Тихая гавань

Ночную тишину разрезало тихое, едва начинающееся хныканье. За окном едва-едва забрезжила аврора, холодные потёмки не давали никакого света. Сукуна проснулся сразу, но не сразу разлепил глаза: была хрупкая надежда, что малышка сама успокоится и уснёт. Конечно же, этого не произошло, как не происходило никогда, и плач стал громче, более мяукающим и жалобным. Вместе с первой близняшкой начала рыдать и вторая, и скоро Сукуна был вынужден подняться с кровати, чтобы утешить их. Всё по новой. В последнее время так начиналось каждое его утро. После того, как Годжо, едва продержавшись один на один с девочками месяц, выскочил обратно в офис, Сакура и Хана оказались на полном попечении их отца-альфы. Сукуна даже переехал на время к ним в детскую, чтобы давать Сатору выспаться перед работой и самому быстро успокаивать малышек. Поначалу всё шло хорошо. Сукуна прочитал кучу детской литературы, купил все полезные в родительстве вещички из лайфхаков в Тик-токе и был свято уверен, что вооружён до зубов. Он очень хотел быть идеальным отцом, таким, каким его собственный никогда для него не был. Годжо всерьёз беспокоился, что его муж не справится, но Сукуне удалось завоевать его доверие и быстро влиться в ежедневный родительский труд. Первые месяцы близнецы вели себя нормально, много спали и не доставляли хлопот — одним словом, как ему тогда казалось, золотые дети. Сукуна нарадоваться не мог, что всё идёт так замечательно, но… Конечно, куда без этого чёртового «но». В четыре месяца у детей происходит регресс сна. Младенцы спят очень много, но именно в этом возрасте их биологические циклы немного сбиваются, поэтому сон становится поверхностным и коротким, с частыми перерывами. Что, собственно, и произошло с Сакурой и Ханой. Эту информацию Сукуна вычитал в одной из книг, но она ничем не помогла, кроме тупого принятия. Вам эта информация тоже ничем не поможет, но раз Сукуна её теперь знает и как-то с ней живёт, то и вам придётся. Ну, казалось бы, хер с ним, с регрессом сна, это всё временно, пережить можно. Самое страшное ждало впереди: начало прорезывания зубов. Вот где был настоящий кошмар. Снова сухие научные факты, которые Сукуна тоже вычитал из книг: непосредственному появлению зуба на челюсти предшествует сильный зуд в дёснах, их набухание и покраснение. Сам зуб ещё не режется, это буквально какие-то военные учения. Зубы готовятся выбраться на свет и всячески мешают жить бедному младенцу, а всё, что мешает жить бедному младенцу, автоматически мешает ещё более бедному родителю. Сукуна вообще был в ахуе от этой детской физиологии и анатомии. Он даже притаскивал малышек к педиатру, чтобы убедиться, всё ли хорошо, но она подтвердила его догадки и лишь развела руками. Сукуна не услышал от неё ничего принципиально нового, кроме: «Крепитесь, молодой папочка». Регресс сна стал коронным. Раннее прорезывание зубов — похоронным. Вдвоём эти два фактора превратили обычно довольно мирных близнецов в вечно орущих исчадий ада, а Сукуну — в солдата с иллюстрации к ПТСР в Википедии. Так и начался его непрекращающийся домашний хоррор. Нет, серьёзно. Всю свою жизнь Рёмен был уверен, что сломить его просто невозможно. Он служил в армии, проходил там целую программу по выживанию и диверсионной подготовке; много лет тягал железо в зале, его рекорд на пике карьеры — целых семьсот тридцать килограмм в становой! Более сильного, волевого и выносливого человека ещё поискать надо. Ему всегда всё было нипочём, он привык не ныть, наматывая сопли на кулак, а идти и молча делать. В поединке «Кто победит: гигантский мужик-пауэрлифтер армейской закалки VS. два четырехмесячных младенца?» результат, казалось, был очевиден. Ну что такого сложного в этом может быть? Точно не что-то, что было бы не по плечу Сукуне! Но всё, как вы могли догадаться, было не так просто. Сукуна думал об этом, медленно слоняясь по комнате с девочками на руках. Они продолжали хныкать, но менее уверенно, постепенно снова погружаясь в поверхностный, беспокойный сон. Рёмен осторожно сел в кресло, поправляя пелёнки около красных лиц двух крошечных комочков. Кажется, успокоились. Сакура тихо прильнула к одному его плечу, а Хана — ко второму, их щёчки всё ещё были мокрыми от слёз, а дыхание иногда прерывалось на слабое шмыганье и влажное сопение. Они совсем выбились из сил. Их крошечные подбородки постоянно были мокрыми от слюны и красными от раздражения, потому что Сукуна пытался аккуратно всё вытереть. Прорезывание зубов вызывало повышенное слюноотделение. Малышки были абсолютно беспомощными, и отцу приходилось думать о каждом мельчайшем аспекте их существования. Максимально бережно, как сапёр на учениях, чтобы не потревожить их сон, Сукуна встал. Он на цыпочках добрался до детской и вернул близнецов в кроватки, стараясь даже на миллиметр не сдвинуть их положение, чтобы не разбудить. Оставив их так, он быстро убрал руки, проверяя, рванёт или пронесло. Было тихо. Ветерок из открытого на проветривание окна слабо колыхал белую штору. Пронесло. На полусогнутых ногах Сукуна вполз на кухню, чтобы влить в себя литр кофе и приготовить какое-нибудь хрючево, просто чтобы восполнить запас энергии, который давно ушёл в минус. Главная проблема с детьми была в том, что здесь работает не какая-то минутная усталость, которую можно преодолеть силой воли. Дети брали измором. Каждый, блять, ебаный в рот день начинался одинаково, состоял из криков, редких перерывов на сон, беспомощных попыток хоть что-то сделать и ощущения стагнации и тревоги. Сукуна спал в общей сложности часа четыре за ночь, не больше, потом урывками в течение дня, а продолжалось это уже которую неделю, и конца-края видно не было. Как известно, самые жестокие пытки в истории — это пытки сном, и по сути Рёмена весьма изощрённо пытали. Даже когда девочки вроде бы спали, вот как сейчас, он не мог расслабиться. Он готовил кофе, постоянно прислушиваясь к звукам сверху, ожидая, когда снова «рванёт». Спать в таких условиях было невозможно. Пожалуй, единственное, что грело… Сегодня была пятница. Последний день работы Годжо, когда он наконец-то идёт на выходные и сможет дать Сукуне хоть немного продохнуть. Именно на этой энергии альфа планировал двигаться сегодня. Последние пару недель Годжо к близнецам вообще почти не прикасался. Он много работал, закрывая какую-то сделку, оставив всю заботу о детях на Рёмене. Тот справедливо надеялся, что хотя бы на этих выходных нерадивая мамаша вспомнит о существовании Сакуры и Ханы. А если не вспомнит, он поможет. Альфа хотел по-человечески отдохнуть. С него хватит. Не успел он сделать и двух глотков кофе, как услышал сверху громкий и уверенный плач. Сукуна тяжело вздохнул, взял приготовленную в бутылочках смесь, а также все детские приблуды из холодильника: прорезыватели, соски, гель, напальчники, и поплёлся наверх. Теперь он был лучше вооружён для продолжения войны, в нём теплилась слабая надежда, что девочки всё-таки смогут поесть и немного успокоиться. Очередная научная справка из книги: когда у младенцев режутся зубы, они часто отказываются от еды (молока или молочной смеси, в четыре месяца ещё не вводится дополнительный прикорм), потому что сосание вызывает боль в дёснах. Лучше всего избавиться от неприятных ощущений помогают охлажденные прорезыватели — резиновые игрушки, наполненные водой, специальные гели и силиконовые щеточки-напальчники, которыми родитель может сделать массаж дёсен. Именно массаж в сочетании с лёгким холодом может унять боль. Разумеется, как только Сукуна всё это узнал и проконсультировался с педиатром, все виды этих штучек уже были в их квартире. Сейчас, вероятно, последует закономерное удивление: «Ого, столько всего придумали! Ну теперь-то девочки точно успокоятся. Правда ведь? Да?..» Ну… Как бы вам помягче это сказать… Сукуна читал детские книги, где сказано, что это помогает. Его дочери этих книг не читали, и, честно говоря, чаще всего они срать хотели на попытки папы помочь им, отчаянно вопя что есть сил. Нет, иногда приблуды помогали, всё хорошо. Но… Далеко не всегда. Сукуна вошёл в детскую, монотонно бормоча утешения. Он решил начать с Ханы и устроил её на руках, чтобы попробовать покормить, а Сакура получила в рот прорезыватель. Близнецы продолжали хныкать, но стало тише. Вздохнув, Сукуна посмотрел на время. Было около семи утра. Со всей этой беготней он и не заметил, как уже наступило утро. Значит, скоро проснётся Годжо, чтобы собраться на работу… Оставалось надеяться, что капризничающие девочки дали ему хоть немного выспаться, потому что Сукуне они не давали этого сделать перманентно. Хана сделала несколько глотков из бутылочки, но тут же захныкала громче и отпихнула соску от себя. Сукуна вздохнул и убрал бутылочку, вместо неё подсовывая дочери второй прорезыватель. Если честно, отказы от еды его пугали больше всего. Им нужно хоть что-то есть! Как их кормить, если им постоянно больно?! Решив пока не мучить Хану, альфа переключился на Сакуру. Она немного успокоилась, пока кусала прорезыватель беззубым ротиком, и Сукуна поменял девочек местами. Он осторожно разомкнул губы Сакуры пальцами и мрачно изучил покрасневшие, опухшие дёсны. Мда. От прохлады прорезывателя они стали более розовыми, но всё равно выглядели болезненно. Рёмен надел на палец напальчник, выдавил на него немного геля и бережно ввёл его в рот девочки. Сакура вцепилась в его руку крошечными кулачками и недовольно пыхтела, пока Сукуна, нахмурившись, пытался помассировать её дёсны. Занятие было, конечно, вообще не позавидуешь, но это было лучше непрекращающихся воплей. От напряжения у альфы вздулись вены на лбу, он боялся надавить слишком сильно и сделать хуже, но, кажется, всё было не так плохо: постепенно Сакура расслабилась и даже начала сосать его палец вместо соски. Сукуна вздохнул и слабо улыбнулся. Родительство вызывало в нём много противоречивых эмоций. С одной стороны, постоянная усталость давно превратилась в апатию и раздражительность. От вечного недосыпа и пары глотков кофе у Сукуны начинали дрожать руки, а вставлять линзы в глаза по утрам было сродни пытаться запихнуть себе под веки куски битого стекла. Раздраженная сеть капилляров упорно не хотела принимать к себе инородный объект, и чаще всего Рёмен был похож на демона с красными глазами или на зомби. Сюда же примешивалось жуткое чувство вины и собственной беспомощности: как бы Сукуна не старался, его дети упорно и часто плакали, и он не мог сделать с этим ровным счётом ничего. Это разрушало его боевой дух, заставляя корить себя за неидеальность. Он не справлялся. С другой стороны, раздражение не смогло убить в нём всепоглощающую нежность. Он просто… любил девочек. И он не мог на них злиться, прекрасно понимая боль, которая заставляла их так долго и безутешно плакать. Сукуна злился на тупые зубы, на регресс сна, на что угодно, но не на своих драгоценных малышек. Это ведь не их вина! Когда они на хрупкие мгновения успокаивались и смотрели на него доверчивыми большими глазками, Сукуна чувствовал себя просто конченым мерзавцем, потому что постоянно предавал их, позволяя чувствовать эту боль. Да если бы он мог!.. И почему в этом шикарном современном мире до сих пор нет чего-то более действенного, чем бесполезные прорезыватели и напальчники?! Мы уже планируем колонии на Марсе, а решить такие тупые проблемы не можем! Почему дети вынуждены страдать?! После небольшого массажа Сакура согласилась пососать смесь и выпила положенную ей порцию. Это была победа. Сукуна с облегчением выдохнул, если бы он не был таким уставшим, он бы, наверное, начал пританцовывать от радости. Что вы вообще знаете о простом родительском счастье? Воодушевившись от своего успеха, Рёмен решил проделать тот же трюк с Ханой. Из плюсов, пока девочки были заняты с прорезывателями или щеточкой во рту, они не вопили, и дома была наконец-то идеальная тишина. Хана после такого же массажа тоже согласилась попить ещё из бутылочки, но, видимо, на неё эффект работал недолго, и она снова начала ныть и отпихивать еду. — Ну же, детка… Тебе нужно доесть твою порцию. Потерпи немного, обещаю, ты будешь чувствовать себя лучше, когда насытишься… — бормотал Сукуна, укачивая её и снова пытаясь заставить её поесть. — Доброе утро! Снова капризы? Сукуна обернулся, услышав голос за спиной. Это был Годжо — омега эффектно потягивался в красивой шёлковой пижаме и выглядел разительно лучше своего полумертвого мужа. Неудивительно, детей-то у него как будто и не было. — Как видишь, — буркнул Рёмен. Заметив, что Годжо собрался уходить, он окликнул его: — Подожди, Сатору. Ты сегодня будешь сильно занят? — Да нет, не особо. А что? — поинтересовался тот, изучая свой маникюр. — Можешь приехать сегодня домой пораньше? — Сукуна слабо улыбнулся, немного оживившись. — Я уже вторую неделю не могу даже помыться нормально. И я просто невозможно хочу выспаться. Сменишь меня рядом с девочками? В этот момент Хана начала конкретно рыдать, окончательно выплюнув бутылочку, и альфа укачивал её, одновременно дожидаясь ответа Годжо. Тот слегка поморщился от громкого крика, на его лице мелькнула тень раздражения и тревоги. Однако он ответил с фирменной, пусть и натянутой улыбкой: — Да, конечно, без проблем… Думаю, в пять я уже освобожусь. — Есть!.. — Сукуна закатил глаза к небу, услышать эти слова было просто оргазмом! Он не сдержался и крепко обнял Сатору за талию одной рукой, второй всё ещё качая вопящую Хану. — Ты мой спаситель! — Не за что, Суку… — Годжо слегка поморщился от объятий, потому что Сукуна не лгал о невозможности нормально помыться, и это отлично чувствовалось вблизи, а Хана была жутко громкой. — Всё в порядке. Мы же в этом вместе. — Да, точно, ты прав! — К Хане подключилась и Сакура, и Сукуне пришлось взять на руки и её, а также раздать девочкам охлажденные пустышки. Они немного успокоились, и отец переложил их к себе на грудь, пока шёл следом за Годжо на кухню. Он успокаивал их механическими жестами, пока продолжал говорить: — Последние недели просто выжали меня. Из-за этих тупых зубов девочки ни спать, ни есть нормально не могут, понимаешь? Это полный пиздец. — Да, я знаю. — Сатору вздохнул, начиная готовить себе кофе и завтрак. Он изучил содержимое их холодильника, и, неудовлетворившись увиденным, закрыл его. По правде говоря, там мышь повесилась, и Сукуна это знал. Ему просто некогда было готовить. По всей видимости, Годжо это понял и решил позавтракать на работе. Сукуна заметил и свой недопитый холодный кофе. Аккуратно подвинув близняшек на груди, он взял одной рукой чашку и сделал пару глотков, чтобы присоединиться к Годжо в его маленькой рутине. — Ты хорошо поспал? — спросил его Сукуна, слабо улыбнувшись. — Не очень. Девочек всё равно отлично слышно, — уныло ответил тот. — Понятия не имею, как буду сейчас работать. Наверное, просто усну где-то на обеде. — Понимаю. — Сукуна невесело усмехнулся. — То же самое. Ты хотя бы на работе поспать можешь. — Я не могу спать на работе. — Годжо сощурился и недовольно взглянул на альфу. — У меня полно дел, мне некогда прохлаждаться. Я не отдыхать на работу хожу. — Ну… Ладно? Я разве говорил что-то против? — Рёмен непонимающе приподнял брови. Сатору явно был раздражён, и по какой-то причине выплескивал свой негатив на него. — Забей. — Годжо сделал глоток кофе и забрал свою чашку с собой. — Мне уже собираться надо. — Прежде чем Сукуна успел что-то сказать или окликнуть его, он просто ушёл наверх и закрылся в спальне. Альфа немного непонимающе посмотрел ему вслед и осторожно поправил близнецов у себя на груди. И вот что это было? Чем он-то Годжо не угодил? Можно подумать, он специально заставлял девочек плакать, чтобы мешать ему спать. Мозги у Сукуны работали медленно и очень тормознуто от нехватки сна, потому что Годжо не было на кухне уже пару минут, а он только-только начинал серьёзно раздражаться на него. Нет, погодите. Да какого вообще хрена? Он тут жопу рвёт как не в себя, а Сатору на него срывается из-за лёгкого недосыпа! «Ой, простите, ваше высочество, что вы поспали всего лишь шесть с половиной часов вместо положенных восьми!» Если бы он знал, сколько и как спит Сукуна, он бы быстро захлопнулся! Холодный кофе был горьким и невкусным, а пить его на кухне в одиночестве ощущалось пусто. Альфа сунул кружку в раковину и начал медленно качать завозившихся близнецов, меряя шагами комнату. Он старался успокоить себя. В конце концов, Годжо согласился сегодня посидеть с детьми весь вечер. Ну не чудо ли? С пяти и до утра Сукуна будет полностью свободен! Ради такого он был готов простить Сатору все обиды. Ну, правда. Кто из нас не бывает немного злым по утрам? Это всё мелочи! В конце концов, они семья, и всё у них будет хорошо. Нет причин для беспокойства. Сукуна прикрыл глаза, улыбаясь и представляя себе огромную тёплую ванну с пузырьками. О, как же он хотел просто погрузиться в неё и долго так лежать, наслаждаясь жаром воды, проникающей в его кости. А потом было бы шикарно натереться годжевскими скрабами до скрипа, чтоб кожа сияла и лоснилась. Последние две недели он не мог позволить себе такой роскоши, два младенца постоянно требовали внимания, то есть держать их на руках примерно всегда. Полежать в ванне — это что-то на шикарном… Поскорее бы вечер! Альфа глянул время на наручных часах. Сейчас было около восьми утра. Годжо обещал вернуться в пять. Всего-то каких-то девять часов потерпеть, даже меньше! Сукуна вздохнул от удовольствия, зарывшись носом в волосы Ханы. «Спокойно, крошки. Папочка вас, конечно, очень любит, но через девять часов он с радостью спихнет вас на вашу мамочку!» — думал он, посмеиваясь про себя. В приподнятом настроении альфа пошёл провожать Годжо, когда тот собрался на работу. Омега выглядел как всегда с иголочки, идеальный синий костюм, шикарные лаковые лоферы, галстук красноватого оттенка. Сукуне нравилось иногда поправлять этот галстук, просто так, в качестве ритуала, но сейчас у него на каждой руке сидело по дочери. — Удачи на работе, — прошептал он, целуя Сатору в щеку. Тот слегка вздохнул и дежурно чмокнул его в ответ. — Спасибо. Тебе тоже тут удачи. — Он вяло усмехнулся, надевая на нос чёрные очки. — Пока. Сукуна молча смотрел ему вслед. Несмотря на то, что его заторможенный мозг плохо переваривал информацию, эмоции редко его подводили. И сейчас он чувствовал себя дерьмово, как будто ему пытались навязать вину за то, чего он не делал. «Не отдыхать на работу хожу», ага. Казалось, Годжо сделал ему какое-то невероятное одолжение, согласившись посидеть с детьми вечером. Такой весь из себя работящий генеральный директор, пока Сукуна тут херней мается. Это, между прочим, их общие дети! То, что Годжо работает, не значит вообще ничего, один ебаный вечер может и посидеть с близнецами. Не переломится! Сукуна правда был расстроен. Конечно, Сатору сделал всё деликатно и мягко, как он умел, но альфа всё равно ощущал себя каким-то человеком второго сорта. Словно это согласие ему кинули, как кость собаке. Обычно Рёмен не был склонен драматизировать и искать смысл там, где его нет, но сегодня Годжо правда вёл себя по-снобски. Неужели нельзя было делать чуть менее кислую рожу во время разговора? Или добавлять в каждую фразу чуть меньше пассивной агрессии? Можно подумать, Сукуна это заслужил после всего, что сделал за эти две недели. Альфа выдохнул и отнёс девочек обратно в детскую. После еды он переодел их, методично поменял подгузники, и снова уложил спать в их уютные кроватки. Конечно, это не означало, что близнецы собирались спать. Они долго терроризировали отца, не давая ему уложить их в кровати и уйти заняться хоть чем-то другим. Каждый раз, когда он убирал руки, они снова начинали хныкать, требуя его внимания буквально 24/7. Сукуна мрачно хмурился, на его лбу выступали глубокие морщины, пока он слышал очередной приступ детского нытья. Однако всё веселье только начиналось. В целом, до обеда это были ещё цветочки. Сукуна смог укачать девочек так, что они наконец уснули в своих кроватях, а не у него на руках, и теперь пытался закинуть в стирку грязные пелёнки и хоть что-то сделать по дому, потому что белье в стиральной машине лежало настолько долго, что успело стухнуть. Он насыпал порошок, добавил кондиционер, заново запустил стирку, когда услышал из детской синхронный и очень громкий плач. На этот раз всё было гораздо хуже — не тихое хныканье, не нытье, а натуральные, оглушительные вопли. Боже. Он же только что их уложил, они спали в своих кроватях… Он потратил часы на то, чтобы укачать их. Однако всё начиналось по кругу. Это был цикл, из которого невозможно было выбраться. Сукуна тупо стоял в ванной, не находя в себе сил повернуться и пойти успокаивать детей. Он даже ничего толком не успел сделать… А Годжо ещё удивлялся, почему у них в холодильнике совсем нет еды. Наивный… Рёмен сделал глубокий вдох и выдох, прежде чем с трудом отлепить ноги от холодной плитки и вернуться в жерло вулкана. Он делал каждый шаг так, словно ему приходилось поднимать себя домкратом для передвижения. В такие моменты могла помочь продержаться железная воля, но у Сукуны уже не было даже её. У него вообще уже ничего не было. Он не знал, как жить дальше. Днём боль от прорезывания зубов достигала пика, и большую часть обеденного времени девочки просто орали, как резаные. Вам было интересно, как можно не справляться с этим при существовании такого количества приспособлений для детей… Пожалуйста. Когда Сукуна вошёл, он увидел двух красных, вопящих младенцев, выгибающихся в кроватках в одном крике боли, который молотком долбил по ушам. На мгновение его захлестнула паника, он не знал, с чего начать, как подступиться, чем помочь. Думай, Сукуна, думай. Что там нужно? Прорезыватель, гель… Сукуна пытался. Он просто очень сильно хотел это остановить. Его руки дрожали сильнее, но он не замечал этого, поглощенный адреналином. Сакура выплевывала прорезыватель, будто он предложил ей яд. Хана уворачивалась от щеточки и кусала его палец деснами так, что ему становилось больно. Они не успокаивались, они кричали что есть сил, отталкивали соски и бутылочки, дрыгали ногами и извивались, словно в них вселились злые духи, пока Сукуна беспомощно ходил с ними по дому, пытаясь укачать их. На его лице застыло тупое смирение. Крики не прекращались. Он был бессилен, но его паника от этого только крепла, поглощая всё его полуживое тело. Он спустился вниз и включил телевизор. Болтовня и музыка оттуда немного успокаивали девочек, но перегружали мозг Сукуны не меньше, чем крики. Он тупо ходил вокруг дивана и покачивал их в одном ритме, зная, что как только попытается отложить их в кровать или перестанет качать, они взорвутся новым оглушительным воплем. По сути, они не прекращали плакать, просто делали это чуть тише из-за начинающейся усталости. Сукуна молился всем богам сразу, чтобы они устали как можно скорее, но пока что после еды и утренних урывков сна у близнецов было полно сил, чтобы надрывать глотки у отца под ухом. Было просто поразительно, откуда у этих красных, крошечных существ столько энергии. Их голоса разрывали воздух децибелами чистой боли и ярости, наполняя его дребезжанием и жаром. Это был оживший ночной кошмар. Ничего не помогало. Сукуна чувствовал себя не человеком, а механической люлькой, у которой нет эмоций или слуха, которая просто тупо и методично качает, не обращая внимание на происходящее вокруг. Рёмен не знал, что ему делать, не знал каждый раз, когда это случалось, и он ненавидел именно эти истощающие, дегуманизирующие моменты больше всего. Когда он становился мебелью, окружением, которое не может ничего изменить. Он уже даже не слышал их голоса. Он видел, как открываются маленькие красные рты, когда близнецы вопят, похожие на голодных птенцов, но звук почти не долетал до ушей, словно между ними было толстое стекло. Вместо воплей он слышал лишь наэлектризованный тонкий писк на уровне ультразвука, который ему скорее мерещился, чем реально существовал. Возможно, он сходил с ума, он не был уверен. Казалось, это продолжалось вечность. Девочки уснули у него на руках спустя целый час бесконечных криков. Они задыхались от интенсивных рыданий, их голоса охрипли и дрожали. Сукуна не мог даже сходить в туалет, пока держал их, умоляя весь мир, чтобы близнецы не проснулись. Его собственные руки тоже начали дрожать ощутимее от усталости и нервного напряжения. Его тело, такое сильное и могущественное, едва его слушалось, разваливаясь на куски подобно скале в море от ежедневного стука волн об неё. Рёмен тихо сглотнул, он и не заметил, что во рту всё пересохло. Он чувствовал себя не победителем, а раненым, почти мёртвым солдатом, лежащим на поле боя после сражения. В животе сводило от голода. Сукуна с трудом добрался до кухни, механически нашёл там лапшу и поставил чайник, чтобы заварить её. В нём будто включился странный автопилот. Всё это он делал с детьми на руках, постоянно пытаясь не задеть их. Они спали, но могли снова проснуться в любой момент. Голова еле работала, организм вошёл в режим энергосбережения, и Рёмен ловил мощную дереализацию. Он словно парил где-то сверху от себя, движения казались чужими и нескоординированными, он едва осознавал каждый жест. Палочки, лапша. Сломать две палочки и начать есть. Качать детей. Его сознание молча наблюдало за тем, как большой и будто незнакомый мужчина управляется с двумя маленькими существами и что-то готовит. Всё это было похоже на плохой сон, из которого он никак не мог выбраться. Лапша была горячей и недоваренной в кипятке, но Сукуна не замечал этого. Он мог бы и просто пообедать кипятком, если бы не было варианта получше. Кипяток не жёг ему рот, острый вкус лапши не вызывал жжения. Сукуна чувствовал, что ему жарко, чувствовал пот на своем лбу и рубашке, но даже это ощущение казалось ему чужим. Желудок наполнялся и успокаивался. Это сейчас было самым главным. Он двигался как обычно. Поел, убрал за собой, выкинув упаковку от лапши. Дошёл до дивана и рухнул на него, обнимая девочек, которые иногда хныкали во сне. Сукуна сам не заметил, как тоже начал отрубаться. Он спал короткими отрезками минут по пять, постоянно просыпаясь то из-за дочерей, то из-за звуков телевизора, то из-за того, что он плохо держит детей, слишком давит или вот-вот выронит. Последнее ему скорее мерещилось, чем было реальностью, но Сукуна уже не различал, где правда, а где его подводят собственные руки. Ему казалось, что он теряет себя. В этом тупом бредовом полусне он постоянно смотрел на часы. Как известно, сны часто врут о времени, Сукуна не мог поймать точного значения и скорее угадывал, который час. То был уже вечер, то полдень, то раннее утро. Стрелки застывали в произвольном значении с точностью до минут, но беспощадно врали. Иногда Сукуна подскакивал на диване, если часы показывали пять вечера или позже. Ему казалось, что он проспал приход Годжо. Но его не было, и альфа засыпал обратно. Он так устал, что едва осознавал, что у него действительно будет немного времени на себя. Он пытался сосчитать время во сне, где в минуте у него было сто секунд, но счёт почему-то стопорился и не шёл. Сукуна просто знал, что скоро пять, скоро всё кончится. Семнадцать ноль-ноль. Счастливое число.

***

Холодный глянец и лоск ультрасовременного конференц-зала прервался на восторженные аплодисменты, когда Годжо закончил свою презентацию. Это была блестящая сделка — Shirogane Industries поглотила в свой холдинг перспективный стартап в Кремниевой долине. Миллиарды йен, сотрудничество с США, настоящий прорыв для компании, и первая сделка такого масштаба с Годжо у руля. Молодой генеральный директор смущённо улыбался, глядя на совет директоров в полном составе, многие смотрели на него с неохотным восхищением, пока хлопали ему. Томока-сан стояла рядом и мягко улыбалась, без слов поддерживая босса, пока тот переводил дух. Сатору почти не заметил, как задерживал дыхание, пока с энтузиазмом обрисовывал все подробности сделки на этом заседании. Он был невероятно горд собой. — Похвально, безусловно, похвально, — протянул господин Танака — пожилой альфа, самый старый в совете директоров. Годжо часто с ним пересекался, именно Танака-сан был правой рукой его отца, даже когда тот отошёл от дел компании. Сатору знал: отец всегда наблюдает за ним глазами этого старика. — Это гениальная сделка, Сятё. Пять миллиардов йен экономии в перспективе трех лет и стратегический плацдарм в Калифорнии, возможности сотрудничества с американскими гигантами… Вы превзошли сами себя. Ваш отец гордился бы вами. — Спасибо, Танака-сан. — Годжо низко поклонился ему, почтительно склонив голову. — Для меня большая честь служить во благо компании. Он тихо усмехнулся, наблюдая за тем, как и другие директора по очереди подходят к нему, чтобы поздравить и коротко поклониться, пусть в их жестах и сквозила неохота. Конечно. Все они до самого конца были уверены, что такой сопляк, как он, не может привнести в компанию ничего путного. Мало того, что совсем зелёный, ещё и омега. Ожидания были максимально низкими, и Годжо был полон злорадства от того, что утёр этим напыщенным старикам нос. Они будут его уважать, хотят они или нет. Он отвечал на их поклоны гораздо более низкими с лёгкой улыбкой, притворно уважая их возраст и лавируя в этих сложных водах корпоративного этикета, как рыба. Совет директоров был завершён, стрелки часов уже клонились к пяти. Годжо был уверен, что после совета сможет приехать домой, но… Кое-чего он не учёл. — Годжо-кун. — Танака-сан подошёл к нему и ласково, почти по-отечески положил руку на его плечо, немного сжав и потрепав его, когда другие директора закончили с поздравлениями. — Такой успех обязательно нужно отметить. Сегодня же, мы все идём в «Итирин». Я уже забронировал у старика Ханасаки лучший зал для нашего празднования. Нет ничего прекраснее стакана сакэ после такой сделки! Тем более сегодня пятница! Директора весело посмеивались, слушая его и кивая, а у Годжо расширились глаза от такого предложения, и по спине пополз липкий, неприятный холодок. Нет, только не это. «Итирин»… Конечно. Это не просто какой-то бар, это старейший закрытый клуб в Гиндзе, где клан Годжо десятилетиями скреплял сделки алкоголем и праздновал победы. Туда приглашали иностранных гостей для неформальных переговоров, там подписывались самые крупные контракты, и там же Годжо впервые присутствовал, когда стал новым генеральным директором компании. От предложений выпить там не отказывались. Это называлось номикай — корпоративная вечеринка с алкоголем, ритуал сплочения, неформальное обсуждение дел. В то же время Сатору чувствовал себя погано, когда думал о том, что не сдержит слово, которое дал сегодня утром Сукуне. Он выдохнул, чувствуя, как на него давят со всех сторон эти обязательства. Ему хотелось угодить всем, но это было явно невозможно. И что ему делать?! Обещание Сукуне он дал раньше, чем директора это предложили… Могли ли они понять его и войти в положение? Они же знают, что у него два грудных младенца на руках. Старикам легко, все их дети давно взрослые, торопиться в пятницу домой нужды нет. — Господин Танака… — Он осторожно прервал мужчину, пытаясь вклиниться в начавшуюся оживленную болтовню директоров. — Я не уверен, что сегодня смогу… — Чепуха, мой мальчик. — Танака-сан замахал рукой, перебив его. — Всё уже решено! Вы показали себя просто блестяще, ваш успех обязательно нужно обмыть! Лидер должен праздновать вместе со своей командой для поднятия духа. — Он внезапно взглянул прямо в глаза Сатору своими узкими чёрными глазками, похожими на тараканов из-за разбегающихся от них лапок-морщин. — Вы же не хотите проявить неуважение к нам, вашим старым солдатам? Годжо вздрогнул и сжал губы, нахмурившись. Это было прямое давление, замаскированное под вежливость, и действовать следовало предельно осторожно. Томока-сан обеспокоенно наблюдала за этим разговором, поглядывая на босса, пока тот принимал сложное решение. Он думал, мучительно разрываясь на части под грузом ожиданий, возложенных на него. На одной чаше весов был Сукуна с девочками. Сатору знал, что обещал. Но… Всего один вечер погоды не сделает, верно? Какая Сукуне разница, придёт он сейчас или через три часа? Он ведь никуда не девается. Пара часов больше, пара часов меньше. Потом на выходных девочки всё равно будут на попечении у Сатору. Это честно. Он, конечно, позвонит Сукуне и извинится, раз обещание пришлось не сдержать, но Сукуна должен понять. В конце концов, он просто сидит дома с детьми! У Годжо тут сделки на миллиарды йен, на деньги, которые он зарабатывает, их семья будет безбедно жить ещё много лет. Ради их общего будущего Сукуна может и должен потерпеть. От сегодняшней встречи зависят статус и карьера Годжо. На второй чаше весов правда стояло слишком многое. Сатору стал генеральным директором всего около двух лет назад, причём второй год был как в тумане из-за внеплановый беременности близнецами, которая чуть не разрушила всё, к чему он шёл много лет. За эти два года у него почти не было крупных сделок, а курс акций на бирже только медленно падал. Сейчас, когда декрет больше не сковывал Годжо по рукам и ногам, у него появилась бешеная энергия на развитие компании, именно поэтому он шёл семимильными шагами и закрыл эту сделку в каких-то пару месяцев. Сатору был полон решимости доказать, что он не просто какая-то беременная омега, он сильный лидер, и он может сделать очень многое. Этот поход в «Итирин»… Это не про «выпить с коллегами». Это про статус, про уважение, про быть единым целым с коллективом. Если бы Годжо позволил себе не идти, многие директора посчитали бы его высокомерным молодым выскочкой, всего лишь непо-бейби, не уважающим традиции компании, что серьёзно пошатнуло бы только начавший выстраиваться имидж Годжо. Несмотря на то, что он стал главой компании, он всё ещё был сильно зависим от мнения своих подчинённых, и в особенности от мнения этих старикашек в совете директоров, которые и так в тайне ненавидели его и завидовали ему. — Ну что вы, Танака-сан… Конечно, я пойду, — вежливо ответил Годжо, слабо улыбнувшись. Он кивнул Томоке-сан, чтобы она ехала с ними, и отправился в свой кабинет собираться. Решение осело в его груди тяжестью, Сатору чувствовал, что, возможно, поступает неправильно, но корпоративное давление было сильнее. Всё будет хорошо. Сукуна поймёт. В конце концов, он сильный, и он всегда легко справляется с девочками, почему сегодняшний вечер мог что-то изменить? Конечно, всё будет как и раньше, как и всегда. Хорошо. Под контролем. Между сборами он остановился, глядя на свой телефон. Он хотел позвонить Сукуне, но потом малодушно написал сообщение: «Прости, сегодня не получится пораньше прийти. Задерживают на работе». Сатору убрал телефон и вздохнул. Прежде чем выйти из кабинета и снова встретиться с директорами, он натянул фирменную сверкающую улыбку и шагнул в пустоту.

***

Сукуна очнулся из своего полусна-полубреда, резко вздрогнув. Его чувствительный слух ухватил тихую вибрацию телефона от уведомления. Было уже темно, солнце закатывалось за горизонт и отбирало у гостиной один тон красок за другим, а во всём доме не горел свет, потому что его никто не включил. Девочки, измотанные дневной истерикой, спали на груди отца, обслюнявив ему всю футболку. Сукуна потёр раскалывающуюся голову и кое-как нащупал телефон, на котором с утра пропало всего десять процентов заряда. 16:54. Сообщение от контакта «Котёнок», глупого прозвища, которым Сукуна когда-то и по какой-то причине решил записать Годжо в телефоне. «Прости, сегодня не получится пораньше прийти. Задерживают на работе». Повисла пауза. Сукуна не знал, что чувствовал, глядя на это сообщение. Он просто смотрел на него пару минут, осмысливая текст. Ему почему-то стало холодно, а по телу прошли мурашки, сползшие вниз. Он не был уверен, но ему казалось, что у него от лица оттекла вся кровь, и он побледнел. Сердце тупо болело в груди, похолодевшее и уставшее. Сукуна сглотнул, чувствуя во рту противную сухость. 17:00. Вот и счастливое число. Но никакого чуда не происходило, дом оставался тихим и тёмным в сгущающихся сумерках, когда Сукуна медленно, с трудом встал. Он дошёл до комнаты близнецов, уложил их в кроватки. К счастью, это был их пока что самый долгий за сегодня сон — около часа. Хорошо. Хотя бы это хорошо. Остальное… Сукуна добрался до ванной, сходил в туалет, помыл руки, а потом замер перед зеркалом, молча оглядывая человека, которым он стал. Смотря на такого себя, с мёртвыми красными глазами, опухшим лицом, небритого, он наконец понял, что почувствовал из-за сообщения. Это была глубокая, тупая, но невероятно болезненная и кровоточащая обида. Совершенно детская, неуместная. Не злость, не ярость, характерные, «разрешенные» для альф. Обида. Он обиделся, как ребёнок. От осознания Сукуну словно прошибло током. Он не привык обижаться. В последний раз он чувствовал нечто подобное в подростковом возрасте, когда отец сравнивал его с Джином или говорил что-то неприятное. Его отец в целом не считал обиду чем-то мужским, эмоцией, которую можно проявлять. Но сейчас… Сейчас Сукуне было всё равно. Ему вообще на всё было всё равно: на девочек, на Годжо, на своё состояние. Эта обида поглощала его, растекаясь внутри бензиновой лужей, которая отравляет целый водоём, и Сукуна впервые в жизни просто сорвался. Он кашлянул, дрогнув, а сердце сдавило спазмом. Он больше не мог держаться. В нём не было на это сил. Сукуна разрыдался, стоя перед зеркалом. Это было очень больно. Он, титан среди людей, олицетворение всего мужского, что может быть в альфе, и он бесшумно рыдал, прижавшись лбом к зеркалу, как раненый, побежденный зверь. Его плечи опустились, он крупно содрогался всем телом, не в силах обуздать себя. В голове еще не было прямых вопросов, не было связных мыслей, его просто поглотили эмоции. Он был абсолютно, бесповоротно уничтожен, втоптан в землю и закопан там же. Он никогда не чувствовал себя настолько несчастным и брошенным. Но его персональный кошмар не отпускал его. Ещё в процессе рыданий он услышал, как в комнате девочки снова начинают плакать, будто вторя его собственным слезам. Это был новый цикл хоррора, продолжение витка, но надежды уже не было. Сукуна прерывисто выдохнул и поднял голову. Ему было тяжело собраться с мыслями, он с трудом мог нормально дышать, потому что лёгкие болели от судорожных, надрывных рыданий. Однако он не мог позволить себе долго расклеиваться. Ему никто не поможет — теперь он знал это. И ему нужно было снова идти утешать этих маленьких, зависимых от него, страдающих существ, пока он сам страдал. Он должен был быть мужчиной. Сукуна вернулся в детскую. Раздал девочкам охлажденные соски и механически переодел их, прежде чем понести на кухню кормить. Он ничего не чувствовал, но его заторможенный мозг постепенно начинал обрисовывать всю ситуацию мыслями, прогружая её, словно шакальная картинка становилась лучше по качеству. Годжо. Конечно, кто бы сомневался. Ещё утром он вёл себя так, словно он здесь ни при чём, нацепив белое пальто и строя из себя занятого альфу. Какая ирония — омега, так упорно боровшийся с патриархальными альфами, вёл себя ровно так же, как и те, кого он ненавидел. Воистину, раб мечтает не о свободе, а о своих рабах. Сукуне давно не было так горько и обидно. Годжо будто даже не хотел понимать суть его проблем, хотя именно от этих проблем он бежал пару месяцев назад. Сукуна не просил ничего сверхъестественного. Просто посидеть с детьми один вечер. Однако Годжо сначала согласился с этим мерзким лицом, а потом… «Прости, задержали на работе». Сукуна был почти уверен, что он специально. Просто не хочет домой возвращаться, вот и придумал себе дополнительную работу. Один вечер — это немного, да? Казалось, это вообще ничего. Но дело было не в вечере. Годжо не просто подорвал доверие, он не хотел даже понимать, почему этот вечер для Сукуны был так важен. Он вообще ничего не хотел понимать. Близнецы согласились немного покушать. Сукуна кое-как держал в руках обоих младенцев и две бутылочки, кормя их, пока сидел на диване и тупо смотрел в потолок. Обида сжирала его. Пока он тут дохнет с незакрытыми базовыми человеческими потребностями, Годжо там, где-то далеко, строит свой гениальный бизнес на вершине небоскреба. Наверное, омеги в декрете чувствуют себя так же. Их было, конечно, очень жаль, но больше всего Сукуне было жаль всё-таки себя. Несмотря на всю свою мудаковатость, альфа-мужья часто помогали своим омегам с детьми. Сукуна знал точно, потому что у него было полно таких мужчин в окружении в зале. Они приходили с работы и первым делом шли к ребёнку, чтобы дать матери немного времени на себя, даже если сами устали. Тут далеко ходить не надо, первый месяца после рождения близнецов Сукуна вёл себя в точности так же. Это было нормально. Родители должны иметь равную вовлеченность в процессе воспитания. Но Годжо… Он альфой не был, и никто его как альфу не воспитывал, потому, дорвавшись до места, которое традиционно занимали альфы, он с удовольствием забрал традиционно принадлежащие альфам привилегии, но об обязанностях альф как-то забыл. Скорее всего, роль играл и депрессивный эпизод, который был у Сатору после рождения малышек. Он очень тяжело переживал необходимость смотреть за детьми, пока в офисе дела шли без него. Сукуна в какой-то степени понимал его: старые травмы трудно излечить, и приятнее их избегать. Но их дети были не травмой. Им были нужны уход и забота, а не равнодушный родитель-омега, который давным-давно не проводил с ними время. И дело тут не в бизнесе и занятости. Захотел бы — нашёл часочек. Просто он не хотел. После еды девочки сыто засопели у Сукуны на груди. Они ещё не спали, но собирались. Альфа вяло смотрел на них, на то, как они слабо ворочаются, махая ручками. Сакура тихо промычала что-то и схватила его за большой палец, доверчиво смотря на него голубыми глазками с длинными белыми ресницами. Сукуна невесело улыбнулся ей, так, что углы его губ даже не поднялись. Ему было жаль. Он чувствовал, что недодаёт девочкам в полной мере той любви, которую они заслуживают. Усталость сжирала его эмоциональные ресурсы, как голодное чудовище, и Сукуна сидел, молча глядя на малышей, и не находил в себе сил даже для нескольких поцелуев. Он не мог смотреть им в глаза. Когда Сакура снова потянулась к его рукам, глупенько хлопая глазками и смотря ему в самую душу, Сукуна не выдержал во второй раз. Он тихо всхлипнул. Нет, он не плакал, не снова. Просто на глазах выступили крупные шары слёз, они застилали глаза, пока большой, сильный мужчина не мог произнести ни слова. Ему было очень, очень жаль. Сукуна тихо кашлянул от слёз. Он не мог поверить в то, насколько ничтожно, должно быть, сейчас выглядит. Тупо плачущий от усталости и обиды, обнимающий двух малышей. Ему было безумно больно, до такой степени, что он едва мог дышать. Его психика абсолютно точно не справлялась, и это было видно по его плаксивости. Он устал. Он так устал. Ему так страстно был нужен этот вечер, он так сильно хотел провести его наедине с собой, что разочарование рушило бастионы стойкости бешеной лавиной. Годжо отобрал у него не вечер, а надежду, желание жить. Сатору не вернулся спустя час. Спустя два его тоже не было, как и спустя три. Сукуна не звонил ему — гордость не позволяла, а это было единственным, что он ещё сохранял в себе как напоминание о мужчине, которым когда-то был. Он медленно мерил шагами их дом, укачивая близнецов с тупым смирением. Темно. В большинстве комнат не горел свет, Сукуна включил его только в гостиной внизу и вставил в розетку маленький ночник в детской. Сакура и Хана хныкали у него на плечах, уставшие, но всё ещё изнемогающие от боли. Рёмен мычал им какую-то заевшую мелодию, даже не колыбельную, а просто нечто похожее на неё. Он зашёл в их с Годжо спальню, где в последнее время спал один Годжо. Обошёл по кругу его гардеробную, зашёл в ванную, потом — в несколько гостевых комнат. Походил по детской, спустился по лестнице вниз. Тёмный дом казался чужим и недружелюбным, словно Сукуна бродил в том же бредовом сне по длинному лабиринту, однако темнота скрывала разбросанные вещи и пыль на рамках картин — у них давно не было уборки. Близнецы никак не хотели засыпать, они ныли в плечи Сукуны и беспокойно ёрзали, но отец почти не слышал этого, их голоса слиплись для него в один сухой фоновый шум. Тоска… Годжо пришёл, когда было уже за полночь. Чёрная корпоративная машина остановилась у тихого двухэтажного дома их семьи. Томока-сан открыла дверь для босса и немного придержала его, пока он, слабо пошатываясь, вышел из автомобиля. Он пьяно улыбался и продолжал о чем-то хихикать, пока секретарша довела его до двери. Вдвоём они нашли ключи и кое-как повернули их в замке, так что скоро Сатору оказался внутри. — Вы справитесь самостоятельно, Сятё? — осторожно спросила его Томока-сан. — Я в полном порядке! Не переживай, иди домой! — отмахнулся от неё Годжо, весело улыбаясь. Когда она всё же закрыла дверь и ушла, парень скинул лоферы, отбросил дипломат и прошёл на кухню. — Эй, детка! Я дома! А у нас есть что-нибудь на ужин? Годжо шуршал чем-то в холодильнике и проверял пустые кастрюли, когда с лестницы спустился Сукуна. Он был не просто мрачным. От него исходила такая аура, что она могла бы убить всё живое в радиусе метра, и Сатору бы её заметил, если бы не был так пьян. В глазах альфы не было блеска, чёрные зрачки поглощали весь слабый свет. — Какой, нахрен, ужин? — обманчиво тихо прошипел Сукуна. Он был просто в ярости, когда отчётливо понял, что Годжо явно переборщил с алкоголем. Его буквально трясло от раздражения. О, вот как, оказывается, у нас теперь называется «задержали на работе». Понятно. — Ты время видел? — М-м? Ну видел, и что? — Годжо явно не улавливал вообще ничего, он жевал какой-то мелкий снек, завалявшийся в холодильнике. Когда Сукуна подошёл ближе к нему, сжимая кулаки от едва сдерживаемой злости, Сатору улыбнулся. Он подошёл ближе к мужу и закинул руки ему на шею, пьяненько улыбаясь. — Слушай, красавчик… Я могу закрыть глаза на то, что ты сегодня ничего не делал, но при одном условии… Поцелуй меня, Суку… — Годжо замурлыкал и потянулся к нему с вытянутыми губами, но Сукуна внезапно оттолкнул его. — Я ничего не делал?! — Срывающийся вопрос повис в воздухе. — Да ты, блять, издеваешься надо мной! Не трогай меня! — Рёмен одёрнул руку, когда Годжо снова попытался сократить расстояние между ними. — Я тебе что, домохозяйка?! Я вторую неделю не сплю, не ем, и не живу нормально! Я тебя ни о чем не просил, просто один вечер! Прийти пораньше и посидеть с девочками!!! — Голос Сукуны срывался, когда он кричал, в каждом слове клокотали слезы. Он наконец в полной мере выплескивал всё, что в нём копилось две недели. О, как же это было сладко, как удовлетворяюще. Годжо заслуживал каждого резкого слова своим поведением, каждого крика. — И ты сейчас приходишь за полночь, пьяный, спрашиваешь про ужин, обвиняешь меня в том, что я ничего не делаю, и пристаешь ко мне?! Да иди ты нахуй, Годжо Сатору! — прорычал он, стиснув кулаки. От его громкого голоса наверху проснулись и заныли девочки, но Сукуне было уже всё равно. Он молча развернулся, накинул куртку, сунул босые ноги в первые попавшиеся кроссовки и ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Теперь дети — это проблема Сатору. Не его. С него хватит. Годжо в полном шоке смотрел ему вслед, оставшийся один на один с плачущими наверху близняшками. Сквозь пелену пьяной эйфории до него наконец начал доходить смысл слов Сукуны, и он стремительно трезвел от накатывающего адреналина. Что… Что он, черт возьми, натворил… Тем временем Рёмен открыл гараж. Он давно здесь не был. Холодный ночной воздух бодрил, как виски со льдом. Альфа решительно подошёл к своему мотоциклу и заботливо стряхнул с него пыль, прежде чем надеть шлем и сесть в седло. Он не думал, времени не было. Всё происходило быстро, на уровне инстинкта. Спустя пару минут знакомый рев оглушил окрестности, и Сукуна выехал в ночь. Он не знал, куда он ехал и зачем. Мысли путались, и свежий ветер успешно выбивал их из головы твердым потоком, оставляя на их месте звенящую, приятную пустоту. На удивление, Сукуне быстро удалось успокоиться, и он почувствовал себя лучше. Родной мотоцикл, шлем, куртка, освещенная фонарями ночная дорога и свист ветра напоминали ему о его старой жизни, о том, кто он вообще такой. Это было освежающе приятно после гниения дома в роли няньки. Некоторое время Рёмен просто молча катался, расслабляясь и приводя в порядок голову. Ехать обратно он не мог. Не хотел. Девочки не пропадут, у них есть второй отец, который наконец явился домой. Теперь это его проблемы, а не Сукуны. Но куда тогда ему ехать?.. Мотоцикл свернул в сторону, прокладывая новый маршрут. Обычно Рёмен бывал там не слишком часто, но сейчас… Казалось, это было идеальное место для окончания его полуночной прогулки. Больше ему некуда было ехать. Ему нужно было выговориться кому-то, кому он доверяет. Кому-то, кто всё поймёт и не осудит. Кому-то родному, даже если Сукуна не всегда это признавал. Он затормозил перед одним из домов, похожих на его собственный, и слез с мотоцикла. Тот же холодный воздух приятно жёг разгоряченную кожу, пока Сукуна шёл к двери и нажимал на звонок. — Сукуна? — На пороге возник сонный мужчина с короткими светлыми волосами. Он удивлённо тёр глаза под очками. — Что ты здесь делаешь?.. Так поздно… — Привет, Джин. — Сукуна невесело усмехнулся и прошёл в дом, когда брат отодвинулся и впустил его. — Я… Кажется, впервые крупно поссорился с Годжо. Джин молча кивнул. Он без лишних вопросов помог Сукуне снять куртку и положить шлем в прихожей, а потом дал ему тапочки, чтобы он не ходил босиком. В его движениях чувствовалась осторожная забота. — Джин, кто там? — Нежный женский голос из спальни явно принадлежал Каори, жене Джина. — Всё в порядке, милая. Я разберусь, — успокоил её он, прикрывая дверь в спальню. Джин взглянул на Сукуну и молча провел его на кухню. Там он достал бутылку саке и поставил на стол два стакана. Между ними повисло спокойное понимание. — А ты знаешь, что делать, да? — Сукуна усмехнулся, разглядывая бутылку и садясь за стол. Он открыл её и налил им обоим по стакану. Джин вскоре присоединился к нему и сел напротив. В его доме было темно и тихо, свет горел только здесь, на кухне. В соседней комнате спала Каори, поэтому они оба разговаривали полушепотом. Сукуна даже немного напрягся от этой тишины, он вслушивался в звуки, ожидая нового взрыва плача младенцев, но ничего не было. Никаких младенцев, никакого плача. Просто тишина. В воздухе пахло свежей едой после недавнего ужина, да так, что у Сукуны скрутило в животе, напоминая о том, что он сам почти ничего не ел весь день. Джин, кажется, это заметил. — Ты голоден? — спросил он, снова вставая с места. — Да… — вздохнув, признал Сукуна. — Я чертовски голоден, не мылся нормально уже две недели и сплю урывками. А мой муж приходит домой пьяным и утверждает, что я ничего не делаю. — Он сделал глоток саке и расслабился, глядя на то, как Джин разогревает для него курицу терияки и рис. Мужчина был одет в элегантную синюю пижаму и явно спал, пока Сукуна не нагрянул к нему в гости. Однако Джин не прогонял его и не показал даже тени недовольства. Наоборот, казалось, он был почти рад, что брат решил его навестить. — Можешь сходить в душ для гостей позже, — сказал ему Джин. — Здесь же можешь выспаться, если хочешь, гостевая спальня в полном твоём распоряжении. Ты и правда выглядишь… не очень. — Он поставил тарелку перед Сукуной и протянул ему палочки. — Так что конкретно случилось? Расскажи по порядку. — Ну… — Сукуна тяжело вздохнул, делая глоток саке и пододвигая к себе миску. — Ничего не случилось. Я просто… Думаю, это всё от перенапряжения. — Он потёр лоб и съел немного риса. Постепенно Сукуна начинал рассказывать всё больше, по порядку выкладывая Джину каждую подробность произошедшего. Они вместе пили саке, пока Сукуна изливал душу, жалуясь на Годжо, на девочек и на свою нелегкую судьбу. Джин соглашался с ним во всём, и это, если честно, было приятнее всего. Сукуне было плевать сейчас на мораль и на то, насколько он прав, обвиняя в чем-то близнецов. Ему было невыразимо хреново и хотелось выговориться, быть услышанным и понятым безоговорочно, что Джин и обеспечивал ему. — Ну, Годжо объективно неправ, — заметил Джин, его щеки слегка порозовели от алкоголя. — Ты же и правда не домохозяйка. Но вот чего я не понимаю… — Он задумчиво постучал пальцами по столу. — У Годжо же куча денег. Он может обеспечивать и клининг, и личного повара, и доставки на дом, и сколько угодно нянь. Почему ты всё на себе тащил? Сукуна насупился. Он ненавидел обсуждать вопрос денег и всегда старался его избегать, но Джин был прямым, как палка. Срулить от ответа не получится. — Слушай… Это сложно. — Он скрестил руки на груди. — Ты вообще в курсе, насколько няни могут быть опасны? Есть куча случаев, когда они пичкали детей таблетками, чтобы они не плакали, воровали вещи из дома, били детей и так далее. Я вообще никому не могу девчонок доверить. Ну, разве что Годжо. Джин приподнял брови в немом удивлении. — Ну… Не все же няни такие… Вы можете найти одну подходящую, которая полностью тебя устроит. — Джин, ну ты себя слышишь? — Сукуна цыкнул. — А я тогда зачем с работы ушёл? Не хочу я ставить над моими девочками эксперименты, подсовывая им незнакомых тёток. И вообще, я не хочу пропустить взросление девочек, пока они будут сидеть с нянями. Детям нужны родители. — Ну хорошо… — Джин тяжело вздохнул. — Почему у вас нет клининга? — У нас есть клининг, — ответил Сукуна. — Просто его заказывает и оплачивает Годжо. Но этот раздолбай регулярно забывает об этом и вспоминает когда попало. — Что насчёт еды? — Джин прищурился, намереваясь докопаться до истины. — У меня в голове не укладывается, каким образом у вас пустой холодильник. Годжо гребаный миллионер. — Я не успеваю готовить. — Сукуна снова цыкнул. — Когда, по-твоему, я должен это делать?! — Личный повар? — Мне не нравятся посторонние люди в нашем доме. — Мужчина отвёл взгляд. — Клининга и так слишком много. — Доставки? — Еда в доставках невкусная. И это дорого. — Сукуна! Вы миллионеры! — Почему «вы»? — Тот искренне возмутился. — У нас в семье только один мистер миллионер! А я так, прислуга, видимо. Лично у меня денег на доставки нет. Джин начинал догадываться, в чём дело, но у него пока не было доказательств. Он хотел, чтобы Сукуна сам признался в этом для начала хотя бы самому себе. — Сукуна. Ты всегда можешь попросить денег у Годжо. — С хрена ли я должен это делать? — Сукуна продолжал злиться. — Я что, похож на какую-то меркантильную содержанку? — Ты же сейчас не работаешь. — Джин нахмурился, продолжая давить, задавая неудобные вопросы. — И что? Слушай, Джин. Я — альфа. Я не могу просить денег у омеги. Ты вообще себя слышишь? Как ты себе это представляешь? Это же пиздец полный. Джин выдохнул и слабо улыбнулся. Да, вот оно, точно в яблочко. Именно это он и хотел услышать, когда начал свои расспросы о деньгах. Он наконец докопался до сути проблемы, понял, почему Сукуна так много юлит в этом вопросе. Этот гордый павлин лучше убьёт себя, чем позволит себе унижение в виде справедливой оплаты своего труда дома, когда не работает по специальности. Конечно, это всё не снимало с Годжо ответственности за произошедшую ссору, но Сукуне тоже стоило немного пересмотреть свои жизненные принципы. Именно для этого и были нужны братья — чтобы давать друг другу ментальные подзатыльники в такие моменты. — Сукуна… Я понимаю, почему ты так думаешь. Отец в своё время навешал на нас столько этих установок, что я и сам долгое время так думал. — Он мягко, но твёрдо положил на его руки свою ладонь, когда Сукуна открыл рот, чтобы продолжить спорить. — Дай мне просто кое-что тебе сказать. Можешь не соглашаться со мной, но я хочу, чтобы ты меня выслушал. Сукуна кисло поморщился, но всё же закрыл рот. На тихой кухне теперь вёл рассказ Джин, слегка склонив голову. Они были абсолютно, почти комично разными: два брата-близнеца, где один — накачанный, побежденный гигант в татуировках и пирсинге, но с тремя мешками недосыпа под глазами и в вонючей футболке, покрытой детскими слюнями и срыгиваниями, а второй — щуплый очкарик в дорогой красивой пижаме, у которого в доме полный порядок и идиллия. Впрочем, единственный ребёнок Джина, Юджи, был уже большим парнем. Два четырехмесячных малыша уничтожили бы кого угодно, и Сукуна — живое тому доказательство. — Ты знаешь, я стал отцом очень рано… Хотя именно этого мы с Каори и хотели. — Джин слабо улыбнулся, начиная свой рассказ. — Нам тогда тоже было безумно сложно. Больше тебе скажу, испытание маленькими детьми — это самое сложное, что может быть в браке. То, что ты поссорился с Годжо на этой почве, — это нормально, через это проходят многие родители. — Он немного помолчал, прежде чем вернуться к истории. — Тогда я ещё работал в офисе, ну, ты знаешь, а Каори ушла в декрет. И с Юджи нам очень сильно помогал отец. — Я не собираюсь общаться с этим придурком и тем более доверять ему девочек, — немедленно перебил его Сукуна. — Я бы сказал, что зря, потому что папа любит Сакуру и Хану. — Джин тяжело вздохнул. — Но я пытался сказать не это. Я о том, что Каори постоянно была дома, но папа стабильно забирал Юджи на все выходные. Понимаешь, к чему я клоню? Даже если вас двое и вы оба хорошие родители, помощь со стороны всё равно не помешает. Если уж ты не хочешь доверять девочек няне и отцу, то привози их ко мне. — К тебе? — Сукуна фыркнул, приподняв брови. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Джин закатил глаза от его насмешек. — Не на все выходные, конечно… Но несколько раз в месяц я точно могу тебя подменить. И не смотри на меня с таким недоверием. Ты выглядишь просто ужасно, и ты явно не в том положении, чтобы отказываться от помощи. Это нормально. Идеальных родителей не существует, и даже самым лучшим из них нужна передышка. — Он вздохнул и снова вернулся к рассказу: — В плане денег у нас с Каори всегда всё было общим. Когда я получал зарплату, я сразу отправлял её на наш общий счёт. С него Каори оплачивала продукты, какие-то вещи для Юджи, то, что ей самой было нужно, счета по нашей тогдашней квартире и всё остальное. У нас и сейчас это работает примерно также. Конечно, у нас есть и личные деньги, но в основном всё лежит на общем счёте. У вас разве не так? — Нет. — Сукуна пожал плечами и скрестил руки на груди. — Годжо предлагал сделать общий счёт после свадьбы, но я отказался. Мы оба неплохо зарабатывали, и тогда в этом не было никакой необходимости. Потом, когда Годжо ушёл в свой микро декрет, мы тоже этого не сделали, потому что у него всё ещё было дохрена денег на всех счетах, хотя работал я один. А потом, ну… — Потом ты уволился, и теперь твои личные запасы денег стремительно тают, — закончил вместо него Джин. — В точку. — Серьёзно, Сукуна… — Джин вздохнул. — Вам нужно обсудить этот вопрос денег. Я понимаю, это неприятно, но это нужно сделать. Я уверен, что Годжо ни в чем тебе не откажет, просто, возможно, он не замечает твоих трудностей. — Ладно… — Сукуна вздохнул и тяжело откинулся на спинку стула, зевая. — Может, ты и прав, Нии-сан. Сидеть почти без денег неприкольно. Я покупаю за свой счёт абсолютно всё для близнецов и дома. Такими темпами я останусь вообще без финансовой подушки. — Вот-вот. — Джин улыбнулся, довольный тем, что брат его понял. — Ты имеешь полное право на деньги Годжо. Он твой муж. А ещё ты растишь его детей. Пусть он скидывает тебе денег как минимум для них. — Он заметил, что Сукуна едва держит глаза открытыми и хмыкнул. — Давай, иди в душ и спать. Мы засиделись. — Джин посмотрел на время, отмечая, что стрелки часов перевалили за два часа ночи. Он проводил несильно сопротивляющегося Сукуну в комнату для гостей и дал ему чистую одежду. Найти что-то подходящее для гигантской фигуры Сукуны в гардеробе Джина было той ещё задачей, но они кое-как справились. Когда брат ушёл к себе, Сукуна улыбнулся. Он с наслаждением принял душ, наконец смывая с себя всю грязь и вонь последних недель. Чистая одежда приятно касалась кожи, и как только голова альфы коснулась подушки, он отключился, уснув мёртвым сном. Пробуждение было довольно мягким. Сукуна слабо приоткрыл глаза и зевнул, потягиваясь. Он чувствовал себя невероятно хорошо, будто заново родился. Потянувшись за телефоном и разблокировав его, альфа присвистнул: было три часа дня! Он проспал около тринадцати часов! Сукуна сел на кровати, не зная, что ему делать с этим открытием. Кроме того, на телефоне было несколько пропущенных звонков от Годжо. Поморщившись, Рёмен смахнул их с главного экрана. Ну нет. Не будет он ему пока перезванивать. Пусть помучается, как мучался Сукуна, когда ждал его вчера вечером. Он вздохнул, задумавшись. Годжо… Да уж, это была серьёзная ссора. Как они теперь вообще помирятся-то? Сукуна чувствовал странную пустоту внутри. Он давно не оставался, ну… Вот так. Без своего мужа. Они всегда были неразлучны. Мужчина спустился вниз, на кухню, где они разговаривали вчера с Джином, всё ещё погруженный в мысли о Сатору. За столом сидела Каори и что-то делала в телефоне. — Доброе утро. — Сукуна улыбнулся ей. — А где Джин? — Добрый день, — поправила его Каори, фыркнув. — Он на работе сегодня. Он сказал, что ты поссорился с Годжо и попросил меня дать тебе выспаться. — А… Да, это да. — Сукуна вздохнул, садясь рядом с ней на свое вчерашнее место. — Спасибо, Каори-сан. — Не за что. — Она отложила телефон и наклонилась к нему. — Так что у вас там случилось? Джин мне ничего не рассказал! Я тебе сейчас завтрак приготовлю, а ты давай, выкладывай всё. Сукуна усмехнулся. Ему было приятно, что брат не стал сплетничать с женой обо всех вчерашних откровениях, понимая деликатность темы. Такими вещами Сукуна мог поделиться только с братом, и тот уважал его приватность. Однако, конечно, это не спасло Рёмена от природного женского любопытства. Впрочем, ему было не жаль. Он вкратце обрисовал всю ситуацию для Каори, пока она готовила для него завтрак: яичницу-болтунью с овощами и соевым соусом. — Жесть, — прокомментировала женщина, взглянув на Сукуну. — Нет, ну он, конечно, мудак. Серьёзно. Если ты сейчас приедешь домой, и там тебя не будет ждать роскошный букет цветов, ювелирка и путёвка в Париж, то бросай его. Сукуна прыснул со смеху, забавляясь её прямолинейной оценке. Взгляд Джина на ситуацию был практичным и философским, лишенным жёсткой оценочности, но Сукуна поймал себя на мысли, что взгляд Каори ему нравится гораздо больше. — Думаешь? Джин также перед тобой извиняется? — уточнил он. — Разумеется! — Каори всплеснула руками. — Только поэтому мы всё ещё вместе. Я тебе серьезно говорю, с ними, мужиками, по-другому нельзя. Чуть-чуть упустишь его, и всё, он сядет тебе на шею и ножки свесит! Ты ему не домработница, чтоб и детей нянчить, и рис варить! Ты вообще видел цены на услуги няни, клининга, поваров? А ты это всё бесплатно делал! Давно надо было этому придурку по башке дать. — Как скажете, Каори-сан. — Сукуна хмыкнул. Женщина довольно быстро закончила с «завтраком» и поставила тарелку перед ним. Также она положила на стол несколько кусочков домашнего бананового хлеба, и села напротив. — Запоминай: ты заходишь домой, он уже у тебя в ногах. Ползает по полу и пресмыкается. Понял? — требовательно спросила Каори. — А если нет? — спросил Сукуна, посмеиваясь и принимаясь за еду. — А если нет, то ты с ним даже не разговариваешь! Даже не смотришь на него! — Каори воинственно стукнула по столу. — Ты должен поставить его на место! А место мужчины где? — Где? — Под каблуком! Ну… Или что у тебя там есть. — Каори задумалась, вспомнив, что Сукуна не носит каблуки. — Обещаю, я так и сделаю, Каори-сан. — Сукуна кашлянул, едва сдерживая смех, чтобы не обидеть её. Он плохо себе представлял, каким образом его брат живёт с этой женщиной, но, судя по всему, у них был идеальный брак. Чего не скажешь о браке Рёмена в последнее время… За окном мягко светило прохладное солнце, намекая на хороший день, который был почти упущен из-за позднего подъёма. Каори мыла посуду, средство для мытья приятно пахло мёдом и хлопком. Было тихо. Почти невероятно тихо для Сукуны, привыкшего к постоянной сенсорной перегрузке. Однако… Он чувствовал, что не может долго пользоваться гостеприимством брата и его жены. У него был свой дом, где ещё не всё было потеряно, но и не всё было в порядке. Так что после уютного завтрака Сукуна решил, что ему пора возвращаться. Эта короткая передышка у Джина ощущалась так, будто он провел здесь неделю. И хотя снова встретиться с капризничающими малышами не было пиком желания Сукуны, он знал, что должен встретиться и с ними, и с Годжо. По крайней мере, теперь у него были на это силы. Он не знал, что его ждёт дома, и в тайне боялся, что ничего не изменится. Идти обратно ощущалось как шагнуть в никуда. Но деваться было некуда. Он надел куртку и кроссовки и взглянул на Каори, которая вышла его провожать. Она прислонилась к стене и сложила руки на груди. — Удачи тебе. И да, если что… Приезжай когда захочешь. Сукуна поднял голову и немного удивлённо на неё посмотрел. — О чём ты? — Джин тебе не сказал, да? — Каори вздохнула. — Он скучает по тебе. На самом деле он был очень рад, что ты приехал именно к нему вчера, чтобы поделиться своими горестями. Для него это много значит. Сукуна всё понял. Он кивнул с серьёзным выражением лица. — Спасибо, что сказала мне об этом. Я постараюсь приезжать чаще, а не только когда мне нужно поплакаться в чьё-то плечо. — Он виновато улыбнулся, поклонился ей и махнул рукой. — До встречи, Каори-сан. Сукуна вышел, сунув руки в карманы куртки, а потом забрался на мотоцикл, размышляя о словах невестки. У них с Джином всегда были сложные отношения. В детстве и в подростковом возрасте они просто друг друга не переваривали, и виноват в этом по большому счету был отец, который обожал сравнивать близнецов, заставляя их конкурировать друг с другом. Они потратили очень много времени на эту бессмысленную ненависть, и начали сближаться совсем недавно, то есть во взрослом возрасте. Джин всегда первым тянулся навстречу, инициировал их общение, и, конечно, он был рад, что Сукуна доверился ему. Сукуна знал это. Несмотря на то, что они были не слишком эмоционально близки… Возможно, вчерашний разговор по-настоящему объединил их. Дома было до странного тихо. Когда Сукуна переступил порог и вдохнул полной грудью, он почувствовал сладкий аромат молока и какой-то выпечки. Что ж… Здесь пахнет едой и дом не разрушен до основания, уже хорошо. Значит, Годжо справился. Впрочем, уж в этом Сукуна не сомневался, когда оставлял его с девочками. Сукуна тихо разулся и вошёл в гостиную. Там на диване лежал Годжо и устало смотрел телевизор. По бокам от него в двух уютных гнездышках спали близнецы. Сатору жевал блинчики, явно привезенные доставкой, которые, собственно, и пахли на весь дом, и выглядел откровенно так себе. От его лощёного внешнего вида не осталось и следа, пиджак валялся на кресле, а на кухонном столе были разбросаны штучки для кормления близнецов. Кое-кто явно провёл чумовую ночку. Заметив Сукуну, Годжо быстро отложил тарелку, его глаза расширились от волнения. — Суку!.. Ты вернулся… — шёпотом пробормотал он, вскакивая с дивана и подбегая к нему. Годжо почти сразу врезался в мужчину и крепко обнял его за талию. Он выглядел жутко виноватым, как нашкодивший котенок. — Прости меня… Я знаю, знаю, я вёл себя как придурок. Честно, я не хотел задерживаться, я правда планировал приехать вчера в пять, но потом эти тупые старикашки, и я был вынужден поехать, понимаешь? Я даже пить не хотел, Боже мой, я выпил всего два стакана, ну, ты знаешь, я плохо переношу алкоголь, мне так стыдно, я просто… Его прервало хныканье Сакуры, которая спонтанно проснулась и завозилась в её гнездышке. Сатору тут же отстранился и бросился к ней, пока Сукуна неторопливо садился в кресло рядом со своим семейством. Он пока ничего не говорил, ему просто нравилось наблюдать за Годжо и тем, что тот собирается делать дальше. Ближе к нему лежало гнездышко, где ютилась Хана. Малышка поморщилась от писков сестры и сонно помахала ручками. Сукуна решил не дожидаться, пока она начнёт плакать, и взял её на руки. Годжо сделал то же самое с Сакурой, и скоро они сидели друг напротив друга, обнимая каждый свою близняшку. — В холодильнике лежат охлажденные пустышки, — хрипло от долгого молчания сообщил Сукуна. — Достань их, чтобы они успокоились. Годжо слабо улыбнулся и кивнул. Он принёс соски и аккуратно вставил их в ротик каждой девочки, прежде чем сел на то же место, в том же положении. Сукуна вздохнул, чувствуя, что должен что-то сказать, как-то начать этот разговор, чтобы по кирпичикам восстанавливать их хрупкий мир. — Я… Я просто безумно устал в последние дни. Поэтому отреагировал так остро, — наконец сказал он. — Мне было чертовски обидно. — Я понимаю… Ну, теперь понял. Мне так жаль, Сукуна… — Годжо всё ещё как-то испуганно на него пялился. — Я думал, ты больше не вернёшься. Сукуна не смог сдержать смешка от этого наивного заявления. — Куда я от вас денусь? — Ну, мало ли, куда… — Сатору тоже осторожно улыбнулся, немного ободрённый словами альфы. — Я просто очень испугался, когда ты внезапно выпалил всё это и ушёл, хлопнув дверью. Я думал, всё кончено, и мы разводимся. — Серьёзно? — Сукуна перестал смеяться и подпер щёку одной рукой, пока второй слегка покачивал Хану на руках. Близняшки хорошо успокаивались от фонового шума. Именно поэтому и Сукуна вчера, и Сатору сегодня включали телевизор рядом с ними. Тихий разговор родителей тоже не мешал им. — И что ты после всего этого делал? — Ну… А что мне оставалось? — Годжо невесело хмыкнул. — Пошёл успокаивать девочек. То, что я должен был сделать ещё много часов назад… Но вообще-то мы хорошо провели время вместе. Хотя я почти не спал ночью. — Он зевнул, будто иллюстрируя свои слова. — Понятно… — А ты? Где ты был? — спросил Сатору. — Я ездил к Джину. — Сукуна задумчиво поджал губы, изучая личико Ханы. — Я ему нажаловался под саке на кухне, а потом он меня накормил, дал одежду, отправил в душ и предоставил кровать, чтобы выспаться. Как будто в санаторий съездил. — Сукуна… — Годжо пододвинулся немного ближе к нему на диване и положил свою тонкую ладонь на бедро мужа. Его большие голубые глаза сияли надеждой и раскаянием. — Прости меня, правда… Я… Я хочу всё исправить. Я готов чаще сидеть с девочками, нанять няню, всё что угодно, чтобы тебе стало легче. — Всё хорошо. — Сукуна снова слабо улыбнулся. — Я верю, что ты всё понял. — Ты больше не уйдёшь? — тихо, с надеждой спросил Сатору, двигаясь ещё ближе к нему. — Нет, Тору. — Он обнял его одной рукой за талию и чмокнул в белую бестолковую макушку. Годжо тут же вцепился в него также, одной рукой, и всхлипнул у него на груди. — Не уходи… Я правда испугался. Как бы я… Без тебя… Сукуна сжал губы изо всех сил, чтобы тоже снова не заплакать. Черт побери, для него за последние пару дней и так было слишком много слез! Но Сатору такой милый… Сукуна был бесконечно рад снова его обнимать, попутно вспоминая, за что он вообще влюбился в этого порой невыносимого омегу. — Не уйду, не уйду. Обещаю, — тихо сказал он, снова целуя Годжо в макушку. — Но всё же я хочу, чтобы ты понял… Дети у нас общие. И нам придётся разбираться с этим вместе. Годжо яростно закивал, бормоча подтверждения и заверения. Сукуна расслабился, поудобнее размещая мужа в своих объятьях и устраивая там же девочек, чтобы они все вместе валялись на диване. Он бережно утешал разнывшегося Сатору, который вцепился в него что есть сил. Сукуна прикрыл глаза и довольно улыбнулся, пока медленно, любовно утешал его, перебирая его волосы. Это было новое начало для их маленькой семьи, и теперь у них всех была надежда на лучшее. — Слушай, я… Мне правда жаль, — тихо снова начал Годжо, шмыгнув носом. — Я еле живым остался после этой ночи… Сакура облила мою рубашку смесью. Ну, ту, которая стоит пять миллионов йен. — Он невесело усмехнулся. — И они постоянно плакали. Я думал, я сойду с ума. — Это их типичное состояние, — горько хмыкнул Сукуна. — Я понял… — Годжо смотрел на него с тихой тоской. — Я… Я чувствую себя таким виноватым из-за того, что бросил тебя в этом. Я изменюсь, Суке. Обещаю. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы заботиться о девочках вместе с тобой… Это не должно быть менее важно, чем моя работа. Наши малышки… Они ведь правда общие. И забота о них — это безумно, даже слишком тяжело для одного человека… Как ты справлялся раньше, мой хороший? — Он осторожно погладил небритую щёку Сукуны. — Плохо, — честно признался тот, потеревшись о нежную тонкую руку омеги, как кот. — Я не прошу о многом… Просто… Передышка время от времени. Я знаю, что ты вечно занят, но на самом деле девочки любят тебя. И я уверен, что они скучали по молоку своей мамочки. — Что?! — Годжо пискнул и покраснел, прикрыв свою грудь. — Эй! Я уже давно не кормлю грудью! Сукуна дружески расхохотался от его возмущения. — О, правда? Как жаль. Ну, придётся снова начать, если хочешь заслужить их прощение… И моё в особенности. Сатору сердито возмущался, размахивая руками в ответ. Его надуто лицо с розовыми от гнева щеками вызывало лишь нежную улыбку и тихую радость от того, что они снова ссорились в шутку, а не всерьёз. Стена, разделявшая их, казалось, просто рухнула, и они оба смогли вздохнуть с облегчением. Сукуна не знал, сдержит ли Годжо обещание измениться. Однако одно он знал точно: Сатору постарается. Он волновался, и он действительно был напуган. Может, это было неидеально… Но они оба ещё учились быть хорошими родителями. Годжо не был безнадежным. У них действительно всё будет хорошо. Сгущающиеся сумерки приносили к открытому окну шум ветра, скрежет цикад и тихий шелест листьев садовых яблонь, пока Сукуна, кажется, снова начинал чувствовать себя именно там, где ему самое место. Дома, наедине с людьми, которых он безумно сильно любил.