Свадьба?

Прошло несколько дней. Температура у Херейда давно спала, горло болело уже не так сильно, только иногда давало о себе знать, когда он слишком много говорил или смеялся. Голова больше не была бетонной, тело перестало ощущаться как чужое. Вроде бы всё вернулось в норму. Кроме одного. Теперь дом Эда странно ощущался… своим. Не «чужой дом, в который пришёл пожить на пару дней», а место, где он автоматически тянется за кружкой на той же полке, что и вчера. Где он знает, какой свет включается у кухни, а какой у гостиной. Где не задумывается, куда бросить носки, потому что… да, в ту корзину в коридоре. Где запах кофе по утрам стал чем-то вроде сигнала: «можно подниматься, ты не умер». Он несколько раз ловил себя на том, что не может вспомнить, когда перестал мысленно называть это «дом Эда» и начал думать просто «дом». --- Утро началось не с будильника. И уж точно не с крика «доброе утро, муж», слава Богу. Херейд проснулся от звука — что-то звякнуло на кухне, потом глухо стукнулось, потом кто-то тихо выругался. Он перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку, полежал ещё пару секунд и только потом попытался понять, где он и какой вообще день. Пахло кофе. И чем-то жареным. — Только не говори, что он решил готовить, — пробормотал Херейд в подушку. Он осторожно сел. Голова уже не кружилась, только лёгкая ватность осталась. Горло чуть тянуло, но терпимо. Он потянулся, зевнул и пошёл на кухню, по пути поправляя футболку. Картина была… ожидаемой. Эд стоял у плиты. На сковородке что-то явно пыталось стать омлетом, но у него получалось быть одновременно чуть подгоревшим и непонятной формы. Рядом на столе стояли два кружка, сахарница, пакет молока, хлеб, будто он собирался накормить роту, а не одного ещё не до конца выздоровевшего человека. — Я не ослеп, но очень похоже, что ты атаковал яйцо, а не приготовил его, — хрипло сказал Херейд, облокачиваясь о дверной косяк. Эд обернулся: — О, голос вернулся. Почти. Можешь опять на меня орать. — Я пока бережно. Ты же мне лекарства покупал, — усмехнулся Херейд и подошёл ближе. — Это что вообще? — Это, между прочим, еда. Для больных и слабых. Я так в Интернет забивал рецепт. — И что написал? «Как испортить яйцо в одном шаге»? — Очень смешно, — фыркнул Эд, но уголки губ дёрнулись. — Садись уже. Херейд послушно сел за стол, поёжился — на кухне было чуть прохладно, но приятно. Дом живой, чуть поскрипывает, за окном мокрая улица, где-то проехала машина, кто-то выгуливал собаку. Эд переложил на тарелку то, что считал омлетом, положил рядом пару ломтиков хлеба, поставил перед Херейдом. — Вот, ешь. Ты ещё не полностью окей, тебе надо нормально питаться. — Ого, забота на максималках, — хмыкнул Херейд, но внутри всё равно что-то кольнуло приятно. — Ты так со всеми поступаешь? Или мне просто повезло, потому что я… — он замолчал, поймав себя на слове «муж». — Потому что ты идиот, который заболел, — спокойно закончил за него Эд, будто не заметив паузы. — Ты три дня валялся с температурой. Если ты сейчас делаешь вид, что уже полностью железный, я тебя стукну. — Сделаешь хуже, — пробормотал Херейд, ковыряя вилкой омлет. — И так не особо живым себя чувствую. Он попробовал кусочек. Не ресторан, конечно. Но есть можно. Тёплое, слабо солёное. — Нормально, — выдал он. — Это был комплимент или диагноз? — Это был максимум, который ты заслужил, — ответил Херейд и сделал глоток кофе. Кофе был хороший. И слишком горячий, он обжёг губы, но Херейд даже не поморщился — тепло расходилось по груди и расслабляло. — Ты сегодня работать собираешься? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет конечно, я записал ролики и влоги на месяц вперёд, выкладываю их даже не я - ухмыльнуся Эд – тебя это не смутило 2 недели назад? У нас медовый месяц же. — А.. ну да - слегла засмущялся ответил Херейд Они ели какое-то время молча. Но это молчание уже не было тяжёлым, как в первые дни. Оно было таким… обычным. Домашним. Как будто они всю жизнь так завтракали. --- — Мыть посуду будешь ты, — сказал Эд, когда тарелки опустели. — У тебя температура прошла, я официально лишаю тебя статуса «хрупкой страдающей единицы». — Я вообще-то всё ещё страдаю, — возмутился Херейд. — Внутренне. — Внутренняя драматичность не освобождает от мытья посуды. — Это дискриминация. — Это жизнь. Эд забрал кружки, отнёс к раковине, включил воду. Херейд какое-то время смотрел, потом поднялся, отодвинул его в сторону бедром: — Всё, отойди. У меня вчера даже сил не было дойти до туалета, теперь я могу, по крайней мере, спасти мир от твоего способа мыть посуду. — И что не так с моим способом? — удивился Эд. — Ты оставляешь разводы. Это преступление. — Ты слишком внимательно смотришь на тарелки. — Я слишком много времени нахожусь в твоём доме, — машинально вырвалось у него. Он замер на полсекунды, осознав, что сказал. Эд стоял рядом, опершись о стол. Посмотрел на него, но без улыбки — внимательнее, чем обычно. — И это тебя пугает? — спокойно спросил он. «Да.» Слово всплывало само. Но Херейд только пожал плечами. — Я ещё не решил, — ответил он, опуская взгляд в раковину. — Как минимум, у тебя слишком мало нормальных кружек. Эти с надписями травмируют. — Ты не любишь кружку «лучшему мужу»? — невинно уточнил Эд. — Если ты сейчас её достанешь, я разобью её об твою голову. — Так и запишем: агрессия на бытовой почве. Он усмехнулся, повернулся к столу и начал разбирать какие-то бумаги. Херейд мыл посуду, слушая привычные теперь звуки дома: тихий гул холодильника, тиканье часов, шуршание бумаги под руками Эда. Всё это странно успокаивало. --- После кухни наступило время уборки. Не официально объявленное, просто как-то так вышло. — У тебя тут… — Херейд остановился в коридоре, глядя на обувь, которая стояла «примерно в ряд». — Хаос. — Это система, — парировал Эд, проходя мимо. — Система катастрофы. — Ты можешь сделать лучше? — Могу, — упрямо сказал Херейд, хотя до этого вообще не планировал ничего трогать. Через десять минут он сортировал обувь по парам, движением ноги задвигая к стене, котрой было очень много, несмотря на то что живут они вдвоём — Ты ещё по сезонами её расортируй— усмехнулся Эд, появившись в дверях. — Не провоцируй, — ответил Херейд, но в глубине души заметил, что ему этои подколы как-то… нравится. Делать порядок в этом доме. Ставить вещи на места. Потрясающе скучно и удивительно… правильно. — Ты же понимаешь, что так ты только сильнее будешь выглядеть как человек, который тут живёт, — продолжил Эд. — Я и так выгляжу, как человек, который тут живёт. Пауза повисла между ними, чуть более плотная, чем обычно. — Да, — мягко сказал Эд. — Уже да. Херейд сделал вид, что не слышал. Хотя услышал каждое слово. Они отозвались где-то в груди и оставили лёгкую дрожь. --- Ближе к обеду они добрались до гостиной. — Вот здесь точно хаос, — честно сказал Херейд, глядя на стол, заваленный какими-то проводами, кружками, пультом, блокнотами и странной штукой, которая могла быть либо деталью от чего-то, либо произведением современного искусства. — Это творческий беспорядок, — заявил Эд, забирая ноутбук с дивана. — Положи что-нибудь не на то место — и я умру. — То есть я, как твой почти выздоровевший… мм… друг, должен просто смириться и жить рядом с этой помойкой? — поднял бровь Херейд. — Ты можешь не жить рядом. Можешь помочь её разобрать. — Шантаж? — Сотрудничество. В итоге они устроили что-то вроде тихой войны: Эд пытался оставить вещи там, где ему удобно, Херейд перекладывал их туда, где «нормальные люди так делают». Спорили за каждую мелочь — от положения пульта до того, можно ли хранить три кружки на одном подлокотнике дивана. — Ты знаешь, — сказал Эд, когда в третий раз забрал у него зарядку для телефона, — если бы кто-то увидел нас сейчас, решил бы, что мы уже лет десять как живём вместе. — А мы сколько? — вырвалось у Херейда. — По ощущениям — минимум лет пять. Они оба замолчали. Потом Эд рассмеялся. Спокойно, тихо, с тем самым тоном, от которого у Херейда всё внутри делало странный кульбит. — Ну, ускоренный курс, — сказал он. — Версия «жизнь за одну дачу». — Потрясающе, — проворчал Херейд, пряча улыбку в кружке. Он сделал глоток чая и поймал себя на мысли, что это… неплохо. Вот так. Просто день. Без драм. Без поездов. Без дождя. С посудой, уборкой, странными шутками и Эдом, который спокойно ходит по дому в носках, не подбирающихся по цвету. И самое страшное — ему это нравилось.