Магазинчик несбыточных желаний

Косой переулок тонул в предрассветном тумане, когда по его неровной мостовой застучали каблучки.   Маленькая, плотная фигура в розовом пальто с меховым воротником двигалась неестественно прямо, будто её тянули за невидимые ниточки. Долорес Амбридж не просто шла – она маршировала, даже сейчас, даже здесь, среди развалин послевоенного Лондона. Её пухлые пальцы сжимали сумочку с костяной ручкой, а на лице застыла привычная сладкая улыбочка.   Дверь была всё той же - тёмно-синей, с зеркальной ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Но когда пальцы Долорес Амбридж коснулись холодного металла, что-то дрогнуло в воздухе. Рука, одетая в розовую перчатку, на мгновение показалась ей чужой. Звякнул колокольчик. Не тот резкий, магазинный звук, к которому она привыкла в Министерстве, а нежный, будто детский смех. "Ох, какое... уютное местечко", - прошептала Долорес, и тут же удивилась собственному голосу. Он звучал мягче, моложе. Лавка преобразилась. Стены, которые должны были быть каменными, теперь покрывали розовые обои с мелким цветочным узором. Вместо мрачных стеклянных шаров с потолка свисали хрустальные колокольчики, каждый в кружевной шапочке. В воздухе пахло ванилью и... чем-то ещё. Чем-то, что щекотало ноздри, вызывая смутные воспоминания о детской спальне, о теплом пледе, о... — Добро пожаловать, дорогая. Голос заставил её вздрогнуть. За прилавком стояла девушка - нет, не девушка, сама юность. Кудрявые каштановые волосы, розовые губки бантиком, платьице в горошек с белым фартучком. Только глаза... Глаза были странными. Слишком тёмными. Слишком... глубокими. Как два колодца, в которые хочется заглянуть, но страшно. — Вы... - Долорес поправила бантик на голове, внезапно ощущая себя неуклюжей. - Что это за место? Девчонка улыбнулась, и в этот момент свет изменился. Он стал розоватым, тёплым, каким бывает только в старых сентиментальных фильмах. — Это место, где исполняются желания, - сказала она, и её пальцы (такие изящные, с аккуратным маникюром) провели по полке с колокольчиками. Один из них зазвенел особенно нежно. - Особенно... те, о которых стыдно признаться. Долорес почувствовала, как по её щекам разливается румянец. Она не краснела со времён Хогвартса. Это было... неприлично. — Я не понимаю, о чём вы... Вив наклонила голову, и её локоны упали на плечи золотистыми волнами.  — Ты пришла за котёнком, Долли. Удар в грудь. Точнее, чуть левее. Долли. Так её называла только... — Не смейте! - её голос вдруг стал резким, каким бывал на допросах в Министерстве. Но в ответ не последовало привычного страха - только лёгкий вздох, будто от огорчённого ребёнка. Лавка дрогнула. На секунду розовые обои пошли трещинами, обнажив чёрные стены. Колокольчики зазвенели тревожно. Но затем Вив улыбнулась, и всё вернулось на место. Она протянула руку. В ладони лежал хрустальный колокольчик. Внутри, в капле розоватого света, свернулся клубочком маленький серый комочек с белыми лапками. — Томми, - вырвалось у Долорес прежде, чем она успела подумать. Её пальцы сами потянулись к колокольчику, но Вив вдруг сжала ладонь. — Цена? - прошептала Долорес, и в её голосе снова появились нотки привычного холодного расчёта. Вив засмеялась. Звук напоминал звон разбитого стекла, замаскированный под детский смех. — Ты уже заплатила, дорогая. Ты отдала это много лет назад. Она коснулась пальцем (холодным, слишком холодным) груди Долорес, прямо над сердцем. — Способность жалеть. Помнишь, как ты выбросила его, этого глупого котёнка? Как он царапал дверь, а ты... — ЗАМОЛЧИ! Тишина. Колокольчики замерли. Даже воздух перестал двигаться. Потом Вив вздохнула и разжала ладонь. Колокольчик мягко опустился на прилавок. — Он всё ещё любит тебя, знаешь ли. Глупое создание. Долорес схватила хрустальный шарик. Внутри котёнок потянулся и открыл глаза - зелёные, как её собственные. Когда она выходила, дверь снова была тёмно-синей, ручка - холодной. Но в кармане её розового пальто теперь лежал колокольчик, тихо звеневший при каждом шаге. А в глубине лавки Вив смотрела в зеркало. Её отражение медленно менялось - локоны распрямлялись, платье превращалось в строгий костюм, а в уголках губ появились жёсткие складки. — Какая противная женщина, - прошептала она своему отражению. Но зеркало молчало. Оно помнило девочку с котёнком. Ту, что больше не существовало. ——— Тусклый свет дождливого вечера струился по стенам Косого переулка, отражаясь в лужах, как в разбитых зеркалах. Дверь в лавку Вив стояла приоткрытой, будто зевок темноты среди серых камней. В воздухе витал запах мокрого дерева и чего-то еще — сладковатого, почти лекарственного, отчего в горле неприятно першило. Трость с серебряным набалдашником постучала о порог, и Люциус Малфой переступил черту. Он замер, ощутив, как холодный воздух лавки обволакивает его, словно влажная шелковая ткань. Вместо ожидаемой тесноты и беспорядка перед ним раскинулся просторный зал, слишком знакомый и одновременно чуждый. Мраморные колонны, точь-в-точь как в его собственном поместье, тянулись к потолку, но при ближайшем рассмотрении оказывались покрытыми тончайшей паутиной трещин. Хрустальные люстры мерцали холодным светом, не дающим тепла, а паркет под ногами слегка пружинил, будто живой. Люциус почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Добро пожаловать, Люциус. Голос прозвучал одновременно и рядом, и в самой глубине его сознания, заставляя содрогнуться. Он медленно повернул голову. Она стояла посреди зала, застывшая, как статуя. Высокая, с безупречной осанкой, в серебристом платье, переливающемся при каждом движении. Ее волосы цвета старинного серебра были убраны в сложную прическу, украшенную крошечными зеркальцами, в которых мелькали отражения — слишком быстрые, чтобы разглядеть. Но больше всего его поразили глаза. Серые, холодные, с едва заметной желтизной вокруг зрачков. Глаза Драко. Его собственные глаза. — Вы... - Люциус сжал трость, чувствуя, как его ладони становятся влажными. - Что это за место? Она улыбнулась, и в этом движении было что-то неестественное — губы растягивались слишком плавно, слишком равномерно.  — Место, где можно вспомнить, каково это — быть настоящим Малфоем. Ее рука скользнула по воздуху, и между ними возник стеклянный шар, наполненный клубящимся туманом. Внутри проступали очертания поместья — не того запущенного дома, что стоял сейчас, а прежнего, полного жизни и власти. Люциус почувствовал, как в груди что-то сжимается.  — Это... — То, чего вы лишились, - прошептала она, приближаясь. Ее шаги не издавали ни звука. - То, что у вас украли. Шар вспыхнул, и туман рассеялся, открывая вид на бальный зал, заполненный гостями. Он увидел себя — гордого, уверенного, с высоко поднятой головой. Волдеморт стоял рядом, его бледная рука лежала на плече Люциуса в знак особого расположения. Беллатриса смотрела на них с обожанием и завистью. — Вы помните этот день, - сказала она, и ее голос звучал теперь из самого шара. - Помните, каково это — быть важным. Необходимым. Люциус потянулся к шару, но она отстранилась.  — Все имеет свою цену. — Что ты хочешь?  Его собственный голос показался ему чужим, хриплым. Она засмеялась — звук напоминал звон разбитого стекла.  — Вы уже заплатили. Ваша гордость. Ваше... истинное лицо. Ее пальцы, холодные и слишком гладкие, коснулись его лба. В тот же миг шар вспыхнул ослепительным светом, и Люциус увидел... Драко. Но не того ребенка, что смотрел на него с обожанием, а нынешнего — холодного, отстраненного, без тени былого восхищения. Его собственный сын, смотрящий на него как на чужака. — Нет! - Люциус отшатнулся, чувствуя, как пол уходит из-под ног. - Это не... — Правда? - Она снова улыбнулась. - Но ведь вы сами выбрали, что хотите видеть. Когда он очнулся, то стоял один посреди переулка. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то соленым на губах. В руке он сжимал осколок стекла — последний подарок лавки. В нем мелькнуло отражение, но Люциус резко сжал пальцы, чувствуя, как острая кромка впивается в ладонь. Капли крови смешались с дождевой водой и исчезли в темноте переулка, унося с собой последние следы того, что когда-то было гордостью рода Малфоев. В лавке Вив зеркала снова затянулись тьмой.   Она стояла перед самым большими, поправляя новое украшение в волосах — белое павлинье перо.  — Какая... жалкая тварь, — прошептала она своему отражению.   Но зеркало молчало.   Оно помнило настоящего Люциуса.   Того, что умер сегодня