через несколько секунд, уместивших в себя звон ключей и щелчок замка, выпалил вместо «привет»:       — Ты, что ли, успела его трахнуть?       — Вот всё-то ты знаешь, — звонко рассмеялся голос мисс Гаджет.       — Чисто технически, конечно, дело было с точностью до наоборот, — вторил ему смущённый кашель Ньюта.       Поспешно набросив на выцветшую домашнюю рубашку вязаный кардиган, Азирафель тоже вышел к гостям.       — Могу ли я не включаться в обсуждение столь животрепещущих тем и просто предложить вам какао, — поинтересовался своим самым елейным тоном, на что Ньют с прытью парашютиста-десантника выбросился прочь из квартиры, а оставшаяся парочка бесстыдников слаженно прыснула.       — Ни совести, ни приличий, — укорил их Азирафель. Однако в душе он был рад, что Кроули свободно шутит на подобные темы.       Оказалось, безжалостно понукаемая начальством мисс Гаджет заскочила ненадолго: попрощаться перед отъездом в аэропорт. Ведь теперь, когда Кроули (к счастью) выписали, объективных причин отлынивать от работы у неё (к сожалению) не осталось.       — Я вернусь на суд, — пообещала она, крепко обнимая погрустневшего Кроули. Рассмеялась, потому что, похоже, тот её о чём-то тихо спросил. — Мне кажется, да. Я почти уверена, Тони. По крайней мере, серьёзнее, чем все до него.       Может, вопрос был о Ньюте?       Скорее всего, так.       Не желая казаться навязчивым, Азирафель счёл за лучшее вернуться на кухню. Там, вытирающим вымытую посуду, его через пять минут и нашёл задумчивый Кроули. Рассеянно чмокнул где-то в районе правой теменной кости.       — Ведьма за каким-то фигом всучила мне ключи от своего загородного дома, — вздохнул, громыхая, по всей видимости, упомянутой связкой. — Говорит: пригодятся. Куда их кинуть, чтоб где попало не валялись? Капец… Ана — и влюбилась. Куда мир катится!..       — Хорошо бы, ко всеобщему счастью и благоденствию, — хмыкнул Азирафель. — В коридоре комод. Откроешь верхний ящик — справа увидишь ключи Трейси и Мю. Эти туда же положи. Я через час на работу. Справишься тут сам?       — Конечно. Я, вообще, собираюсь позвонить Харди.       

***

      Вернувшись из «МедЭлит», Азирафель обнаружил, что у них снова гости. На этот раз — Мю. Они с Кроули сидели на кухне и вели некую настолько увлекательную дискуссию, что не заметили ни того, как открылась дверь, ни последовавшей за этим возни в коридоре. Лишь когда Азирафель появился в дверном проёме, оторвали взгляды от окружённого пустыми чашками ноутбука.       — О, Зирочка, привет. Что-то ты рано, — качнулась на стуле Мю. — А я тут агитирую Кроули походить в мой центр.       — В качестве кого? — подойдя к раковине, Азирафель принялся тщательно мыть руки.       — Вольного наблюдателя, — хмыкнул Кроули. Он уже доставал из холодильника явно заготовленную заранее тарелку с мясом и макаронами.       — Ты знаешь, милая, я это всегда одобряю, — в слив с рук Азирафеля утекала голубоватая пена. — Но не кажется ли тебе, что прежде стоит дождаться…       — Чего, — перебила Мю, — окончания разбирательств и бла-бла-бла? — Она так и продолжала качаться на стуле. — Вы это оба серьёзно? Думаете, такое быстро делается? Наи-и-ивные. Только до первого суда минимум полгода пройдёт. И что, будете всё это время на паузе стоять?       Загудела микроволновка. Явно гордый тем, что ничего не рассыпал и не разбил, Кроули замер около неё, гипнотизируя взглядом вращающуюся в обратном направлении ручку.       — Вообще, я позвонил Мюриэль, потому что… — начал, явно пытаясь разрядить наэлектризовавшуюся атмосферу.       — Потому что надо было вычесать его грядущий спич. Чтоб Харди до сердечного приступа не довести, — теперь Мю перебрасывала из руки в руку отключённую беспроводную мышку.       — И как? Вычесали? — плохо изобразил отсутствие интереса Азирафель. В этот момент мышка всё-таки грохнулась на пол, и Мю с виноватым видом за ней наклонилась. Достала с победным видом.       — Целая!.. Вроде. Да. И вычесали, и отсняли, и Харди отправили. Прикинь, какие мы продуктивные?       — Ужас.       — Ага. — удостоверившись, что мышка работает, Мю отложила её подальше. — А потом я спросила, какие планы на будущее…       — И оседлала любимого конька. Я понял, — Азирафель закатил глаза. Приобняв Кроули со спины, заговорщически шепнул, почти касаясь губами тёплого уха: — Вестись на её уговоры необязательно. Она как свидетель Иеговы — только своего центра.       За это, последнее, был подло атакован мокрым полотенцем. Пришлось отнимать и лупить нахалку в ответ.       — Значит, твоё обращение успели увидеть все, кроме меня? — снова заговорил Азирафель, когда те, кто этого заслуживал (Мю), были биты, полотенце вернулось на положенное ему место, а сам он, разместившись за столом, ковырял вилкой горячий ужин.       — Вроде того, — стоящий возле сушилки Кроули медленно расставлял по местам чистую посуду. Он всячески стремился быть полезным, и ни Мю, ни Азирафель препятствовать ему в этом не собирались.       — Покажешь?       — Не-а. И так стрёмно, — он едва не задел очередной тарелкой угол столешницы.       — А насчёт центра ты подумай, — вставила свои пять копеек Мю. — Попытка же не пытка? Я права?       Прежде чем Кроули нашёлся с ответом, в шкафчик отправились три чашки, а в ящик — целый ворох ножей и вилок.       — Пытка. Но ты права. Я подумаю.       

***

      Азирафеля трясли за плечо и называли ангелом. Схватив ртом показавшийся спёртым воздух, он тут же им подавился. Влажно закашлявшись, сел на постели. По его спине шарили чьи-то холодные руки.       Не «шарили» — а гладили. Не «чьи-то» — а руки Кроули.       — Прости. Ты кричал.       «Кричал? Да, кричал. Разумеется. Даже не удивительно».       — Что тебе снилось?       Смерть: вскрывающий горло скальпель, соскочившая рука и хлещущая из сонной артерии кровь; прямая линия на кардиомониторе, «Халатность» — в газетных заголовках; персональное кладбище. У каждого медика есть своё — но кладбище Азирафеля во сне простиралось, сколько хватало глаз, во все стороны, и ему не было конца-края.       — Ангел?       Азирафель понял, что молчит, вцепившись в край одеяла зубами. Словно сейчас ему предстоит ампутация без анестезии, и он может откусить собственный язык.       На пододеяльнике осталось пятно слюны.       — Я завтра подам заявление, — прокаркал Азирафель, бездумно потирая его пальцем.       Он вынашивал эту мысль больше двух недель. Он думал об этом днём и ночью — но так и не передумал.       А значит, пора.       — Какое? Куда? — руки Кроули продолжали потерянно бродить по его спине.       — Я не хочу быть убийцей. — Во рту поселилась шершавая как наждак сухость. Закусив внутреннюю поверхность щеки, Азирафель почувствовал привкус крови.       Слизистую так легко повредить…       — Ты же не собираешься бросать медицину?       — Приёмник, — осело в горле солёными крошками. Азирафель со стоном откинулся на спину. — Иди ко мне, — позвал прерывистым шёпотом. Спрятал дрожь пальцев в мягком хлопке футболки Кроули, ощупью отыскал его губы. Тёплые. Податливые. В лакричной темноте спальни они отвечали на нежность нежностью. Выдох одного становился вдохом другого, обнажённая кожа под ладонями — антидотом кошмара.       Обнажённая кожа?       Оказывается, руки Азирафеля успели проникнуть под мягкий хлопок. А Кроули не возражал, не принуждал к поспешному бегству. Под жадными пальцами простирался простор его спины: с клиньями лопаток, цепочкой вершин-позвонков, идеальной долиной поясницы…       Азирафель ведь и без того каждый вечер касался этого тела: мыл, вытирал, лечил; видел его обнажённым как прямо перед собой, так и на экране — но менее притягательным оно от этого не становилось.       И менее желанным.       Тяжело дыша, он заставил свои руки замереть чуть выше крестца — на самом берегу Рубикона.       Слегка отстранился.       Рано. Не так. Не сейчас.       Через несколько минут шёпот Кроули пощекотал его щёку:       — Это же твоя жизнь.       — Повинность, — откликнулся Азирафель точно таким же доверительным шёпотом. — Знаешь, когда-то я был идейным. Миссионером от медицины.       — Был?       — Это тяжело. Все рано или поздно уходят в частный сектор. А мне, — он закрыл глаза, но под веками обнаружилась таже темнота, что и в спальне, — мне всегда было стыдно, совестно уходить, признаваться самому себе, что никакой я не благородный спаситель жизней. Что всего лишь жадный жалкий докторишка, разменявший призвание на тёплое местечко и жирный чек. — Он крупно, вязко сглотнул. — Даже теперь… Кроули, это ужас для любого из нас. Принять в свою смену близкого — такое не проходит бесследно. И для меня не прошло. Я это понимаю. Но всё равно смотрю в зеркало и спрашиваю себя: «ты правда сломался или удачно пользуешься возможностью?» Завтра я понесу заявление, и коллеги будут провожать меня с почестями, как выбывшего бойца. А если на самом деле я подлый симулянт? Если не «не хочу», а «не могу»? Точнее… наоборот? О Господи… я запутался. Я точно знаю, что не хочу, но не уверен, смог ли бы через это «не хочу», если бы постарался. Иногда мне снится кладбище, Кроули. И я думаю: это кладбище тех, кто умрёт, потому что я ушёл, и в нужный момент не хватило именно моих рук, или тех, кто умрёт от моих рук, потому что я заставил себя остаться?       Ещё только начав эту никому не нужную исповедь, Азирафель о ней пожалел. Но остановиться уже не смог. Замолчал, лишь излив все слова до последнего. В звенящей тишине и лакричной темноте с удивлением осознал, что Кроули гладит его по волосам.       — Не надо через «не хочу». Не насилуй себя, пожалуйста.       

***

      Он не хотел долгих, торжественных прощаний. Но и уйти по-английски от тех, с кем делил горечь поражений и усталую радость побед, не смел. Он не хотел лицемерно лгать, что жалеет о своём увольнении — но честно признался, что коллег ему будет не хватать:       — Да, и тебя, с твоими дурацкими шуточками, мать твою, Стив. И тебя, доктор Хорн — но знай, что на этом моменте я скрестил пальцы.       Девчонки его обнимали, коллеги-мужчины хлопали по плечам, и ощущение от ладони Стива было всё ещё сравнимо с дружеским ударом лопатой.       — Продался, паскуда, — он белозубо смеялся, и Азирафель вдруг поймал себя на том, что ему тоже смешно. Смешно и больше не стыдно.       — Продался, конечно. За тёплое местечко и жирный чек. Больше никаких тупых скоряков, никакого переполненного триажа. Завидно, правда?       — Да ну тебя к чёрту, — Стив ткнул его кулаком. — Паскуда, не соблазняй.       Они пили детское шампанское. Оно щипало язык, а непонятно откуда берущиеся слёзы — глаза и нос.       Бумажные стаканчики не звенели. Сталкиваясь ими, приходилось говорить «дзинь». Смена была в самом разгаре. Азирафель знал: в любую секунду мимолётный праздник может закончиться. Всего одно объявление — и расслабленно подтрунивающие над ним коллеги придут в боевую готовность.       Он сам — больше никогда.       От этого безусловного «никогда» в горле вдруг появился комок запоздалого сожаления. А может, напрасно? Может, погорячился?       — Ты спас достаточно жизней, Флэймсуорд, — вдруг, неожиданно серьёзный, загудел над плечом голос Гэйба.       «И самую важную», — подумал Азирафель. А слово, осушив свой стаканчик, снова взял Стив:       — На свадьбу-то позовёшь? Я ещё ни разу не был на гейской свадьбе.       Азирафель испытал непреодолимое желание надеть опустевший стаканчик ему на голову.       — Я, знаешь ли, тоже. — Вздохнул: — Но сначала — суд.              Мю была права: до суда предстояло дожить. Не додержаться, считая дни и поставив реальность на паузу, а именно «дожить». Не «вопреки всему», не «всем врагам на зло», а так, как Азирафель бы жил, если бы ни грядущего разбирательства, ни разгребающих авгиевы конюшни полицейских не существовало.              — Хочу пригласить тебя на свидание, — сказал будто между прочим тем же вечером, когда, стоя возле открытой душевой кабины, по уже отлаженной схеме намыливал Кроули спину. — Отметим моё увольнение и твоё новоселье. Что думаешь?       Всё, что Кроули думал, следующие десять секунд формировалось исключительно в комья непереводимых согласных. Наконец из них начали проступать первые слова:       — Свидание? С-с меш-шком? И в гипсе? И с офицером на хвос-сте?       Офицера к ним действительно приставили. Вернее, сразу двоих — с того момента, как сбежал Хаскинс, одетые в гражданское и скорее всего вооружённые парни круглосуточно, посменно присматривали за Кроули. Отправляясь на работу и возвращаясь с неё, Азирафель то и дело замечал их припаркованную неподалёку машину.       — Меня ничто из перечисленного тобой не смущает. — Он лёгким поцелуем клюнул Кроули во влажный висок. — Всё. Я за полотенцем. Закончишь — зови.       Ему не хотелось уходить. Он бы с радостью мыл не только волосы и спину — каждый дюйм прекрасного тела Кроули. И так и сделает. Обязательно. Но только тогда, когда они оба будут в равных условиях. Когда это не покажется унизительной опекой.              Графитово-серое полотенце Азирафель заранее положил на радиатор. Теперь оно, огромное и мягкое, густо пахло уютным жаром. Этот жар проступал у Кроули на щеках.       — Чем я тебя заслужил?       — Это риторический вопрос, я надеюсь? — Азирафель собирал влагу с его тела настолько же бережно, как если бы оно было священной реликвией. — Прими моё приглашение — и я буду счастлив.       — Махровый манипулятор, — взъерошенный и частично всё ещё мокрый, Кроули смотрел на Азирафеля бесконечно преданными глазами.       — С махровым полотенцем, — ласково потёр его рёбра тот. Кроули фыркнул, зарделся, опустил взгляд.       — Рубашку намочил, — пробормотал совершенно растерянно. — Ангел, я никогда не видел тебя даже без рубашки. Нечестно. — Подцепил пальцем верхнюю пуговку. — Можно? — Голый, разгорячённый после душа, прильнул ближе, как ищущий ласки кот — но уже в следующий миг шарахнулся. Ёмкое «шлюха» Азирафель прочитал по движению его губ. Потянулся к ним, безапелляционно поймал своими.       — Можно, — жарко выдохнул в приоткрытый желанный рот.              Кроули знал, как — «красиво, эффектно и горячо», как — «чтобы оператор сумел захватить детали».       Но как — без прицела камер? Как — в удовольствие?       Уже оказавшись в спальне и нависая над раскинувшимся звездой Азирафелем, его рубашку он расстёгивал с лицом увлечённого исследователя. Казалось, вот-вот достанет измерительные приборы. А, может, ещё и блокнот для записей: «обхват груди столько-то, диаметр ареолы — такой-то, чувствительность сосков — …»       — А-ах… — выдохнул Азирафель, когда любопытные пальцы покатали тут же затвердевший розовый шарик.       Второе «А-ах…» сорвалось с губ следом за первым, потому что на беззащитный обнажённый живот со всё ещё мокрых и всё ещё взъерошенных рыжих волос скатилась крупная холодная капля.       — Фен! — съёжился и невольно напряг все мышцы Азирафель. — Нам срочно нужен фен!              — А ведь тебе больше не обязательно их терпеть, — сказал через двадцать минут, массируя голову умостившегося между его разведённых коленей Кроули.       — М-м, — тот разморено приоткрыл один глаз.       Азирафель пояснил, благоговейно накрутив на палец гладкую прядь:       — Я о волосах. Ты говорил, что их ненавидишь. Можешь хоть завтра сделать какую угодно стрижку. И татуировку можно свести.       — Сведу. А под ней — шрам. Хрен редьки не слаще. — Теперь оба глаза Кроули были открыты. Он заглядывал снизу вверх, казалось, в самую душу. — Тебе же они нравятся. Волосы. Да?       Азирафель так и продолжал играть с прядью.       — Мне нравишься ты. Остальное опционально.       

***

      Возле входа в салон медленно вращался спирально-трёхцветный столб: синие вены, белые бинты и алая кровь — симулякр самых тёмных времён в истории медицины. Азирафель смотрел то на этот столб, то на тяжёлый букет, пламенеющий в кобальте ранних сумерек. Ему уже очень давно не приходилось дарить кому-либо цветов. Больше времени минуло лишь с тех пор, как он получал их сам. Понравятся ли Кроули алые тюльпаны и ярко-оранжевые гиацинты? Примет ли он их?       Тонкая полупрозрачная бумага трепетала на ветру, более плотная шуршала под озябшими пальцами. Азирафель ждал. В салон он трусливо не пошёл: не хотел видеть, как прекрасные пряди, которые так идеально ласкались к его рукам, из живого огня превращаются в сваленный под ноги мастера мусор.       Принимать результат преображения Кроули он был готов. Наблюдать процесс — нет. Вот и переминался с ноги на ногу, заслоняя собственным телом от ветра собранный с любовью букет.       Звякнул дверной колокольчик. Для Кроули было ещё слишком рано, но, тем не менее, механически бросив короткий незаинтересованный взгляд, увидел Азирафель именно его.       — Так быстро? — спросил удивлённо. Шагнул вперёд, одновременно пряча букет за спину, и тут же удивился второй раз подряд: по криво наброшенной чёрной кожаной куртке струился ничуть не изменившийся водопад живого рыжего пламени. — А… почему?..       Кроули спускался с крыльца как с подиума. Какой же красивый, господи…       — Потому что я передумал, — ответил, лишь оказавшись рядом с Азирафелем. Коротко согрел его лоб губами. — Если избавляться от всего, что я в себе ненавижу, придётся в ванну с кислотой прыгать. Не вариант. — Тут его уверенность дала трещину. Он даже не опустил — уронил взгляд под ноги. — Трейси говорит: сначала я должен поменять отношение. Потом — уже себя. Так что, поведёшь меня на свидание? Или без стрижки не котируюсь?              Долго они по городу не гуляли. Азирафель боялся, что замёрзнет Кроули, а Кроули — что букет, на который смотрел влюблёнными, сияющими глазами. Оказывается, это были первые в его жизни цветы. И первое настоящее свидание. От похода в ресторан он, правда, отказался наотрез. А вот взять кофе на вынос его уговорить удалось. Азирафель зорко следил, чтобы свою порцию Кроули действительно выпил.       — Тебе его правда можно. Не вредно. Даже полезно. Я медик. Я точно не ошибаюсь.       В войне с его РПП это была очередная победа.       

***

      Спалось Азирафелю паршиво. Те тревоги, которых он успешно избегал днём, набросились, как голодные гиены, дождавшись ночи. В их вое чудилось некое предостережение. Может быть, то, которое он обнаружил несколько часов назад в чате с Трейси?       Сначала она просто предлагала приехать в гости. Когда измотанный приятным, но долгим вечером Азирафель вежливо отказался, прислала:       «Я бросила руны. Мне не нравится то, о чём они говорят».       Ещё через пять минут:       «ТО видео. Передай своему мальчику: это было смело, дерзко — но безрассудно. Вам придётся оглядываться».       «То видео». Азирафель знал, что оно уже несколько дней как появилось в сети. Но всё ещё не смотрел. Подумав, написал:       «Инспектор Харди позаботился о безопасности Кроули. За нами присматривают. Не волнуйся, дорогая. Утро вечера мудренее. Спокойной ночи».       На это Трейси ответила невразумительной пиктограммой.       Теперь, спустя несколько часов после этого разговора, Азирафель лежал, расфокусировано уставившись в потолок, и темнота казалась ему не приятно лакричной, а слишком душной. Рядом, свернувшись под одеялом калачиком, сопел Кроули. Кончики его волос щекотали ухо и шею.       «Оглядываться». Как долго? Не этого ли они оба хотели избежать?       А́ртур Хаскинс внезапно представился Азирафелю драконом, а Кроули — самым ценным драконовым сокровищем. Даже если зверь напуган и ранен, он своего не упустит. Он вернётся страшнее и злее.       Во рту поселилась сухость, в мочевом пузыре, напротив — отработанная почками жидкость. Дотянувшись до крохотного прикроватного ночника — воскового ангела с лампочкой внутри, Азирафель бесшумно его включил. Ангел мерцал, как живое пламя свечи: мирно и ненавязчиво. Через несколько минут от него поплыл лёгкий аромат бергамота. Кажется, стало легче дышать. А вот жажда усилилась. Азирафель пожалел, что не поставил на тумбочку бутылку воды. Спустил ноги с кровати. Он быстро сходит на кухню и в туалет, а потом предпримет последнюю попытку заснуть.       Босые ноги шлёпали по полу оглушительно-звонко. Пол был холодным, и пальцы поджимались. Зябкость неприятно покусывала голую кожу, так что Азирафель вернулся за халатом. Набросил, застыл у кровати. Бережно подоткнул одеяло Кроули под спину — и на несколько секунд залюбовался своим едва различимым в полумраке сокровищем. Захотелось отринуть физические потребности и поскорее нырнуть обратно в тепло. Нет. Облизав пересохшие губы и качнув головой, он всё же побрёл на кухню.              Именно те секунды, которые Азирафель простоял, глядя на спящего Кроули, вероятно, и спасли ему жизнь.