Тень в Свете Ангела.

Снова Ад. Снова слой Обмана. Трещины от битвы с Исказителями еще зияли на зеркалах, как шрамы. Ви стояла перед одним из них, но не смотрела на свое залитое светом отражение. Она смотрела на свою руку в черном лаке, там, где под тканью кофты все еще горел призрачный след от касания Габриэля. — «Слабость.» — «Предательство.» — «Обман.» — «Идиотский, щемящий проблеск... чего?», «Нет. Ничего. Пустота.» Она сжала кулак до хруста костяшек. Серые глаза в белом свете лица сузились до ледяных щелей. Вместо растерянности – кипящая ярость. На себя. На него. На этот проклятый Ад, где даже зеркала шепчут гадости. На демонов, которые посмели увидеть ее уязвимость. На Габриэля, который... коснулся. «Никогда. Больше. Никогда.» Ее черный хвост-хлыст взметнулся, не с свистом, а с глухим, зловещим шлепком по полу. Он извивался, как разозленная змея. Серая дымка вокруг плеч сгустилась, стала почти осязаемой, клубясь яростью. Она развернулась и пошла прочь от места стычки, не вглубь лабиринта, а к его окраинам, где зеркала сменялись темными, закопченными склепами – хранилищами "трофеев" павших душ. Там обычно копошились грешники-манипуляторы, те самые, кто когда-то выстраивал жизни других по своему усмотрению, играя чувствами как куклами. Идеальная мишень. В полумраке склепа она их и нашла. Трое. Существа, напоминающие людей лишь отдаленно, с слишком гибкими конечностями и глазами-щелками, полными вечного расчета. Они перебирали груду блестящего хлама – украденные воспоминания, осколки чужих амбиций. Ви остановилась на пороге. Ее залитое светом лицо было непроницаемо. Только серые глаза горели в темноте холодным, хищным азартом. Хвост замер, готовый к удару. — Кто...? А, новенькая? Иди, поиграем! У нас есть чудные штучки... чужая боль, чужой стыд... очень вкусно! — Сказал первый грешник, чуть шипя. — Боль? Стыд? Мило. — голос был ровный, но ядовитый. Она сделала шаг внутрь. Кроссовки не издали ни звука. — А знаете, что еще вкусно? Когда манипулятор понимает, что его кукловодческие ниточки... перерезаны. И что он сам теперь – всего лишь тряпичная кукла. В руках того, кто сильнее. Ее хвост взметнулся молнией. Не для убийства. Он обвил шею ближайшего грешника, сдавил – не до хрипа, а до панического всхлипа. Существо замерло, глаза полые от ужаса. Она подходит ближе, наклоняет свою безликую световую маску к его искаженному лицу. — Ты любил играть, да? Строить из людей марионеток. Ломать их под себя. – Голос стал сладким, как сироп с бритвой внутри. — Как тебе ощущение, когда твои ниточки в чужих руках? Дергаются? Больно? Страшно? От... пусти... мы... мы можем... — проговорил грешник, задыхаясь. Ви резко дергает хвостом, заставляя его дернуться в конвульсии. — Можете? Что? Предложить мне чужую боль? — Она засмеялась. Сухой, безрадостный звук. — Дорогой, я пришла не за товаром. Я пришла за процессом. За твоим жалким визгом. За твоим пониманием, что ты – ничто. Пыль. Как и те, кого ты ломал. Она сжала хвост сильнее. Хрящик хрустнул. Грешник взвыл – высоко, пронзительно, полным ужаса и бессилия. Ви замерла, внимая этому звуку. Ее серые глаза, видимые только грешнику вблизи, расширились. Не от ужаса. От чистого, неподдельного наслаждения. В них вспыхнул голодный блеск. Уголки невидимого рта под световой маской, казалось, дрогнули в жестокой усмешке. Да... вот так. Громче. Борись. Чувствуй, как сжимается твоя жалкая глотка. Чувствуй свой страх. Он такой... сочный. Насыщенный. Лучше любого вина из Славы. — почти мурлыкая произнесла Ви. Второй грешник кинулся на помощь, когтистые лапы протянулись к Ви. —Отпусти его, тварь! Ви даже не взглянула. Ее свободная рука вскинулась. Серая дымка вокруг плеч рванулась вперед, сгустившись в копье и пронзив нападавшего насквозь. Не смертельно для демона. Но больно. Он рухнул, завывая, схватившись за черную дыру в груди, из которой сочилась липкая тьма. — Терпение. Твоя очередь придет. Потом. — обращаясь к нему, не отпуская первого. Она снова сосредоточилась на своей жертве. Хвост ослабил хватку на секунду, дав тому вдохнуть. — Ну что? Уже понял, как они себя чувствовали? Твои куклы? Когда ты дергал их за ниточки? Когда ты ломал их ради своего удовольствия? — Голос стал шепотом, полным смертоносной нежности. _ Признайся. Тебе нравилось. Так же, как мне сейчас нравится слушать твой вой. Грешник захлебнулся слезами и слюной, кивая в животном ужасе. Его страх, его боль, его унижение – они витали в воздухе, густые и сладкие. Ви вдыхала их. Ее хвост дрожал от удовольствия. Это было ее топливо. Ее истинная стихия. Причинение страданий. Наблюдение за тем, как сильный в своем мире становится слабым, как его гордыня превращается в жалкое месиво. Она питалась этим. Именно в этот момент, на пороге склепа, возникло ослепительное сияние. Габриэль. Он стоял, замерший. Его крылья были напряжены, меч наполовину вынут. Сейчас на его лице наверное было не праведное негодование, а глубокое, леденящее отвращение и... шок. Он видел все. Слышал ее слова. Видел ее наслаждение чужой агонией. Видел, как серая дымка впитывает страдания демона. — Что... что ты творишь, грешница? Это... мерзость! Непотребство! — голос низок, полный грома и омерзения. Ви медленно повернула к нему свою световую маску. Ее серые глаза встретились с его пылающим взглядом. В них не было ни страха, ни стыда. Только ледяное презрение и... удовольствие от его реакции. Его отвращение было для нее еще одной специей к этому пиршеству боли. Она сильнее сжала хвост, заставив грешника завизжать с новой силой. — Мерзость? Нет, ангел. Это справедливость. По их же меркам. Они ломали других. Теперь их сломала я. — Она потянула хвостом, волоча задыхающегося демона по полу к Габриэлю. — Цикл замкнулся. Красиво, не правда ли? Или... — Ее голос стал слаще. — Тебе жалко их, Габриэль? Этих гнилых кукловодов? Твоя ангельская эмпатия проснулась? Как трогательно. Но даже ты не святой, даже если лицо твое на иконах. Она резко отпустила хвост. Демон рухнул к ее ногам, хватая ртом воздух, весь в слюне и слезах. Ви смотрела на Габриэля, ее глаза светились садистским весельем. — Вот видишь? Я добрая. Я оставила его в живых. Чтобы он помнил. Чтобы боялся. Память – и есть страдания. — Она пнула демона ногой, как щенка. — Убирайся. И передай другим: игра в кукловоды здесь закончена. Новый режиссер – я. И моя пьеса – боль. Демоны, цепляясь за стены, поползли прочь, оставляя за собой черные следы страха. Ви повернулась к Габриэлю, ее хвост плавно вилял, как у довольного хищника. Серая дымка успокоилась, насыщенная. — Ну что, Светлячок? Нарушил твои ангельские представления о честном бое? — Она сделала шаг к нему. Ее ослепительный лик была обращена прямо на него. — Я же говорила: я не ошибка. Я – закономерность. Тень, пожирающая других теней. И мне это... — Она намеренно сделала паузу, наслаждаясь его напряженной позой, его отвращением. — ...нравится. Боль других... она такая живая. Особенно когда она заслуженная. Она остановилась в шаге от него. Ее черные ногти почти касались его сияющей кирасы. Запах страха и боли еще витал в воздухе, смешиваясь с его священным сиянием в странный, порочный коктейль. — А знаешь, что было бы еще красивее? Твоя боль, Габриэль. Твое отвращение... твое разочарование... твоя ярость... — Ее глаза сузились, в них вспыхнул голод. — Я чувствую их. Они бьют от тебя волнами. Такие... чистые. Сильные. Не то что гниль этих тварей.— Она протянула руку, не касаясь, черный лак почти мерцал в его свете. — Хочешь сыграть? Дам тебе первый ход. Попробуй меня сломать, Палач. Попробуй принести свою "справедливость". — Она усмехнулась, звук был как скрежет стекла. — Посмотрим, кто кого сломает первым. И кому это понравится больше. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Ее спортивный костюм сливался с сумраком склепа. Золотой нимб с глазами и вертикальный темный нимб светились в полумраке, как знаки не принадлежности ни к Свету, ни к Тьме. Только к себе. Габриэль не двинулся с места. Он смотрел ей вслед. Отвращение боролось в нем с чем-то другим. С опасным любопытством. С вызовом, который он не мог проигнорировать. И с леденящим осознанием: она не просто наслаждалась болью. Она предложила ему стать ее источником. Или... ее жертвой. Ее голод был реален. И он был направлен на него. — «Кто сломает первым?» — эхом отозвался ее вызов в его душе. И к ужасу Габриэля, в глубине его ангельского естества, воспитанного на праведном гневе, шевельнулся темный, запретный интерес. Интерес к игре, где ставка – его собственная чистота и ее темное наслаждение. Игра, которая могла кончиться только одним: чьей-то болью. И он уже не был уверен, чья боль привлечет ее больше.