Не смотри

      Видео началось рывком: Кроули встрепенулся, посмотрел прямо в камеру. Выпалил:       — Привет. Я — Змей. Видеть меня вы, конечно, привыкли с другой стороны. Но сегодня, уж простите, придётся удовольствоваться лицом. Нам есть, о чём поболтать. — Здесь он дрогнул уголками губ — на нижней был отчётливо заметен оставленный зубами алый пунктир.       Вцепившись ладонями в колени, Азирафель подался вперёд.       — Знаете, я в первый раз говорю не по суфлёру и снимаю себя сам. Это стрёмно и трудно, — признался Кроули с обезоруживающей непосредственностью. — Для удержания внимания нужен кликбейт, да? — Зарделся: — Вот он: это меня нашли на М25 в феврале. Как и почему я там оказался, сейчас расскажу.       Азирафель как никто другой знал, сколько ужаса и боли скрывалось за этими простыми словами. Пока он пытался сглотнуть комок подкативших воспоминаний, по алому пунктиру искусанной губы воровато скользнул кончик рассечённого языка.       — Особых сюжетных твистов, правда, не будет. В Википедии про меня всё написано. И ещё под этим видео напишут те, кому с диванов виднее: что для кого-то вроде меня такой исход ожидаем, что «жила-была-девочка-сама-виновата», что поделом… Но хуже меня самого обо мне всё равно никто не подумает. А резче, чем высказывался мой… в… владелец — никто не выскажется. — Кроули снова облизал губы, потянулся куда-то в сторону. — Вода, — хрипло пояснил, когда в кадре появился прозрачный стакан. Сделал глоток. — Две самые табуированные в нашем обществе темы — деньги и секс. Говорить об этом стыдно и непринято. В одиннадцать кажется: безопаснее потерпеть, чем рассказывать кому-либо, что тебя почти каждую ночь насилует взрослый. А в девятнадцать признаваться, что на тебе висит чужой долг, и ты не понимаешь, как его выплачивать — кажется хуже смерти. — Кроули снова отпил воды. — Я подписал контракт в здравом уме и трезвой памяти. Это казалось выгодной сделкой: я раздвигаю ноги и думаю об Англии, а моим близким ничто не грозит. Я верил, что быстро смогу отработать долг. Оказалось: отработать невозможно. Меня не допускали к какой-либо документации, мне не позволяли отказываться от сцен. Отказ от сцены означал штраф. Остановка сцены означала штраф. Но если я не останавливал сцену и получал травму, это тоже означало штраф. Потом меня слили и выгнали из универа. Некоторые друзья от меня отвернулись, других я оттолкнул сам. Жизнь превратилась в одни только съёмки и периоды восстановления между ними. — В том, как часто моргали честные карие глаза и как быстро подрагивающие пальцы выплясывали по мутному от конденсата стакану — отчётливо виднелась прорывающаяся паника. — Это не жизнь. Это существование. Ты в этом разлагаешься. Ты не выходишь на улицу, потому что боишься, что кто-то тебя узнает. Ты не смотришь в зеркало, потому что боишься увидеть в нём то, чем стал. Ты просыпаешься — и жалеешь о том, что придётся выносить ещё один день.       Каким будет обращение, Азирафель знал с самого начала. Сейчас он, по сути, не слышал ровным счётом ничего нового. Тем не менее ощутил укол иррациональной ревности: то, что уязвимый, открытый Кроули некогда шептал ему одному, теперь стало достоянием всего англоговорящего мира.       — Рано или поздно ты доходишь до края, решаешь со всем покончить. И, хоть ты молчишь, тот, кто тобой распоряжается, это чувствует. Он намекает, что, возможно, осталось потерпеть не так долго. — Горькая усмешка рассекла губы Кроули, между бровями задрожала морщинка. — А если ты вдруг упрямишься… на такой случай у него есть кнут. — Нервный перестук пальцев высек из стакана прозрачный звон. Кроули в который раз отхлебнул воды. По-детски шмыгнул носом. — Сначала ты едешь на съёмку из-за надежды. Веришь, что это приближает тебя к свободе. Потом надежда умирает — и ты снимаешься от отчаянья. Тебя убедили, что больше деваться всё равно некуда, что тот, кто тобой распоряжается — единственный, кто ещё о тебе заботится. Что хотя бы ему ты ещё не противен и небезразличен.       В тот момент, когда Кроули на экране закрыл глаза и устало опустил голову, Азирафель нервным жестом остановил воспроизведение и уронил в ладони пылающее лицо. Ревности больше не было. Была только боль, а вместе с ней — что-то, странно напоминающее гордость.       — Я оказался на М25, потому что пытался из этого вырваться, — повинуясь щелчку кнопки, снова ожил экранный Кроули. — Но в одиночку из этого вырваться невозможно. То, что меня всё-таки не закопали в лесу — везение и ничего кроме. А о тех, кому не повезло, мы никогда не узнаем. Вот, что страшно на самом деле: понимать, что я такой не один. Что есть те, кто только что вернулся со съёмки или скоро на неё поедет. Кому так же хреново. Я только ради них тут сижу. Надеюсь, что хоть кто-то из них меня услышит. Я, — он крупно сглотнул, — я знаю, вам правда трудно, страшно и стыдно. Я знаю, вы в безвыходной ситуации. Я здесь, чтобы предложить выход. Мы придумали его вместе с теми, кто занимается моим делом. Сейчас я продиктую номер телефона. Если вы позвоните (я бы очень хотел, чтобы вы позвонили…), вам ответит один из двух волонтёров горячей линии: Эмбер или Лора. Они выслушают вас и подскажут, что делать дальше. Вам обеспечат безопасное место, защиту и всё необходимое. Вас вытащат из этого ада.       Когда видео закончилось, Азирафель ещё долго смотрел в потемневший экран. То, что сделал Кроули, одновременно пугало и восхищало. Он не просто рассказал свою историю. Нет — он бросил вызов. И не только своему мучителю, а всем мучителям разом.       Были ли у этого шансы?       Азирафель понимал, что слишком предвзят и не может оценивать объективно. Но ведь если именно обращение Кроули стало причиной произошедшего прошлой ночью, значит, он разозлил или напугал кого-то в достаточной степени, чтобы его попытались либо убрать, либо заткнуть, напугав в ответ?       В похолодевших руках Азирафель крутил пульт от телевизора, в мыслях — обращение Кроули. Потом суетливо отбросил пульт на середину кровати. Натянул пижамные штаны, схватил рубашку, выскочил из спальни и, невзирая на боль в ушибленных рёбрах, стремительно скатился по лестнице. Уловил отзвук голоса Трейси. Словно нить Ариадны, он вёл мимо столовой, кухни и двух кабинетов — в комнату отдыха с обилием пуфов, кресел-мешков и всяческих приспособлений для медитации. Когда Азирафель преодолел две трети пути, голос Трейси сменился голосом её мужа. Он что-то неразборчиво буркнул, и, практически без паузы, за ним вступил голос инспектора Харди. Азирафель никак не ожидал, что инспектор окажется в доме настолько поздно. Равно как и того, что вторить его хрипотце колокольчиком будет Мю. Она-то откуда здесь? Что там происходит — военный совет? Впрочем, почему бы и нет, если один маленький человек объявил большую войну?       Победоносную ли?       Снова заворчал мистер Шедвелл. На этот раз Азирафель сумел расслышать половину реплики. Вторую угадал: «Легко же ты отступился». Торопливо застёгивая рубашку, он шагнул ближе к двери.       — Если бы это только меня касалось, — с нотками паники вступил Кроули. — Был бы я один… я бы продолжал. Но я должен думать об Азирафеле, о вас.       — Мы о себе сами подумаем, — ласково перебила Трейси.       Азирафель до конца не знал, почему вместо того, чтобы просто зайти, остался стоять под дверью. Услышав звук шлепка, живо вообразил, как Кроули ударяет ладонью по колену:        — Да вас же могут убить!.. Как вы не понимаете?       — Понимаем. — Судя по грохоту, Мю привычным небрежным жестом сбросила на пол туфлю. — Но знаешь, в чём штука? Меня, к примеру, всегда могут убить неудовлетворённые клиенты. Или оппоненты удовлетворённых клиентов. Или скорбящие родственники пациентов Зирочки. Или какой-нибудь псих с автоматом. Или пьяный водитель. Не твоими порнушниками едиными, короче. Не бери на себя слишком много.       — Кишка у тебя просто тонка, парень — вот и всё, — с некоторым оттенком презрения отрезал мистер Шедвелл. Одновременно с последним словом затренькал чей-то телефон.       — Одну минуту, — прокашлялся инспектор Харди. Послышались шаги, и Азирафель по-детски испугался, что сейчас его застанут, словно на месте преступления. Но нет: инспектор, похоже, предпочёл выйти на балкон.       Азирафель облегчённо выдохнул, но тут же на себя разозлился. Какого чёрта, в самом деле? Он решительно надавил на дверную ручку. Едва ввалившись в комнату, принялся искать взглядом Кроули. Собирался выпалить: «Я смотрел твоё последнее видео. Это того стоит. Я тобой горжусь, я хочу, чтобы ты продолжал». Но, породив захлестнувший ноги сырой сквозняк, с балкона вернулся инспектор Харди.       — Это Лора, — веско произнёс, всё ещё сжимая в руке телефон и глядя только на приютившегося в синем кресле-мешке Кроули. — Только что на линию позвонила девушка. Она сомневается в том, что может нам доверять. Говорить она готова только со «Змеем».       Повисла абсолютная тишина. Кроули выглядел не просто ошеломлённым — дезориентированным. В три широких шага Азирафель оказался у синего кресла мешка.       — Я не могу вас уговаривать. Мы вообще не должны привлекать вас к этому. Но она перезвонит утром, — одарив его мимолётным взглядом, продолжил инспектор Харди. Последние слова повисли в воздухе, словно ощутимое многоточие. Всё, чего он не произнёс, но что подразумевал, подрагивало в беззащитно вскинувшихся плечах Кроули. Азирафель накрыл эти плечи ладонями. Бережно сжал:       — Я с тобой, какое бы решение ты не принял.       Кроули запрокинул лицо: его искажали одинаково сильные боль и страх.       — Так нечестно. Почему решать должен я? Ангел, я никогда не умел правильно решать. Никогда. Ангел, скажи, что мне делать?       Сдержав стон от боли в спине и забинтованных рёбрах, Азирафель опустился на колени, поймал потускневший любимый взгляд — и в тот же миг комната обратилась белой пустотой. В этой сияющей пустоте вне времени и пространства остались лишь они двое.       — Я не могу сделать выбор за тебя, милый, — Азирафель заключил ладони Кроули в свои. — Но я вижу, как много это для тебя значит. Я знаю, что на самом деле ты хочешь продолжать.       — Да, хочу, — пальцы загипсованной руки слабо дёрнулись, пальцы здоровой крепко сжали руку Азирафеля. — Но я так за тебя испугался.       — Этого они и добивались. Дашь им победить?       Кроули крепко зажмурился. Азирафель чувствовал бешено стучащий под его кожей пульс — примерно девяносто ударов в минуту. Насчитать успел сорок семь.       Голова Кроули вскинулась:       — Я с ней поговорю. Но нам нужен план. Больше никто не должен пострадать.       

***

      Машина бодро катила по автостраде и чем дальше удалялась от города, тем меньше вокруг становилось других машин. Сидя на заднем сиденье, Азирафель вслушивался в мерное сопение задремавшего на его плече Кроули. Время от времени касался губами топорщащейся рыжей прядки. Она хранила запах кофе из участка, в котором им пришлось провести чуть больше шести часов, и гари из квартиры Азирафеля. Этот горький запах пропитал тела, одежду и волосы. Въелся и в усталые мысли — они сделались настолько же чёрными, как покрытые копотью стены: заденешь — на коже останутся отпечатки.       Шурша выданными бахилами, Азирафель медленно ступал по местами вздувшемуся и всё ещё влажному полу. Инспектор Харди уважительно и молчаливо держался поодаль — зато примчавшийся представитель страховой маячил за плечом. Навязчиво зудел:       — максимум к следующей весне квартира снова будет как новенькая.       «Как-новенькую» Азирафель не хотел — хотел «старенькую»: свою: потёртую кухню, замахрившиеся пледы, коллекцию книг. Книги — о господи! — его книги!.. он ведь так увлечённо их собирал, с таким удовольствием читал, расслабленно сидя в любимом кресле. В кресле, которое...       — Срок, я понимаю, небыстрый, — продолжал навязчиво зудеть представитель, — но ведь и дело непростое. Как только полиция передаст полномочия, мы, конечно, сделаем всё, от нас зависящее, чтобы вы смогли как можно скорее вернуться домой.       Азирафель слушал вполуха, сжимал кулаки — ладони потели под целлофановыми перчатками.       Он крепко сомневался, что когда-либо снова сможет почувствовать себя дома там, где едва не погиб.       Лёгкая морось наконец обратилась полноценным дождём. Крупные капли побежали по стёклам наперегонки. Водитель включил дворники, и те, поскрипывая, мерно закачались туда-сюда. Осторожно, стараясь не потревожить Кроули, Азирафель потёр воспалённый глаз. Несколько раз медленно моргнул. Его тоже клонило в сон. Он не спал со вчерашнего вечера. Но Кроули не спал дольше. Снова коснувшись губами рыжих волос, Азирафель вздохнул. Какой изматывающе долгий, но какой переломный день: он начался с импровизированного военного совета в комнате отдыха Трейси и лишь обещал закончиться в загородном доме мисс Гаджет. Удивительное всё-таки совпадение, что перед своим отъездом она решила оставить у них ключи. Словно предчувствовала, что Азирафелю и Кроули понадобится убежище. Каким будет этот дом? Как он их примет? Как скоро там удастся отдохнуть? Всё это предстояло выяснить только по прибытии. Пока же Азирафель отрешённо следил за разбивающимися о лобовое стекло каплями. Медленно, но верно его тоже засасывала зыбучая дрёма. Однако уснуть всерьёз он всё-таки не успел — очнулся от того, что конечности Кроули начали конвульсивно подёргиваться. Вот он — верный признак крайнего перевозбуждения нервной системы. Такое случалось и раньше. Что делать, Азирафель знал: сжал объятья крепче, слегка встряхнул Кроули — закаменевшего, трясущегося уже всем телом.       — Т-ш-ш-ш-ш.       Помогло. Дрожь оборвалась так же внезапно, как началась. Кроули сонно повозился, сполз ниже по сиденью, пробормотал что-то невразумительно-вопросительное.       — Ещё не приехали. Спи, мой хороший. Спи, — опустил Азирафель поцелуем ему на лоб. Протяжно вздохнул. За окнами возникали и мокро ёжились то живые изгороди, то одинокие крохотные домишки. Время от времени мелькали указатели. Поездка, казалось, длилась уже целую вечность, хотя на деле не должна была занять больше полутора часов. Душераздирающий зевок сдержать не удалось. Всё-таки следовало взять с собой термос кофе. Впрочем, спроси кто-нибудь Азирафеля, сколько кофе он уже успел выпить за этот затянувшийся день, ответить он бы затруднился.       Через час после принятого Кроули решения к импровизированному военному совету присоединилось ещё несколько человек: два предоставленных мистером Шедвеллом телохранителя, одна женщина-психолог и трое представителей некой организации, которая занималась борьбой с, насколько Азирафель понял, рабством. Чуть позже приехал и адвокат — настолько важные вещи должны были обсуждаться только в его присутствии.       Потом были изматывающие часы в участке: психологи убеждались в том, что переговоры с другими пострадавшими Кроули не травмируют, волонтёры и социальные работники экстренно обучали его азам кризисного общения. Азирафель же годился только на то, чтобы приносить кофе.       — Чувствую себя таким бесполезным, — признался, пока маялся возле офиса волонтёров, куда его вежливо попросили за Кроули не заходить.       — М-м? — протяжно зевнула сидящая рядом Мю. Правый уголок её губ был испачкан шоколадом от только что съеденного сникерса.       — Я толком ничего в этом не смыслю. Я балласт. Я не могу ни защитить его, ни отстоять его интересы, ни…       Тут он запнулся, ощутив, что его нервно дёргающееся колено настойчиво стиснула ладонь Трейси.       — Подставляй ему плечо. Это — то, что можешь сделать только ты.       И Азирафель подставлял. Когда напрочь выжатый, но улыбающийся Кроули, пошатываясь, буквально выпал из офиса, подхватил его обеими руками.       — Ну как? Получилось?       — Да.              Машина свернула на просёлочную дорогу и несколько минут петляла среди живых изгородей. Нужный дом водитель проскочил, так что несколько метров ему, дёргано оглядываясь, пришлось сдавать задом. Наконец сориентировался, остановился.       — Приехали.       Вот оно — одобренное полицией «безопасное место»: ни двухметрового забора с колючей проволокой, ни огромных лязгающих ворот — лишь крохотный двухэтажный домик из потемневшего песчаника, отгородившийся от мира давным-давно одичавшим садом и символической деревянной изгородью. Задумываться над тем, действительно ли здесь будет безопасно, Азирафель себе не позволил. Вынырнув в привычную, но от того не менее мерзкую морось, придержал дверцу сонному Кроули. Едва продрав глаза и даже толком не осмотревшись, тот метнулся к багажнику. Ну конечно, там ведь ютились его уцелевшие питомцы.       Чисто по-человечески визит в квартиру ни инспектор Харди, ни предоставленные государством безопасники, ни телохранители не одобряли. Но и запретить не могли. В конце концов, ключи мисс Гаджет всё ещё оставались там, и их требовалось найти. Азирафель обещал себе, что только поисками ключей и ограничится. Что больше ничего не будет забирать и, уж тем более, — ничего оплакивать.       Но вышло иначе: сначала Кроули заметил, что уцелел один из оставшихся в коридоре кактусов, потом, разом позабыв про все ограничения и запреты, метнулся в закопчённую, но не тронутую ни огнём, ни пожарными спальню.       — Живые! Живые, ангел, — выкрикнул оттуда одновременно радостно и надломлено. — Хоть кто-то... живой.       Носить горшки помогали все — даже представитель страховой и инспектор Харди. В результате растениями было заполнено девяносто процентов багажника, а личными вещами — лишь десять.       Среди уцелевших оказался пресловутый замиокулькас. В новый, хоть и временный дом за неимением кота именно его они решили запустить первым: торжественно перенесли через порог, а сами застыли, растерянно вглядываясь друг в друга.       — На счастье?       — Ага.       Азирафель представлял, что в доме будет сыро, пыльно и холодно. Оказалось чисто, натоплено и уютно. На столе стоял пакет продуктов, в холодильнике нашлись контейнеры с готовой едой из супермаркета и даже бутылка вина, а в спальне — вещи первой необходимости. Наверное, обо всём снова позаботилась Трейси. Впрочем, возможно, и не она, а полицейские или те, кто наведывался сюда, прежде чем одобрять это место в качестве убежища.       — Знаешь, а ведь мы сейчас не так уж далеко от фермы моего детства, — угрюмо протянул Азирафель приблизительно через час, накладывая разогретую лазанью в винтажные керамические тарелки с оленями и чертополохом. Великолепные то были тарелки. Хоть и со сколами по краям.       — Иногда я забываю, что ты не рос в городе. Я ж, кроме как в Саут-Даунс с универом и… нескольких съёмок, на природе особо не бывал. — Кроули покосился в окно, но за ним клубились лишь ранние туманные сумерки. — Получается, убегая от моего прошлого, мы в некотором смысле вернулись к твоему.       Поддевая деревянной лопаткой кусок лазаньи, Азирафель так и эдак покрутил эту мысль. Ведь правда… вот он — снова бездомный и наполовину безработный, сидит в убогом, не видевшем никаких обновлений с середины прошлого века домишке.       Отбросил лопатку и мысль.       — Нет, не вернулись, мой хороший. Даже оглядываться не хочу. Только вперёд. Нам ещё столько всего предстоит.       Перенеся тарелки, уселся на скрипнувший табурет. Коротко погладил запястье Кроули.       — «Столько всего»: и суд, и следствие, — тот барабанил кончиками пальцев по краю столешницы, но звук скрадывала светлая льняная скатерть в мелкий цветочек.       — Я не только об этом, — устало вздохнул Азирафель, рассеянно поковырял вилкой сырную корочку. — Знаешь, сейчас пик окота. Как твои ноги подживут, сходим на ближайшее пастбище.       — Смотреть на овечек? Серьёзно? — интонация Кроули была нечитаемой.       — А что? — вздёрнул бровь Азирафель, — мне казалось, тебе должно понравиться.       В углу под потолком медленно перебирал лапками сонный паучок. Кроули обхватывал горло ладонью так, словно задыхался.       — Да. Да, мне понравится, ангел, конечно. Но я… я никак не могу перестать думать о том, каким ты был… до меня. Сколько у тебя было. Сколько ты потерял. И вот меня это грызёт. А ты: «сходим на пастбище». Будто мы не беженцы-погорельцы, которых чуть не убили, а парочка на романтичном уик-энде.       — А разве не парочка? Да, беженцев-погорельцев, — отковыряв вилкой кусок лазаньи, Азирафель нанизал его на тускло блеснувшие зубцы. — Но разве беженцы-погорельцы не заслужили романтичный уик-энд?       Вопрос повис в воздухе. Кроули сидел и быстро-быстро моргал.       — Почему «не заслужили? Я не могу сказать, что «не заслужили». Тем более, ты. Ты-то всё заслужил, — сконфуженно бормотал себе под нос. Потом схватил вилку, принялся яростно кромсать и заталкивать в себя лазанью.       — Смотри-ка, насколько ловко ты уже справляешься левой рукой, — с улыбкой подметил Азирафель. Конечно же, кусок пасты с прилипшим к нему фаршем тут же шлёпнулся на скатерть, и Кроули чертыхнулся.       — Именно так у меня и происходит. Всегда.       Отойдя к раковине и вернувшись с влажной тряпкой, Азирафель за секунду навёл порядок.       — Даже пятна не осталось, — мимоходом коснулся губами виска Кроули. — Мы с тобой на природе. Почти наедине. У нас уйма свободного времени. Невзирая ни на какие обстоятельства, я собираюсь воспользоваться этой возможностью. Можешь заклеймить меня романтичным идиотом на веки вечные.       Доедали в тишине. Невзирая на тихий писк, который, Азирафель знал, вероятнее всего останется в его ушах до конца жизни, эта тишина казалась по-домашнему уютной — ластилась тёплой кошкой и окутывала, как мягкое одеяло.       — Давай оба будем идиотами, — решительно выдохнул Кроули, когда вся посуда оказалась в раковине, а Азирафель возился с резиновой насадкой, пытаясь свести воедино раздельные краны с холодной и горячей водой.       — Прямо завтра и начнём, — хмыкнул задумчиво. О его волосы потёрлась щека. Кроули ловко зашвырнул в раковину последнюю грязную вилку.       — Пойду найду себе полезное применение. Набрать тебе ванну?       Насадка соскочила уже в третий раз. Азирафель чертыхнулся.       — Идиотскую, романтичную, с лепестками, — крикнул через плечо. Кроули его уже, кажется, не услышал.              Душа, даже навесного или съёмного, в здешней ванне не нашлось — только всё те же давным-давно устаревшие раздельные краны да пластиковый ковшик на крючке — чтобы поливаться. Зато сама ванна оказалась претенциозной — просторная, чугунная, возвышающаяся над полом на четырёх львиных лапах. Пока Азирафель смывал с себя затянувшийся, но к счастью минувший день, его не оставляла мысль, что в этой ванне они бы с Кроули прекрасно поместились вдвоём. Как же обидно: вот они оба, вот ванна, а об этом «вдвоём» всё равно остаётся только мечтать. Ах, если бы только они действительно были просто беззаботной влюблённой парочкой, укатившей за город на романтичный уик-энд…       Через двадцать минут ванна была готова уже для Кроули. Он пришёл и замер у стены, наблюдая, как Азирафель развешивает на протянутой возле окна верёвке своё мокрое полотенце.       — Чехол забыли. Поможешь приспособить вот это? — продемонстрировал рулон мусорных пакетов и красную канцелярскую резинку.       — Давай.       Всего несколько секунд, и загипсованная рука Кроули оказалась в какой-никакой упаковке.       — Не давит? Хорошо? — поправил резинку у его локтя Азирафель. Вместо того чтобы выпустить, даже после кивка продолжил обхватывать этот локоть обеими ладонями. Опомнился, лишь услышав тихое: «Всё в порядке? Завис?» Уронил руки, отступил. Больше Кроули никакая помощь не требовалась. После его ласкового «иди отдыхай, ангел» Азирафелю и правда стоило просто уйти. Но уходить он не хотел, заметался взглядом — от ныне тёмного окна к нелепому цветочному узору на обоях и к не менее нелепой рогатой люстре. Так сделал несколько кругов, затем вновь посмотрел на Кроули. Тот тоже показался нелепым — застыл у раритетной претенциозной ванны, сутулясь и теребя в пальцах завязки спортивных штанов. Смотрел в пол, потом вдруг резко поднял глаза.       — А мы же и правда чуть не умерли, ангел, — пробормотал с каким-то изумлением. Словно только сейчас окончательно это понял. — Представляешь, мы бы оба умерли, а я бы тебе так нормально и не сказал… и не узнал бы, как это… с тобой… — его лицо морщилось, словно у ребёнка, который не понимает, что именно собирается сделать — улыбнуться или заплакать. — Ангел, я очень тебя люблю. Я очень тебя хочу, — на этом слове Кроули споткнулся и зябко вздрогнул в распаренном воздухе. — Мне, правда, страшно говорить.       — Но ты говоришь. Почему именно сейчас? — Азирафель осторожно обхватил его за талию, поймал янтарно-карий взгляд, заполненный нежностью и паникой одновременно.       — А когда? Когда мешок снимут? Гипс? После суда? Или когда я работу найду? Когда звёзды сойдутся? Сам же сказал: есть возможность — надо пользоваться. Пользую-с-с-сь. Потому что завтра её уже может не быть. — Зажмурившись, Кроули прижался отчаянно тесно и отчаянно резко. — Я до сих пор не понимаю, чего мне можно. И как это всё должно быть. У меня так не было, я ничего этого не умею. Пытаюсь, а не умею, и всё не то. Шаг вперёд — три прыжка назад.       Он попытался сказать что-то ещё, но вместо слов его горло издало только тихий писк.       Азирафель сокрушённо качнул головой:       — А я всё тебя оберегаю. Всё боюсь тебе навредить. А ты такой… — выразительно сжал ладони, сглотнул вязкую слюну. — Я с самого начала желал тебя. С наших первых встреч. И ты сам это знаешь. Спать с тобой и держать руки под контролем — ты хоть представляешь, чего это стоит?       — Думаю, да, — пальцы Кроули беспорядочно блуждали по рубашке Азирафеля. — Не держи их. Держи меня.       — А если что-то будет не так? Если я тебе наврежу?       — Я с-с-скажу. — в янтарно-карих глазах сменялись эмоции: предвкушение, страх, предвкушение, снова страх. Замешательство и почти ужас. — Но это не с-с-сейчас, не прямо с-сегодня. Ты же даже в машине не с-спал. Все ус-с-стали. Ты очень ус-с-стал с-с-со мной и так. Прос-с-с…       Последний слог канул в слиянии губ. У Кроули они были солоноватые и слегка шершавые — слишком много и часто он их кусал.       Азирафель с этими губами был бесконечно нежен.       — И что, что устал? — влажно разомкнув почти невыносимо целомудренный поцелуй, попытался подхватить Кроули на руки. Не смог — застонал от боли в ушибленных рёбрах. — Стоим друг друга, — хмыкнул, оттесняя его к бортику ванны. Дышалось тяжело, жарко. — Сейчас по плану банные процедуры. Значит не будем от плана отклоняться.       Сердце гулко стучало в горле, ушах и черепе.       — Ага. Отличный план, — лицо Кроули явно стремилось слиться цветом с его волосами.       «А толпы́ мужиков не смущался», — мелькнула в голове Азирафеля глупая мысль. Он её настиг и без сожалений раздавил каблуком. Накрыл ладонями выпирающие косточки обнажённых плеч, сжал, повёл вниз, к локтям. Разумеется, Кроули смущён — это ведь будет его первый раз. Что бы там ни было до, по любви самый первый — этот. Его ни в коем случае нельзя, но так страшно испортить. Значит, при учёте стомы и гипса, ванна подождёт.       — Я застелю кровать, — многозначительно склонил голову на бок Азирафель. Улыбнулся уголками губ и почувствовал, как Кроули коротко вздрогнул.              Судя по ажурной латунной спинке с массивными фиалами и порядочно провисшей панцирной сетке, кровать в этом доме вполне могла оказаться ровесницей, к примеру, пастеризации. Да Азирафель до сего дня в жизни панцирных сеток собственными глазами не видовал. А мнил себя ретроградом! Благо хотя бы матрас оказался потрясающим: упругим, толстым и настолько тяжёлым, что Азирафель вряд ли сумел бы перевернуть его в одиночку. Интересно, что там внутри? Точно не пружины. Конский волос, что ли?       Когда сначала на лестнице, а потом в узком коридорчике зашуршали шаги, Азирафель уже расправил все складочки на простыне, взбил перьевые подушки и почти художественно набросал одеял. В тёплом свете бра смотрелось неплохо. Понравится ли Кроули? Тот как раз тихой мышью прошмыгнул в спальню, принеся с собой запах влажной кожи и мыла с розмарином. Обернувшись через плечо, Азирафель ласково улыбнулся:       — Всё хорошо?       Его слегка вело. Словно не провёл почти сутки на ногах, а позволил себе пару лишних бокалов за ужином.       — Да. Угу. Ага. Смотри-ка, это не кровать — это, блин, ложе. — Кроули крался по-кошачьи опасливо и пропустил тот момент, когда Азирафель оказался у него за спиной с насмешливым:       — Позаимствовал мою футболку? А я что буду носить?       Обхватывать его не с деликатной осторожностью, а со звенящим внутри «мне можно, мне разрешили» оказалось пьяняще до головокружения. Хотя голова, пожалуй, кружилась всё же из-за усталости.       — Что, отберёшь? — и лукавый карий прищур, от которого напрочь сбилось дыхание, а сердце пустилось в галоп.       — А ты как думал? Сниму. И отберу. — Азирафель слегка оттянул влажный светлый во́рот и припал губами к обнажившемуся тёплому плечу. — Всё остальное тоже сниму и отберу, — с улыбкой очертил кончиком носа выступающий шейный позвонок. Тут же добавил уже серьёзно и весомо: — Скажешь «нет» — не стану.       Ответом были пальцы, уверенно обнявшие запястье.       «Вдох» — грациозно, словно танцор, поднырнув под рукой, Кроули встал с Азирафелем лицом к лицу. «Выдох» — склонил голову, опустил поцелуй на висок, на лоб. «Вдох»:       — Пойдём?       — Пойдём.       Кровать тихо скрипнула под весом скованно опустившегося на край матраса Кроули. Азирафель подцепил подол его футболки, потянул осторожно, стараясь не дёрнуть ни гипс, ни распущенные влажные волосы. Смял, бросил на кресло, но не попал. Ничего, попытается ещё.       Забросить собственную рубашку уже получилось.       — Меткий.       — А то.        Тёплый свет бра делал тени мягкими, и доверчиво запрокинутое лицо Кроули казалось особенно юным. Словно не было всей той мерзости, которая годами протаптывала на нём тропинки ранних морщин. Каждую из них Азирафель знал наизусть, смог бы с закрытыми глазами безошибочно отыскать не только все морщинки, но и веснушки.       — Какой же ты красивый… — выдохнул, не зная, в какие ещё слова облечь заполнившее горло тёплое чувство. Потянулся за поцелуем, скользнул кончиком языка в податливо приоткрывшийся влажный рот, и встретил другой язык — рассечённый надвое. Гибкий и юркий, этот язык поймал его и обвил. Сладко! Как же сладко.       С влажным звуком и тихим горловым стоном оторвавшись от этого лакомства, Азирафель вопросительно заглянул в янтарно-карие глаза.       Кроули подался вперёд. Его ладонь легла Азирафелю на поясницу. Губы коротко мазнули по коже над краем бандажа, а затем выше и левее — настигли и поймали сосок. Как здесь удержаться? Азирафель суетливо, неуклюже упал на колени; вынудив Кроули на мгновение приподняться, потянул его штаны прочь. Они сцепились с бельём — да и верно: куда откладывать?       Рот полнился вязкой, густой слюной, низ живота — пульсирующим, тянущим предвкушением, руки — нетерпеливой дрожью. Но, потёршись щекой об обнажённое поджарое бедро, Азирафель вдруг осознал, что не ощущает вообще никакого отклика. Несмотря на разведённые колени и примерно трёхбалльную эрекцию по «EHS», Кроули был не с ним. По его губам блуждала ничего не значащая полуулыбка.       — Эй, это я, — как мог ласково окликнул Азирафель. Миг — оказался с ним лицом к лицу и бедром к бедру. Обхватил и легонько встряхнул за плечи, с облегчением выдохнул до невозможности глупое «привет», когда карие глаза снова посмотрели на него, а не сквозь.       — Привет, — виновато и растерянно моргнул Кроули. Его тело так долго и так ужасно использовали. Не имея возможности это прекратить, он научился уходить в глубины своего разума. Сейчас снова поступил точно так же.       — Далеко убежал, — ласково пощекотал его плечо его же прядью Азирафель. — Я сделал что-то не то?       — Нет. Не… прости. — правая щека Кроули натянулась от того, как сильно он закусил её изнутри. Азирафель провёл по этой щеке кончиками пальцев.       — Я понимаю. — бережно обхватил ладонями виноватое, даже как будто осунувшееся лицо: запястьями чувствовал биение артерий, пальцами пробрался под тёплую толщу волос, чтобы помассировать горячий твёрдый затылок. — Хочешь, ляжем спать?       Голова в руках коротко, отрицательно мотнулась. Азирафель кивнул.:       — Я тоже не хочу, — доверительно признался в мягкие желанные губы; навис над Кроули, когда тот откинулся на спину, легонько прикусил его ухо, длинно лизнул ключицу. — Это, — заговорил сквозь сбившееся дыхание, — ещё один из тысячи способов сказать «я тебя люблю. Слушай:       «Люблю», — руками по телу.       «Люблю» — губами по коже.       — Люблю, — робким шёпотом, неверными пальцами, борющимися с пуговками на брюках.       Не сразу, но Кроули справился: обхватил Азирафеля прохладной ладонью, выпустил на свободу, заскользил по длине:       «Люблю».       Они столько прошли и столь многое разделили. Теперь наконец могли разделить удовольствие: брать и отдавать, дышать выдохами друг друга, прижиматься тесно и жадно.       — Держи меня, — просил Кроули, и сам вцеплялся в Азирафеля, словно боялся, что, если отпустит хоть на мгновение, тут же канет в глубине или сорвётся с убийственной высоты.       — Держу.       Пока Азирафель выпутывался из брюк, Кроули зацеловывал его спину, пока тянулся под подушку за флакончиком смазки, нетерпеливо прикусывал за плечо.       — Откуда? — наблюдал, как прозрачная жидкость растекается по ладони, жарко дышал в ухо.       Азирафель усмехнулся, толкая его на спину.       — Сегодня купил. На всякий случай. Я же не мог поехать на романтический уик-энд с таким шикарным мужчиной неподготовленным?       На последнем слове влажно провёл ладонью по нежной горячей твёрдости, и Кроули сипло вдохнул сквозь сжатые зубы.       — Можно и я? — настойчиво потянул Азирафеля на себя. Так соблазнительно… Хотелось и впрямь навалиться, толкаться бёдрами, снова и снова скользя по смазанному члену своим.       Но Азирафель помнил о стоме.       — Можно, — осторожно улёгся рядом, нашарил ладонь Кроули, выдавил смазки и на неё. Хотел поймать взгляд — наткнулся на поцелуй: первый, второй — они растекались во рту, нежные и тягучие, как шарики зефира в шотландских чайных пирожных. Лакомиться этими пирожными Азирафель любил, надламывая хрусткую шоколадную корочку и запуская язык глубоко в податливое сливочное нутро. Теперь точно так лакомился ртом Кроули. А телом ёрзал по простыни, ища подходящий угол и высоту. Наконец нашёл, нетерпеливо сжал оба члена: чужой — изящнее и длиннее, свой — короче и толще. Двинул рукой — её одной не хватало, и Кроули обхватил своей поверх.       — Так хорошо.       — Хорош-ш-шо.       Они сплели пальцы так крепко, как только было возможно, и, отыскав общий ритм, толкались в эту влажную тесноту. По вискам скатывались капельки пота, по телам — жар, по ногам —дрожь. Это было хорошо.       — Хорош-ш-шо.       — Как же хорошо.       Азирафель сдался первым. Стиснул чужие пальцы, смял губы, конвульсивно забился под неровно стучащий в голове пульс. Выплёскиваясь вязко и горячо, беспорядочными движениями размазывал чувствительной головкой это вязкое и горячее по каменному стволу, напрягшимся яичкам и руке Кроули. Когда тот, выгнувшись, наконец тоже догнал их обоюдное удовольствие, силы Азирафеля оставили. Уронив голову, он провалился в удовлетворённую полудрёму. Смутно помнил прикосновение губ ко лбу, ещё более смутно — обтирающую перепачканный живот тёплую влажную тряпицу. Кровать покачивалась — словно куда-то плыла. Азирафель блаженно улыбался, и Кроули улыбался ему в ответ. Выключил свет, накрыл их одеялом, свернулся под боком. Какой же любимый…       Очень хотелось сказать это вслух. Но Азирафель окончательно отключился.