звездопад и ледяные уста

Эграссель возвращался домой на закате, когда небо было окрашено в персиково-золотистые тона, а ветер лениво качал высокие стебли трав. на щеках у него всё ещё оставались отпечатки смеха — они с Лололошкой опять устроили гонки в поле, пускали венки по ручью, а потом смотрели на облака, придумывая им имена. Ло смеялся — громко, хрипло, как только он умел, и Эграссель смеялся вместе с ним, по-настоящему, широко и без страха. он не хотел возвращаться. ни на шаг. но ноги сами понесли к дому, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее, будто предчувствуя. Тадмавриэль ждал. как хищник.в темноте, за открытой дверью. — где ты был?? — его голос прозвучал, как удар. ровный, опасный. Эграссель открыл рот, чтобы сказать..что?? правду?? ложь?? извинение?? но не успел — отец шагнул к нему, в его взгляде читалась ярость, растущая, как огонь в сухом лесу. — снова с этим мальчишкой?? — зло, холодно. — ты позоришь имя рода. позоришь меня. я спрашиваю, кто ты у меня теперь?? девочка с цветами?? или извращённый трус?? он ударил. сильно. один раз. второй. Эграссель не плакал. не смел. только прикрыл голову руками, как в детстве, когда пытался прятаться от бурь — но эта буря была внутри его дома. — с этого дня ты не имеешь права выходить за порог. никаких прогулок, никаких людей, и тем более — этого ублюдка. он исказил тебя. он из тебя сделал... — он не договорил, только шумно выдохнул, и на миг в комнате стало слишком тихо. Эграссель остался на полу. тихий. в глазах не было слёз, только разбитое небо.

***

день за днём. две недели. Тадмавриэль следил. закрывал окна. запирал дверь на ночь. иногда заглядывал в комнату сына — молча, только взглядом напоминая, что границ пересекать нельзя. но Эграссель уже знал, что будет делать. ночами, когда деревня затихала, когда даже совы переставали ухать — он сбегал. осторожно, почти беззвучно. по привычной тропинке через лес, босиком, чтобы не шуршать. он приходил к Лололошке под покровом звёзд, словно сам стал частью ночи. Ло всегда встречал его на крыльце, уже зная, чувствуя. в одной руке — одеяло, в другой — чашка тёплого чая. ни слова. только взгляд. только тихое: — опять??.. и Эграссель кивал. молча. и в эти ночи Лололошка обнимал его так крепко, как только мог, будто пытаясь защитить от самого мира.

***

однажды, в особенно тёмную и тихую ночь, когда звёзды были редкими, а трава казалась чёрной, Эграссель дрожащими руками уцепился за Ло и выдохнул: — он опять..сегодня сильнее.. я... он не закончил. Лололошка почувствовал — тело Эграсселя под его пальцами было горячим, будто ссадины только-только заживают, будто синяки ещё не исчезли. его дыхание сбивалось. гнев, что жил в Ло все эти дни, разом вспыхнул. он встал резко, отбросив плед, сердце стучало в груди, как барабаны перед битвой. — я больше не собираюсь это терпеть. я пойду к нему. я врежу ему, ясно??! чтобы он даже думать не мог, чтобы пальцем тронуть тебя!! — Ло!!.. — Эграссель поднялся, схватил его за руку. — нет!!не надо..пожалуйста — Эграсса, ты понимаешь, он...он издевается над тобой!! это уже не просто строгость!! это.. это... — я знаю. я знаю, Ло. — голос Эграсселя дрожал, но он не отводил взгляда. — но если ты пойдёшь.. потом же мне влетит. он разнесёт меня, понимаешь??.. не делай этого,пожалуйста. это было не просто прошение. это была боль. умная, тихая манипуляция, и Лололошка всё понял. его гнев не исчез — нет, он клокотал внутри, просился наружу, жёг изнутри. но взгляд Эграсселя, испуганный, ранимый, — остановил его. он выдохнул, медленно, будто выпуская ярость. обнял Эграсселя. просто прижал к себе надолго — тогда скажи мне,что делать?? — тихо, почти сломленно. — оставайся со мной..а я.. я справлюсь. если ты — рядом.

***

Эграссель приходил каждую ночь. уходил перед рассветом. иногда они спали в обнимку прямо на диване в гостиной, и бабушка, проснувшись рано утром, просто прикрывала их одеялом и уходила, не сказав ни слова. она знала. всё. но не мешала. иногда Ло просыпался, чувствуя, как рука Эграсселя сжимает его футболку во сне. словно боялся, что тот исчезнет. и Лололошка никогда не двигался, лишь сильнее прижимал Эграсселя к себе. он не мог сказать, когда именно всё изменилось. но знал: назад пути уже не было. если бы кто-то спросил его тогда, что он чувствует, он бы, может, соврал. сказал бы — дружба. забота. привязанность. но между этими словами пряталась правда: он влюблялся. страшно. глубоко. беззащитно. а звёзды, казалось, знали всё. смотрели сверху, как свидетели чего-то тихого, большого, настоящего.