Не смотри

      Сначала мир стал слишком быстрым, громким и ярким, потом — кроваво-красным, тихим и медленным.       Азирафель не помнил, как летел. В промежутке между начатым, но не сделанным шагом и ударом спиной об шкаф уместилось только удивительное мгновение невесомости. Потом на грудь навалилась тяжесть, в череп набилась вата, а нос заполнился чем-то железистым и горячим.       Железистое и горячее — это кровь. Азирафель хорошо знал её запах. Много запаха крови — значит, кто-то может умереть. Интересно, кто?       Он кружился. Или это его кружило? Или, сорвавшись со своей оси, хаотично кружился весь мир, а неповоротливый, грузный Азирафель оставался его единственной точкой равновесия? Он попытался моргнуть. Где-то, слева внизу, а может, вверху и справа, плясали огненные всполохи.       Рыжие.       Рыжий!       Кроули!       Азирафель снова моргнул. Одним глазом так и продолжал видеть пламя, вторым — его ощущать: невыносимо острое жжение между веками. По щеке что-то стекало, левый бок онемел.       Кроули.       Каждый вдох давался титаническими усилиями. Перелом рёбер? Грудины? Пневмоторакс?       А Кроули? Где Кроули?       Азирафель попытался приподнять голову. Это движение заняло целую вечность.       Что произошло? Что, вообще, случилось? Кажется, он шёл, но не дошёл на кухню? Зачем? Он хотел воды. Да, именно так: он хотел пить и в туалет.       Азирафель невольно облизал сухие губы. Пить всё ещё хотелось, в туалет — уже нет. Похоже, он обмочился.       Господи-боже… На кончике языка остался кровавый привкус. Из-под ватной тишины начал проступать монотонный звон. Азирафель наконец осознал всё происходящее. Он лежит в разгромленной гостиной. Похоже, привален креслом. В кухне что-то взорвалось, и теперь там бушует пожар.       А в спальне Кроули.       Кроули спит.       Кроули нужна помощь.       Они оба нуждаются в помощи.       Азирафель должен был встать. Чтобы встать — требовалось сбросить с себя кресло. Чтобы сбросить кресло — собрать все силы.       Их оказалось мало. На какое-то мгновение он даже успел подумать, что у него сломан позвоночник. Перелом позвоночника. Азирафель так много об этом знал, так часто сталкивался с этим у других — наверное, было бы иронично и даже забавно теперь испытать на себе.       Или страшно?       Да, страшно!       На него наконец нахлынула паника. Он понял, что должен прокричать какое-то слово. Какое-то короткое, жизненно важное слово. Оно формировалось в голове, но терялось на пути от мозга ко рту. Не получив этого важного слова, губы беспорядочно извивались разорванными дождевыми червями:       — П. П. П. П. П-о-о…       О… кресло: любимое, бежевое, продавленное кресло. Неужели оно станет для Азирафеля могилой? Неужели, придавленный им, он сгорит здесь заживо?       Подстёгиваемый ужасом и чувством вселенской несправедливости, он снова забарахтался, как перевёрнутый на спину жучок. Кажется, что-то начало получаться: тяжесть едва ощутимо сместилась, он поднатужился — и, болезненно прокатившись по рёбрам, злосчастное кресло бесформенной глыбой свалилось в сторону.       Глубокий вдох показался благословением. Азирафель наконец смог расправить грудь, набрать полные лёгкие воздуха — и закашлялся. Собственного кашля, правда, почти не слышал. Сел. Раздирая горло едким, вонючим дымом, снова попытался вдохнуть. Его рот заткнуло что-то мокрое и прохладное. Даже не успев этого осознать, он в ужасе начал отбиваться. Лишь оттолкнув руку с мокрой тряпкой, понял: это рука Кроули. Кроули здесь. Это он отвалил кресло. Он принёс тряпку.       Дышать через мокрую тряпку — жизнь.       Огонь слишком близко.       Это огонь — или всего лишь рыжие пряди?       — Вставай, — донеслось сквозь писк из невообразимого далека. Азирафель напряг слух, пытаясь разобрать то, что Кроули говорил дальше.       Почему так тихо?       Разве он не может говорить громче?       Лишь наконец увидев любимое лицо, Азирафель понял, что на самом деле Кроули орёт. Это показалось забавным: такие слабые звуки из настолько широко распахивающегося рта. В горле заклекотало что-то, похожее на беззвучное хихиканье. Родное лицо исчезло из поля зрения, и это было грустно. Хихиканье превратилось во всхлип. Азирафель почувствовал, что его пытаются тащить, подхватив подмышки.       «Тебе нельзя напрягаться, глупый», — сформировалось в мыслях.       Азирафель попытался вывернуться.       Тут же ощутил быстрые шлепки по щекам. Это были незнакомые, холодные руки. И воздух вокруг стал холодным. И, кажется, откуда-то даже налетал ветерок. Ветерок пах дымом. Или это весь Азирафель успел им провонять? Он никак не мог отыскать в своём сознании тот момент, когда переместился из горящей квартиры на улицу. Разве такое может происходить в мгновение ока? Ощущение лёгкой качки подсказало, что его несут на носилках. Куда? И где Кроули? Он ведь в порядке? Он должен быть в порядке! Азирафель распахнул глаза, но правый тут же закрылся от острой боли.       — Кроули? Где Кроули? — собственный голос показался ничтожно тихим, и он повторил: — где Кроули? — уже настойчивее. Носилки дёрнулись, он закашлялся, увидел перед собой зелёную униформу, отблески включённых мигалок на светоотражающих полосах. Кажется, где-то что-то гудело, но где именно этот гул: вокруг или в голове — понять не удавалось.       Когда-то давно, в начале собственной стажировки, Азирафелю довелось выезжать на пожар. Он помнил закопчённых, дезориентированных, обожжённых и оглушённых людей. Как спасатели передавали их из рук в руки, как выла какая-то женщина и захлёбывался слезами ребёнок; как страшно тогда было, как дрожали колени, как вместо того, чтобы действовать по протоколу и обстоятельствам, хотелось сбежать на край света.       Скорее всего, стоящей перед ним сейчас девчушке-парамедику тоже хотелось сбежать. Азирафель мог легко представить, как мерзко по её позвоночнику скатывается пот, и как много его уже успело скопиться под латексными перчатками. Он бывал на её месте. Пока девчушка осторожно касалась его плеча и знакомыми жестами поясняла: «я собираюсь дать тебе кислород», — Азирафель думал о том, что в других обстоятельствах мог бы её успокоить. Мог бы поделиться с ней опытом.       Да кому он нужен, тот опыт?       — Кроули! — единственное, что важно. — Где Кроули?       На лицо опустилась маска.       — В-с-ё хо-ро-шо, — старательно проартикулировала девчушка. Не потому, что всё действительно было хорошо (ничто вообще не было хорошо!), но протокол предписывал эту пустую, ничего не значащую, лживую фразу. «Всё хорошо». Даже когда твоя жизнь сгорает в пожаре, даже когда твой смысл, возможно, уже не дышит, они всё равно скажут только это.       «Они». А ведь Азирафель говорил то же самое сотни раз. Но стоило оказаться по другую сторону баррикад — и вот, каково.       Его закатили в машину. Запах бензина и антисептика вызвал приступ дурноты. Азирафель принялся мотать головой, пытаясь привлечь внимание. Рвотные массы уже булькали в горле. К счастью, чьи-то руки успели снять маску. Перед лицом возник коричневый пакет.       Если бы блевать и говорить одновременно было возможно, Азирафель бы кричал: «Где Кроули?». Спазмы были мучительными. Прямо как в ту ночь, когда тайное стало явным.       Насколько же давно…       — Кроули, — простонал Азирафель, сглатывая едкую желчь. И только теперь осознал, кто держит наполовину полный пакет. Дотянувшись и крепко сжав покрытый гусиной кожей холодный локоть, обессиленно откинулся на носилки.       «Живой. Хорошо».              Быть объектом передачи вместо того, чтобы принимать её самому, оказалось странно. Азирафель слышал диктующие его показатели голоса, но разобрать сквозь писк не мог толком ничего. Потом увидел Гэйба. И Стива. И ещё несколько знакомых лиц. В мелькании квадратных потолочных ламп лица нависали над ним, и у них шевелились губы: то медленно, то быстро.       «А маски вы куда дели?» — подумал Азирафель.       — Я как под кетамином, — заговорщически поделился открытием уже вслух. Но тут же усомнился: может, всё-таки больше похоже на пропофол? В безумные студенческие времена они с однокашниками-анестезиологами чего только друг на друге не перепробовали, так что, с чем сравнивать, ему было.              Примерно через час оценить своё состояние он смог уже более адекватно. Всё, как по учебнику при контузии: распирающая головная боль, тугоухость и проблемы с координацией. Коллеги наперебой твердили, что отделался он легко. Умом в их правоте он не сомневался — но дальше холодного рассудка принятие этой правоты пока что не доходило.       Его грудь и спина превратились в сплошную гематому — но могло быть и хуже. Он получил сотрясение мозга средней тяжести — а могли бы быть и разрывы внутренних органов. Он вывихнул плечо — хотя мог сломать позвоночник. Из его лба извлекли два осколка стекла и наложили шесть швов — а ведь те же осколки могли вонзиться в глаза. Но, сказочное везение, глаза практически не пострадали. незначительное повреждение роговицы — не в счёт: «Пройдёт через пару дней». В конце концов, если бы не спасатели и не Кроули, Азирафель бы вообще сгорел заживо. Обещанная всеми учебными материалами частичная амнезия его немилосердно миновала, так что тот ни с чем несравнимый, животный ужас он помнил до мельчайшей детали. Что ж, одним ночным кошмаром больше — невелика беда. Будто их до этого было мало.       Сейчас Азирафель сидел в одной из смотровых. До окончательного прояснения в голове, до выяснения обстоятельств, до приезда и распоряжений полиции, до понимания, куда ему теперь и что делать — она была его единственным пристанищем; равно как изношенные великоватые «Конверсы», истёртые между ног спортивные штаны и растянутый свитер с чужого плеча — единственной одеждой; а листающий результаты обследования Гэйб — единственной связью с реальностью.       — Скоро отпустим тебя домой, — наконец подняв взгляд, заявил он с бодрой улыбкой. Кажется, сам, хоть и запоздало, но всё-таки понял, что ляпнул. А может, ему подсказало красноречивое выражение лица Азирафеля?       «Домой», а куда — «домой», если то, ради чего ты долгие годы работал как ломовая лошадь, обратилось пеплом и дымом? Если больше нет ни надёжных стен, ни полок с драгоценной коллекцией книг, ни фарфоровых чашек, ни ковра с длинным ворсом, ни пластинок, ни фотографий?.. И цветы, цветы Кроули, такие дорогие его сердцу растения — все они тоже погибли в огне!       Погибло всё. Остались пепел и дым. И они двое: снова израненные и теперь окончательно, одинаково бесприютные.       — Ангел?       Только ощутив, что его бережно держат за подбородок, Азирафель осознал сразу три вещи: что Гэйб давно ушёл, что на его месте появился Кроули, и что сам он, уронив голову на грудь, глухо, по-стариковски оплакивает всё, что потерял и всё, что всё-таки уцелело.       Он в последний раз всхлипнул:       — Тебе сменили гипс? Тебя осмотрели? Всё точно в порядке?       — Угу. И сменили, и осмотрели. Всё точно в порядке. — Кроули поймал несколько щекотно катившихся по левой щеке слёз. — Инспектор Харди приехал, — понуро опустил взгляд. — Ангел, я должен исчезнуть. Пусть они распространят информацию, что я всё-таки умер...       Усилившийся звон в ушах заглушил несколько следующих слов.       — …с-са меня. Это всё ис-са меня, — наконец снова смог слышать Азирафель. Качнул головой.       — Не важно, из-за кого. Не важно, почему. — Сумел ли он сказать это ласково и тихо, или прокричал, как все глуховатые люди?       — Да как это «не важно»? — ухитрился прошипеть без единой шипящей Кроули. — Они чуть тебя не убили. Они… — задохнулся.       — А если это случайность? — снова постарался сдержать собственный голос Азирафель. — Откуда ты знаешь, что это — не газ взорвался?       — Да потому что это логично. Я выложил сраное видео. И вот, чем это закончилось!       — Любые логические заключения должны подкрепляться фактами, — хрипло вклинился в разговор голос с шотландским акцентом. Повернув голову, Азирафель с удивлением обнаружил сидящего на пластиковом стуле инспектора Харди. — Следственная группа работает на месте пожара. Всё просто: если мистер Кроули прав, они найдут улики. Если же прав всё-таки мистер Флэймсуорд, вероятность чего мы тоже не можем сбрасывать со счетов — улик они не найдут.       Он выглядел даже более потрёпанным, чем обычно. Словно приехал в том же, в чём спал — при условии, что лёг спать в том, в чём работал вчера: при галстуке и в костюме.       — Прав — я, и вы это знаете, — вскочил Кроули. Сделал шаг к инспектору Харди. — Вы обещали, что мы будем в безопасности. Что с его головы, — бросил короткий взгляд на Азирафеля, — волосинки не упадёт! И вы это обещание не сдержали.       Инспектор Харди прочистил горло.       — Мне искренне жаль, — проговорил раздельно и медленно.       «Ещё одна из множества профессиональных дежурных фраз», — уныло подумал Азирафель. А вот Кроули вспылил:       — Если бы он умер, вы бы тоже самое мне сказали? Что вам жаль? Что вы соболезнуете?       «Сказал бы», — с усталым пониманием подумал Азирафель, пока инспектор Харди говорил то же самое вслух. «Сказал бы». Потому что эта формальность — самое большее, на что он, посторонний человек при исполнении, имел право.       — Толку с этого «жаль»? — Кроули не понимал. — Что мне с ним делать? Чем оно мне поможет?       В голову Азирафеля пришло, что жизнь у полиции едва ли слаще, чем жизнь у медиков. Все они — винтики одной проржавевшей насквозь машины: скованные по рукам и ногам, сплошь виноватые, безнадёжно отчаявшиеся и выгоревшие. Хотелось сказать: «Оставь. Ему сейчас тоже непросто», — но до губ эти слова почему-то так и не дошли.       — Я понимаю ваше состояние, — поёжился инспектор Харди. Продолжение этой реплики украл снова усилившийся писк. Хотелось, зажав пальцами нос, попытаться исправить ситуацию выравниванием давления, но Азирафель заставил себя лишь сглотнуть и подвигать челюстью. Не помогло. Какое-то время разговор пришлось смотреть, словно по телевизору с выключенным звуком. Вот Кроули резко вскинул руки: то ли протестовал, то ли защищался. Вот Инспектор Харди, что-то втолковывая, подался корпусом вперёд и упёрся ладонью в грудь, чем выдал в себе закоренелого, опытного сердечника.       Потом звук резко вернулся.       — И что вы предлагаете дальше? — раскалённой спицей вонзился в левое ухо Азирафеля любимый голос.       — Вам обеспечат надёжную охрану и отвезут в безопасное место, — вздохнул инспектор Харди.       Несколько секунд Кроули задумчиво тёр переносицу.       — Безопасное место? Где это? — спросил наконец.       — Я поеду домой, — вдруг услышал Азирафель. С удивлением осознал, что эти слова прозвучали не только в его голове. Для пущей уверенности покатал их во рту ещё раз. «Домой» — ощущалось правильно. Больно, безнадёжно, но правильно. — Не смотрите на меня, как на сумасшедшего. Я всё понимаю. — Вопреки тошноте и раскачивающемуся полу он медленно поднялся на ноги. — Мне нужно увидеть, — проговорил раздельно, чётко и медленно. — Я имею право увидеть.       Кажется, инспектор Харди и Кроули что-то бормотали. Азирафель не хотел слышать, что, и вовремя вернувшийся писк оказался его верным союзником. Но он же украл звук распахивающейся двери. В неё, по-военному чеканя шаг, вошёл мистер Шедвелл. За ним появилась и Трейси.       — Что за шум, а драки нет? Выглядите ужасно, мальчики. Оба как с пожара. Я так вижу, здесь вы уже закончили? Машина подана. Собирайтесь.       Потом всё завертелось каким-то непостижимо стремительным образом. Будто реальность подчинялась щелчкам изящных пальцев с ярко накрашенными и остро подпиленными ногтями. «Раз» — Азирафель и Кроули прощаются с инспектором Харди, а он явно робеет перед Шедвеллом и его супругой. «Два» — кожаный салон «мерседеса» пахнет каким-то невыносимо тяжёлым, но в то же время и приятно окутывающим парфюмом. «Три» — из-за поворота выплывает эдвардианский дом: стены цвета шампанского, медовое дерево окон, в них — тёплый свет.       В этот дом Азирафель прибежал трезветь после самой ужасной в своей жизни ночи.       И вот теперь — снова: позади — очередная ночь, претендующая на звание «самой ужасной», впереди — пять широких каменных ступеней, мягкие тапочки, электрический камин с коллекцией пучеглазых сов и музыка ветра над французским окном. Всё почти как в прошлый раз. За исключением того, что теперь Кроули — не ноющая в груди чёрная дыра из боли и отвращения. Он рядом. И от того, что он рядом, Азирафелю спокойно. Когда Трейси говорит: «Вы здесь в безопасности», — он верит ей без сомнений и оговорок.              Спальня на втором этаже считалась гостевой, но Азирафель знал, что кроме него на ночь в этом доме никто никогда не оставался. В общем-то, с просторной ванной, не менее просторной кроватью и окном на восток — эта спальня была его. Здесь всегда лежала тартановая пижама подходящего ему размера, а на полке стояли книги, которые он любил.       Кроули колебался на пороге. Стоял, сунув руки в карманы точно таких, как и у Азирафеля, безнадёжно забытых кем-то в больнице старых штанов, и потерянно озирался. Кроули: вовремя сориентировавшийся, бросившийся на помощь. Азирафель знал: до того, как в квартиру ворвались спасатели, он, задыхающийся в дыму, сумел дотащить его бессознательное тело почти до входной двери. И это — со стомой, со швами, со всего одной работающей рукой.       Взяв эту руку в свои сейчас, Азирафель прижался к ней щекой.       — Здесь всё будет хорошо.       Рука была ледяная.       — Как ты можешь быть уверен? — дрогнула, попыталась вырваться. Неволить он не стал.       — Трейси ещё ни разу не ошибалась. Я буду верить ей, ты — верь мне. Нам обоим нужно отдохнуть, мой хороший.       — Да, отдохнуть, — откликнулся Кроули блёклым, покорным эхом.       Для него тоже нашлась пижама. И уличная одежда — похоже, на завтра. Трейси вообще позаботилась обо всём. Наблюдая за опасливо изучающим абсолютно новые чёрные трусы Кроули, Азирафель пообещал самому себе, что отныне и впредь будет прислушиваться ко всем её предупреждениям. Как минимум, из бесконечной благодарности.              — Ты хромаешь, дорогой? — это стало особенно заметно через полчаса, когда наспех, но полностью самостоятельно ополоснувшийся Кроули вышел из санузла, неуклюже пытаясь натянуть пижамную рубашку на гипс. — Давай помогу, — Азирафель оказался рядом. Под смущённое: «Вообще-то, это я должен о тебе заботиться», — слегка придержал хлопковый рукав. — Мне уже существенно лучше, — заверил. — Так что с ногами?       — Да стёкла. Фигня.       Оказывается, спасать Азирафеля Кроули бросился босиком. Того, насколько изрезал ноги, не ощущал из-за адреналина.       Кровавые следы заметили парамедики.       — Русалочка ты моя, — протянул Азирафель с грустной нежностью, бережно снимая наложенные в приёмнике повязки. Из-за того, что Кроули много ходил, некоторые побурели от крови. — Сразу почему не сказал?       Аптечку пришлось попросить у Трейси.       — Ты не должен вечно меня лечить, — Кроули мрачно следил за тем, как Азирафель смачивает ватный диск бетадином из солнечно-жёлтого флакона. — Ты меня вообще прибить должен. Бросить.       — Мечтай. — Капля бетадина оставила на пальце коричневое пятно. Глядя на него, Азирафель вдруг явственно представил мир, в котором один из них умер. — Так просто ты не отделаешься, — нервно хохотнул, укладывая стройные, длинные, бронзово-гладкие ноги к себе на колени. Зачарованно повёл от щиколоток и выше, до края подвёрнутых штанов. — Ты — сокровище. И мне очень даже понятно, почему так просто отдавать тебя не хотят. Я вот тоже так просто не отдам.       Едва затянувшиеся свежей коростой порезы алели на стопах Кроули яркими росчерками. С величайшей бережностью обрабатывая каждый из них, Азирафель думал о том, что даже через десятки лет отыщет на этих местах белёсые нитки шрамов; отыщет и вспомнит задымлённую, разгромленную гостиную, ужас, а следом — бесконечное облегчение:       «Живой. Хорошо».       Под руками Азирафеля, в венах, артериях и сосудах стучала драгоценная жизнь. Он не мог от неё оторваться. Закончив обработку и перевязку, с жадной одержимостью продолжил нежить эти невероятно изящные лодыжки и фактурные, словно вытесанные древнегреческим скульптором стопы с аккуратными пальцами; прикрыв глаза, обнимал ладонями тонкие щиколотки, благоговейно исследовал нити и струны сухожилий, восторженно очерчивал контур каждой мышцы, кости и косточки.       Это совершенно точно был не фетиш. Руки, ладони, бёдра — на самом деле Азирафель точно так же мог бы ласкать что угодно из перечисленного. Главное — не «что», а «о чём», «почему» и «как». Главное — осязать: едва заметные, уцелевшие после лазера волоски, пульсацию крови под кожей и пупырышки мурашек на ней. Главное — слышать изумление в участившемся дыхании. Главное — чувствовать, как под губами вздрагивает коленная чашечка, и как чужая дрожь становится собственной.       Из дурманного забытья его выдернула неожиданная преграда — чёрные хлопковые штаны. Ещё мгновение назад они легко и покорно скользили вверх, открывая всё больше кожи, больше простора, больше желанного поджарого бедра. Теперь заупрямились. Уткнувшись носом в смятую беспорядочной гармошкой мягкую ткань, Азирафель закусил её от досады. Ему даже в голову не пришло, что штаны можно просто снять.       — Увлёкся. Прости, — он в смущении поднял взгляд, и тут же утонул в ошалело мерцающем янтаре. Услышав: «Иди с-сюда», — с блаженным выдохом скользнул на постель. Так правильно, так легко: лбом ко лбу, носом к носу и сердцем к сердцу.       — Спасибо.       — За ш-ш-што?       Азирафель улыбнулся. «За то, что ты жив, за то, что жив я, за то, что мы оба здесь, и ты меня обнимаешь. За то, как ты на меня смотришь и за то, как я могу смотреть на тебя», — тысячи причин проносились в его сознании.       — За всё, — облеклись в два простых и коротких слова.       Кроули мягко, ласково рассмеялся. Этот смех тёплыми иголочками пробежал по телу Азирафеля: вздыбил волоски на загривке, скатился жаром по бёдрам, пощекотал впадинку над копчиком.       — Хочу тебя чувствовать. Можно? — зародилось в груди и легко соскользнуло с губ.       Чёрный и тартановый хлопок сплелись на полу в клубок. Ни пижам, ни белья, из лишнего — только калоприёмник, пластыри и бинты — Кроули и Азирафель сплелись в точно такой же клубок, но под одеялом. Они лежали неподвижно, сцепившись руками, ногами и даже губами, смешивая дыхание, волосы и тепло. Эта близость была меньшим, чем секс, но в то же время и гораздо, гораздо большим.       Оба искали друг в друге утешение.       Находили.       Так и уснули. Возможно, одновременно.       

***

      «Утро» Азирафеля началось в десять вечера. Первым, что, окончательно проснувшись, он обнаружил, оказалось отсутствие Кроули и в постели, и в спальне; вторым — наличие на тумбочке термоса с какао, тарелки с блинами и короткой записки аккуратным почерком Трейси: «Мы внизу. Понадобишься — позовём». Ниже — нестройно и почти неразборчиво, змеилось: «ዐፐሏፊጰልህ ልዘናይበ» с кривобоким сердечком и буквой «К». Представив, как старательно Кроули выводил каждую букву левой рукой, Азирафель задохнулся от тёплой нежности.       Тело было вялым, конечности едва ощутимо подрагивали, в правом глазу царила сухая резь, а в левое ухо ввинчивался мерзкий высокий писк. С резью Азирафель справился увлажняющими каплями. Чтобы не слушать писк, включил висящий напротив кровати телевизор. Он оказался умным. Вместо какого-нибудь «BBC» на плоском экране появилось меню с выбором вариантов и доступом в интернет. Подстёгиваемый тёмным любопытством, Азирафель открыл новостной портал. Через пару минут поиска среди заголовков, кричащих о пустяках вроде скандальной свадьбы одной знаменитости и не менее скандального развода другой, наконец нашёл то, на что и рассчитывал: «Взрыв и пожар в северной части Лондона: на месте работает полиция (видео очевидца)»       Видео заняло тонкую вертикальную полосу посередине экрана. На ней, обрамлённое ничем не заполненной темнотой, в походящем на врата в ад окне бесновалось пламя.       — Вот так. Посреди ночи, — говорил за кадром растерянный женский голос. — Я вышла покурить. Потом «бабах»… Кошмар. Хоть бы на нас не перекинулось. Хотя, пожарные уже приехали и скорая. Ужасно-ужасно. Ой мамочки!..       Руки с камерой тряслись, но Азирафель всё равно отчётливо видел суетящихся возле объятого дымом дома муравьёв-человечков. Они тащили кого-то светловолосого и обмякшего. Всматриваться в этого «кого-то» было жутко до дрожи, но и отвести взгляд одним лишь усилием воли не удавалось. Азирафель воспользовался термосом. Когда, сделав глоток, посмотрел на экран, видео, к счастью, уже закончилось. Включать его второй раз он не стал. В повисшей тишине снова глотнул какао, взял пульт, открыл поиск. Как бы ни хотелось утешать себя верой в обратное, он прекрасно понимал: взрыв и пожар в его доме — это не несчастный случай, не газ — дракон. Это дракон приходил за своим сокровищем. Сокровищем, которое возымело дерзновение против него взбунтоваться.       А ведь Азирафель так и не слышал тех слов, которые разозлили дракона.       Он так и не посмотрел то видео.       Пришло время наверстать.       Успокаивая себя крупными глотками какао, следующие десять минут он один за другим упорно перебирал сайты и заголовки. В последние, впрочем, внимательно не вчитывался — скорее, искал лицо. Когда оно наконец промелькнуло, передёрнулся крупной дрожью. Почему стало страшно и холодно? Почему от волнения подкатила тошнота? Почему вспотели ладони? Ведь не будет насилия, грязи, секса, не будет чужих тел и извращённых, ужасающих практик. Будет только хорошее. Будет Кроули. Вот он, прямо на экране: с небрежно собранными в косу длинными волосами, со встопорщенной правой бровью, сидит на фоне стены в (так недолго) их спальне. Выражение лица у него немного испуганное и очень сосредоточенное. Он собирается говорить. Азирафелю остаётся только его послушать.       Закусив губу, он решительно нажал «воспроизвести».